Съедобно

Неделя — это долго, когда внутри тебя пустота. Семь дней Хэ Тянь прожил как в тумане. Серое небо за окном, серые коридоры школы, серые лица одноклассников, которые смотрят на него с таким выражением, будто он инопланетянин — слишком идеальный староста, слишком правильный отличник. Он улыбался учителям, кивал на переменах, терпеливо объяснял тупому омежке из параллели разницу между танка и хайку. А ночами он сидел на балконе, курил и смотрел вниз, на муравьиный город, и думал: а если прыгнуть? Сорок второй этаж, ветер в волосах — секунда, и всё. Но каждый раз не хватало то ли смелости, то ли глупости. Или просто желания. Цзянь И писал каждый день. Сначала в мессенджер: «Ты где пропал, мудила?», «Хэ, сука, ответь», «Мы с Чжэнси завтра идём в ту раменную возле метро, если ты не придёшь — я лично приду к тебе домой и солью вискарь в унитаз». Потом голосовые — тридцатисекундные тирады на тему того, что Тянь «высокомерная задница, которая думает, что мир вертится вокруг его идеально выглаженных брюк». Тянь слушал их по вечерам, улыбался уголком рта и не отвечал. Иногда просто писал: «Отъебись». И этого было достаточно Чжэнси молчал. Это было нормально. И вот сегодня — пятница, последний урок физкультура, и они договорились встретиться после школы. Тянь стоял у раздевалки, застегивая рубашку после душа, и чувствовал что-то, отдалённо похожее на… предвкушение? Нет. Скорее привычку. Ритуал. Цзянь И будет орать, Чжэнси — молчать, а Тянь будет делать вид, что ему насрать. И это почти работало. Он вышел из спортзала, поправил воротник, проверил телефон. Сообщений не было. Странно. Цзянь И обычно начинал звонить за пятнадцать минут до выхода, просто чтобы поторопить всех и пожаловаться, что он «подыхает от скуки». Тянь уже подходил к школьным воротам, мысленно прикидывая, куда пойти — в ту самую раменную или забить и почапать домой, — когда увидел толпу. Человек двадцать, не меньше. Зеваки,додики с раскрытыми ртами,ахуевшая знатно учительница с телефоном в руках, вызванная скорая с мигалками, которые красиво отражались в мелких лужицах, оставшихся после дождя. Белая машина с красной полосой стояла у самого тротуара, загораживая выезд со школьной парковки. Тянь остановился. Сердце ёкнуло — не от страха, от предчувствия. Он знал это чувство. Когда внутри всё сжимается в точку перед тем, как случится какая-нибудь поеботина. — Блядь, — выдохнул он,чуть ускоряя шаг. Он уже бежал, расталкивая локтями зевак, игнорируя возмущённое «эй, поосторожнее», пробиваясь сквозь плотную стену тел — и увидел. Чжэнси сидел,почти лежал на асфальте, прислонившись спиной к ограждению. Голова немного наклонена вбок, русые волосы слиплись на виске, и по щеке течёт тонкая струйка крови — не ручьём, но достаточно, чтобы белая футболка на плече стала бордовой. Его мутновато-голубые глаза были открыты, смотрели прямо перед собой, но в них не было ничего — ни боли, ни страха, только какая-то буддийская отстранённость, будто он наблюдал за происходящим со стороны. Рядом с его бедром валялся кирпич. Настоящий, красный, строительный кирпич. На углу — тёмное пятно. — Ахуеть, — сказал Тянь вслух, ни к кому не обращаясь. И в этот момент на него налетел Цзянь И. Он выскочил из толпы, как пробка из шампанского — светлые волосы растрёпаны, лицо мокрое от слёз, глаза красные и дикие, дыхание сбитое, рваное. Он вцепился в Тяня обеими руками, повис на шее, зарылся носом в воротник его рубашки, и затараторил — нечленораздельно, громко, всхлипывая на полуслове. — Тянь, Тянь, бля, он такой, я не знаю, он просто, этот рыжий ублюдок, он сказал, что встретимся, один на один, и я пошёл, я пошёл, правда, но Чжэнси меня увидел и тоже пошёл, но он сказал, что сам, а этот рыжий такой, такой, он ударил его, кирпичом, ты понимаешь, кирпичом, блядь, я думал, он его убьёт, у него кровь, смотри, у него кровь, Тянь, почему ты не пришёл раньше, почему тебя не было, ты бы помог, ты бы, ты же умеешь драться, ты… — И, — Тянь перебил его, отцепляя от себя, но несильно — так, чтобы не отпустить совсем. — Дыши. Медленно. Не сри в штаны. — Я не сру, я плачу, ебаный в рот, разница есть! — всхлипнул Цзянь И, но послушно сделал судорожный вдох. — Там этот рыжий… — Какой рыжий? — Да хуй знает какой! Рыжий, сука, высокий, глаза как у бешеной кошки — жёлтые, блядь, или оранжевые, я не помню, я вообще плохо помню, у меня трясётся всё, смотри, — он протянул дрожащие руки, пальцы ходили ходуном. — Он забил стрелку, сказал, что я ему должен, за то, что я его толкнул в столовой, я даже не помню, когда это было, вчера,может.. — На секунду чуть замолчал,прокашливаясь и снова завелся,сильнее чем прежде. — Да я вообще не умею драться! Ябы просто пришёл и, не знаю, поговорил, или