Рыцари уезжают в Питер

Сентябрьское утро ворвалось в комнату 302 без стука. Безжалостный солнечный луч прорезал пыльный воздух, упав прямо на лицо Кнайфа. Парню казалось, что его черепную коробку изнутри методично разбивают отбойным молотком. Но физическая боль от похмелья была ничем по сравнению с той глухой, свинцовой тяжестью, что мертвым грузом осела где-то в районе ребер. Кнайф лежал на боку, свернувшись его калачиком и уткнувшись носом в холодную стену. На нем было чужое, слишком большое серое худи собственная черная футболка с порванным воротом сейчас валялась бесформенной тряпкой под кроватью. Каждый сантиметр тела ныл. Горло горело, а на шее, если прикоснуться пальцами, отчетливо прощупывались болезненные следы чужих стальных пальцев. Дверь комнаты тихо скрипнула. Кнайф судорожно вздрогнул и сильнее натянул капюшон на глаза, сжимая кулаки до хруста в костях. Он молился, чтобы это был не он. — Кнайф? Ты живой там? — раздался шепот Курасана. Рыжий зашел в комнату на цыпочках, шурша пакетом из супермаркета. На его собственном лице красовался огромный пластырь, а глаза были полуприкрыты от дикой головной боли. — Чувак, ну ты и выдал вчера... Десять стаканов. Я думал, ты сдохнешь прямо на ковре. Кнайф не пошевелился. Он продолжал изображать труп. — Слышь, ты че, обиделся, что ли? — Курасан подошел ближе и бесцеремонно пнул ножку кровати Кнайфа. — Ладно тебе, кровать твоя. Я базарил со стеной вчера, она сказала, что ты честно выиграл. Я свои шмотки заберу на ту шконку у двери. Ты хоть скажи че-нибудь. Замазыч сказал, тебя Краткий до комнаты тащил. Он че, реально тебя не сдал коменде? С чего это наш малиновый принц такой добренький стал? Слово «Краткий» подействовало на Кнайфа как разряд тока. Он резко перевернулся на другой бок, вылезая из-под одеяла. Глаза парня были красными, под ними залегли глубокие тени, а губы были искусаны до крови. — Заткнись, Курасан, — голос Кнайфа прозвучал так, будто он наглотался битого стекла. — Заткнись и не произноси его имя. Никогда. Понял меня? Курасан даже отшатнулся от такой волны чистой, концентрированной ненависти. — Воу, полегче, рокер! Че ты скалишься? Я тебе вообще-то минералку принес, рыжий швырнул на постель бутылку холодной воды. Злой какой. Ладно, пойду к Замазычу, он там пытается составить план эвакуации от похмелья для всего этажа. Когда Курасан вышел, Кнайф со стоном сел на кровати. Он схватил бутылку, судорожно открутил крышку и начал пить крупными, жадными глотками, пока вода не полилась по подбородку, пачкая воротник худи. Ему нужно было смыть этот привкус. Смыть это утро. Смыть воспоминания о том, как замок на двери дважды щелкнул в темноте. Через час Кнайфу все же пришлось выйти. Пропускать пары на первой неделе было опасно, а оставаться в четырех стенах, где каждый угол напоминал о кошмаре, было еще невыносимее. Он натянул капюшон пониже, спрятал руки в карманы и поплелся по длинному переходу между жилым корпусом и учебным. Студенты заполонили коридоры. Они смеялись, обсуждали вчерашнюю вписку, делились сплетнями. Кнайф шелдоль стены, стараясь стать невидимкой. — Эй! Кнайф! Этот властный, бархатный голос заставил Кнайфа замереть на месте. Сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, паническом ритме. Из кабинета студсовета, придерживая тяжелую дубовую дверь, вышел И Краткий. На нем был строгий темно-синий костюм, белоснежная рубашка и идеально завязанный галстук. Он выглядел свежим, отдохнувшим и пугающе безупречным. Краткий