высрал ему на ботинки, я бы что-нибудь придумал, но Чжэнси узнал, и сказал — «я сам». Сам, блядь! И пошёл туда. А этот рыжий пришёл всё таки,блять и они начали, и Чжэнси его сначала, вроде, даже уделал — С какой-то гордость заявил Цзянь,утирая соплю. — Там у рыжего губа разбита, я видел, но потом тот достал кирпич, откуда, нахуй, в школе кирпич? Откуда? Тянь слушал вполуха. Он смотрел на Чжэнси, который всё ещё сидел, не двигаясь, позволяя фельдшеру обрабатывать рану. Кровь уже почти остановилась. Сам кирпич выглядел так, будто его специально принесли — чистый, без пыли, свежий. — Рыжий, говоришь, — медленно протянул Тянь. — Ну да! — всхлипнул Цзянь И, всё ещё вися на нём. — Ты его знаешь? — Нет, — соврал Тянь. Он не знал имени, но лицо всплыло в памяти — однажды он видел этого парня в коридоре. Рыжая башка, наглый взгляд, походка вразвалочку. Кто-то из параллельного класса. Кажется, двоечник и драчун. — Ладно. С Чжэнси всё нормально? Ему не проломили башку? — Нет, говорят, царапина просто, голова крепкая, как у долбоёба, — Цзянь И шмыгнул носом и вытер лицо рукавом — грязным, со следами какой-то засохшей гадости. — Но он мне всё равно должен, понял? Я ему должен был морду набить, а он полез, герой ебаный. Я сейчас его сам убью, если он очухается. — Ты его убьёшь, — хмыкнул Тянь. — Ты даже муху не можешь убить. Ты её ловишь и выпускаешь на улицу, я видел. — Это была очень красивая муха! — возмутился Цзянь И, и это прозвучало так по-идиотски, что Тянь не сдержал короткой усмешки. Фельдшер закончил, наложил повязку, помог Чжэнси подняться. Тот встал медленно, слегка покачиваясь, но на ногах держался уверенно. На голове — белая марля, на лице — пятна засохшей крови, взгляд — мутноватый, но живой. Он посмотрел на Тяня. Кивнул. Обычным своим, спокойным кивком, как будто только что не сидел на асфальте с кирпичом рядом. — Привет, — сказал Чжэнси голосом, похожим на шум камней. — Ахуеть ты страшный, — сказал Тянь вместо приветствия. — Вылитый зомби из дешёвого ужастика. — Тебе нравится, — ровно ответил Чжэнси. Цзянь И захихикал сквозь слёзы — нервно, надрывно, с какими-то свистящими звуками. — Блядь, ну вы дебилы, — сказал он, вытирая глаза. — У Чжэнси кровь из башки, а вы шуточки шутите. Как у вас вообще мозги работают? — Никак, — ответили они хором. Переглянулись. Тянь усмехнулся — искренне, впервые за эту долбаную неделю. Скорая уехала через десять минут — фельдшер сказал, что госпитализация не нужна, просто обработать и наблюдать. Чжэнси сидел на лавочке у школьного крыльца, держал у виска холодный компресс из марли и смотрел в одну точку. Цзянь И всё ещё вздрагивал и периодически начинал заново: «Этот рыжий, он такой, он посмотрел на меня перед тем, как ударить, и сказал — «передай своему другу, что он сосёт». Представляешь? Он меня ударил, а я даже испугаться не успел, я просто офигел, что кто-то вообще может такое сделать, я думал, это только в новостях». Тянь слушал, курил, отгоняя дым от Чжэнси, чтобы не лез в рану. И в голове крутилось одно: рыжий из параллельного класса. Высокий. Драчун. Который пришёл на стрелку один, без подставы. Который ударил кирпичом, но не добил — просто оставил на асфальте и ушёл. «Интересный тип», — подумал Хэ Тянь и выбросил окурок в урну. Он ещё не знал, что этот «интересный тип» перевернёт его размеренную жизнь с ног на голову. Но это будет позже. А пока — пятница, слякоть, скорая уехала, Цзянь И плачет, Чжэнси молчит, и Тянь чувствует что-то, отдалённо напоминающее жизнь. — Короче, — сказал он, вставая. — Идём в раменную. Я угощаю. Чжэнси — лапшу, чтобы быстрее мозги отрастить. И — за всё, что ты там натворил. — Я ничего не натворял! — возмутился Чжэнси, и это было самое длинное предложение, которое он произнёс за последние три дня. — На тебе кирпич. Кровь. Ты натворил, — отрезал Тянь. — Цзянь И, прекрати реветь. И перестань хватать меня за задницу, я не твоя секс-игрушка. — А жалко, — шмыгнул носом Цзянь И, и его голос снова обрёл привычную задористую нотку. — Ты бы был лучшей игрушкой в моей коллекции. — В твоей коллекции только дохлые мухи и просроченные чипсы. — Это называется «фетиш», иди учи матчасть. Они пошли в сторону раменной — трое подростков под низким серым небом. Один с перевязанной головой, второй с красными глазами и соплями по всей роже, а третий — с вечной усталостью в серых глазах и сигаретой, припрятанной в рукав. А Тянь думал о рыжем. О том, какой он — этот двоечник с жёлтыми глазами и кирпичом в руке. О том, что в школе скоро начнётся разбирательство. О том, что, возможно, они ещё встретятся. «Хотя бы не скучно», — подумал он и ускорил шаг, потому что Цзянь И уже начал орать, что он «отстаёт, как старый дед на прогулке».