сделал несколько шагов навстречу Кнайфу. Окружающие студенты тут же начали расступаться, здороваясь со старостой. Краткий снисходительно кивал им, но его малиновые глаза были намертво прикованы к бледной фигуре первокурсника. — Кнайф, зайди ко мне на минуту. Нужно подписать документы по заселению, громко, чтобы слышали остальные, —произнес Краткий. Кнайф поднял голову. В его взгляде смешались дикий страх и остатки яростной гордости. — Мне надо на пару, — процедил он, пытаясь пройти мимо. Краткий плавно, но решительно преградил ему путь, шагнув вплотную. Расстояние между ними сократилось до минимума. Кнайф почувствовал знакомый запах бергамота, и его едва не вывернуло наизнанку. Краткий наклонился к самому уху Кнайфа, так, что его теплое дыхание обожгло кожу. Коридорный шум мгновенно отступил. — Если ты сейчас же не зайдешь в кабинет, Кнайфик, — тихо, со стальной нитью в голосе прошептал Краткий, — я позабочусь о том, чтобы в твоем рюкзаке сегодня же нашли пакет с белым порошком. Твой отец, конечно, расстроится, когда тебя увезут в наручниках, а твоего рыжего сожителя выкинут из вуза за соучастие. Ты ведь этого не хочешь, правда? Шагай внутрь. Живо. Кнайф сжал зубы так, что они заскрипели. Ему хотелось ударить этот идеальный затылок, плюнуть в эти малиновые глаза, но он понимал Краткий не блефует. У этого ублюдка было достаточно власти, чтобы стереть его в порошок. Кнайф медленно переступил порог кабинета. Краткий зашел следом и закрыл дверь, отрезая их от внешнего мира. — Садись, — Краткий указал на кожаное кресло напротив своего массивного стола. Кнайф остался стоять, прижавшись спиной к двери. — Чего ты хочешь? — выплюнул Кнайф, глядя в пол. — Ты уже получил, что хотел. Что еще? Краткий прошел к столу, небрежно бросил на него папку и повернулся к парню. Его лицо приняло выражение фальшивой, леденящей заботы. — Я хочу, чтобы мы установили правила игры, — Краткий подошел ближе, протянул руку и кончиками пальцев коснулся капюшона Кнайфа, заставляя того вздрогнуть. — Вчерашнее останется между нами. Молчание золото, Кнайфик. Если хоть одна живая душа в этом университете узнает о том, что произошло в комнате 302... жизнь твоих друзей превратится в ад. Твоя милая подружка Лампочка вылетит отсюда с волчьим билетом. Брялок окажется за решеткой за какую-нибудь драку, которую я ей устрою. А ты... ты будешь умолять меня о повторении вчерашнего, просто чтобы я их не трогал. Ты меня понял? Кнайф почувствовал, как по щеке покатилась горячая слеза. Он быстро смахнул её рукавом, ненавидя себя за эту слабость. — Понял, — выдохнул он. — Вот и умница, — Краткий улыбнулся, и эта улыбка была самой жуткой вещью, которую Кнайф видел в жизни. — А теперь иди на занятия. И постарйся улыбаться. Тебе не идет эта кислая мина. Вторая половина дня застала Кнайфа в самом дальнем углу студенческого сквера. Он сидел на перевернутом деревянном ящике за старой теплицей, куда редко кто заглядывал. Голова все еще раскалывалась, а внутри была звенящая. пустая темнота. —тКнайф! Вот ты где! Мы тебя по всей территории ищем! Из-за кустов сирени выскочила Лампочка. На ней были забавные ярко-зеленые лосины и огромная футболка с принтом яичницы. Её светлые волосы торчали в разные стороны. За ней, тяжело отдуваясь и таща в руках огромную пластиковую миску, затянутую пищевой пленкой, шла Брялок. Капюшон «рыцаря» был хмуро натянут на лоб. — Кнайфик, ты почему не пришел на обед? — Лампочка подлетела к нему и бесцеремонно плюхнулась рядом прямо на траву. — Замазыч сказал, что ты вчера победил Курасана, но сегодня выглядишь так, будто тебя переехал трактор. Два раза. Туда и обратно! — Я в порядке, Лампочка. Оставьте меня в покое, — Кнайф отвернулся, глубже пряча лицо в воротник чужого худи. — Ага, конечно, в порядке он, — буркнула Брялок, с грохотом ставя миску прямо на колени Кнайфу. — Посмотри на себя, на тебе лица нет. Зеленый какой-то, как тухлый огурец. Короче, Лампочка тут устроила кулинарный террор на кухне общежития. Сказала, что это спасет твою грешную душу от похмелья. Ешь давай, а то она мне все уши прожужжала. Кнайф со скепсисом посмотрел на миску, сквозь пленку которой виднелось нечто абсолютно неопределенного цвета. — Что это? — подозрительно спросил он. — Это мое фирменное целебное зелье! гордо заявила Лампочка, всплеснув руками. — Рецепт древних тибетских студентов! Там внутри растворимый рамён со вкусом острой говядины, покрошенные мармеладные червячки для сладости, три пачки чипсов со вкусом краба для хруста и... секретный ингредиент! — Какой еще секретный ингредиент? — Кнайф невольно приподнял бровь. На секунду эта безумная атмосфера заставила его отвлечься от черных мыслей. — Немного рассола от огурцов, которые Замазыч хранил на случай апокалипсиса!— Лампочка победоносно заулыбалась.— Брялок помогала открывать банку ножом, правда, Брялочек? — Да, и чуть пальцы себе не отрезала из-за твоих гениальных идей, — проворчала Брялок, садясь на корточки рядом. Она внимательно, прищурившись, посмотрела на шею Кнайфа, где из-под воротника худи виднелся багровый след. — Слышь, Кнайф... А это че у тебя на шее? Курасан тебя так отделал вчера, что ли? Я этому рыжему придурку сейчас ноги переломаю. Кнайф похолодел. Он судорожно дернул воротник худи вверх, едва не перевернув миску с «целебным супом». — Нет! —слишком резко, почти испуганно выкрикнул он. — Это... это мы с Курасаном зацепились за вешалку, когда дрались за кровать. Все нормально. Не трогайте его. Брялок нахмурилась еще сильнее. Её внутренний радар справедливости явно уловил фальшь, но Лампочка в этот момент уже вовсю пыталась пропихнуть пластиковую ложку с рамёном и мармеладным червяком прямо Кнайфу в рот. — Ам! Кнайфик, делай ам! Анатолий (мой гусь) сказал, что если ты не съешь это, то у тебя отвалятся уши! Давай, за маму, за папу, за студгородок! Кнайф, зажмурившись, взял ложку и засунул эту адскую смесь в рот. Вкусовые рецепторы мгновенно объявили забастовку: это было одновременно остро, приторно-сладко, хрустело крабовыми чипсами и отдавало чесночным рассолом. Это было настолько ужасно, что Кнайф... впервые за этот долгий, кошмарный день тихо прыснул, едва не подавившись. — Ну как? — Лампочка с надеждой заглянула ему в глаза. — Чувствуешь, как магия рамёна возвращает тебя к жизни? — Это худшее, что я ел в жизни, Лампочка, — честно сказал Кнайф, но на его губах впервые появилась слабая, едва заметная улыбка. Брялок, глядя на них, лишь тяжело вздохнула и покачала головой: — Дурдом. Ладно, ешь свой клейстер, рокер. Но если этот рыжий или кто-то еще тебя обидит ты мне сразу говори. Мой кулак всегда готов к диалогу. Кнайф кивнул, продолжая ковырять ложкой в миске. Он смотрел на искренне улыбающуюся Лампочку, на суровую, но готовую защищать его Брялок, и внутри него крепла одна единственная мысль. Краткий прав. Молчание золото. Он будет молчать. Он вытерпит все, что угодно, лишь бы эти две дуры никогда не узнали, какой ад творится за закрытыми дверями этого университета.