Константа

Апрель, 1936 год. Приют имени Святого Вула.

      В апреле к ним вновь наведался фотограф. Каждый год один и тот же полноватый, вечно запыхавшийся джентльмен из благотворительного фонда суетился с треногой, сдувал пыль с объектива и бурчал себе под нос, устанавливая фокус. Мэри наблюдала за ним из тени, затаив дыхание. Ей всегда казалось, что такие хитроумные приборы должны быть куда компактнее… Сирот в приюте Святого Вула не фотографировали поодиночке, разве что в день выпуска. До тех пор они существовали лишь в списках — фамилиями на карточках и в гроссбухе. Но в этом апреле Мэри поняла: всё может быть иначе. Она уже месяц как изводила тетрадные листы, пытаясь сочинить убедительное письмо. Но кто поверит словам девочки из лондонского приюта? А вот фотография — совсем другое дело. Пока мистер Кортни с мальчиками перетаскивал лавки во двор для группового снимка, Мэри неслышно скользнула в спальню. Там, в ящике, под аккуратно сложенным платком, лежала вырезка из газеты — та самая, которую она берегла даже от взгляда Тома. Сжав листок, она направилась прямиком к кабинету миссис Коул. Та сидела за своим столом, сверяя что-то из большой книги — гроссбуха — с чуть мятыми бумажками. Такие она видела у возвращавшейся с рынка или лавок Марты. — Что тебе нужно, Мэри? — директриса оторвала взгляд от книги и нахмурилась, заметив ее. Не говоря ни слова, Мэри подошла и положила вырезку прямо поверх страницы, исписанной столбцами цифр. Взгляд женщины на миг упал на газетную вырезку. Миссис Коул медленно покачала головой. — Нет. Ваша фамилия достаточно обыденна, а имя — и вовсе самое обычное. Поверь мне, ты не первая, кто надеется найти в себе отрока достойной семьи. Но мы не можем… — Форма глаз, линия подбородка, волосы, — быстро перебила её Мэри. Она подняла газетный лист и держала его на уровне лица. — Мэм, всего одна фотография. И рекомендация. Пусть они увидят. Миссис Коул вздохнула и сняла пенсне. — Мэри, с тем же успехом ты могла бы написать Их Величеству. — Голос её был усталым, почти раздражённым. Но девочка не отступала. Она смотрела в лицо женщины с тем твёрдым выражением, которое редко встречается у детей. Миссис Коул выглядела измученной — под глазами залегли фиолетовые тени, щеки покрыла тонкая сосудистая сеточка, а в воздухе витал слабый запах джина. Мэри глубоко вдохнула, вцепившись взглядом в прозрачные, уставшие глаза. Она чувствовала тяжесть, раздражение и, если копнуть глубже, опасливую неприязнь. Все эти чувства, чужие и колючие, не задевали её по-настоящему. В них легко было утонуть, обжечься… или разжечь. Что-то внутри дрогнуло, откликнувшись. Эта женщина едва выносила их. Ей и правда было бы легче, не стань они её обузой. И стоило лишь подлить масла в этот огонь — шепнул внутренний голос. Мэри почти невольно откликнулась на зов, двинулась за наитием, как за ниточкой, ощущая, как по линии взгляда проникает глубже, едва касаясь чего-то невидимого. Мягкий обруч боли объял голову, но так было нужно. — Мэм… — тихо сказала Мэри, — мы вам не нравимся. Я это знаю. Это был бы шанс — для нас всех. Разве не стало бы проще, если бы нас забрали? — Не знаю, о чём ты говоришь, юная мисс, — холодно сказала директриса, ее взгляд, точно зачарованный, снова упал на вырезку. Она долго изучала фотографию и лицо Мэри. — Ты даже не знаешь, где они живут. Это уже походило на торг. — Литтл-Хэнглтон, поместье Реддлов, — выпалила Мэри, тут же нарвавшись на подозрительный прищур, — В статье было упоминание.. в телефонном справочнике они есть. — Что ты от меня хочешь, девочка? — миссис Коул откинулась на спинку кресла, — Фотографию, чтобы обрадованные родственники подивились фамильному сходству и примчались в Лондон? В голосе её звучала насмешка, но Мэри не отвела взгляда. — И рекомендацию. Наступила тишина. Миссис Коул на миг закрыла глаза. Потом поднялась из-за стола и повернулась к окну. Поправила штору, словно оттягивая момент, когда придется посмотреть на на упрямую воспитанницу. — Чудесно, — сказала она наконец сухо. — Но если никто не откликнется, ты оставишь эти детские фантазии. Слышишь, Мэри? — Конечно, мэм. — Вежливо улыбнулась. И выбежала из кабинета миссис Коул, прижимая платок к носу.       Том, разумеется, не поверил её корявому объяснению о том, что снимки понадобились миссис Коул для отчётности, якобы в надежде пристроить двух способных сирот в достойную семью. Он лишь приподнял бровь, но спорить не стал. Вежливо улыбаясь фотографу, позволил переставлять себя ради лучшего ракурса, словно руководствуясь старым добрым принципом: «дают — бери». Плотные карточки с их изображением оказались на руках у Мэри в первых числах мая. Рекомендательное письмо, написанное летящим почерком миссис Холли, и сухая выписка с острыми буквами миссис Коул — и того раньше. Одну из фотографий Мэри вручила Тому. Он хмыкнул, заметил, что вживую куда симпатичнее, а здесь получился каким-то мрачным, и тем не менее, аккуратно подписал год в уголке и спрятал карточку куда-то вглубь своего ящика стола. О своей затее связаться с Реддлами она решила не рассказывать. Том воспринял бы ее попытки найти родню с той угрюмой гордостью, что всегда подстерегала его при малейшем намёке на жалость, а не получи они ответа — был бы глубоко уязвлён. Селить в его душу росток надежды, который, быть может, никогда не даст плодов, Мэри не хотела. Если у неё и вправду что-то выйдет — тогда и расскажет. Над письмом она размышляла долго. Выпросив у миссис Холли тоненькое пособие по этикету и правилам ведения переписки, Мэри перелистывала его по вечерам, водя пальцем по образцовым фразам и мысленно прикидывая, что могло бы подойти. Писать самому Тому Реддлу-старшему — бессмысленно, он скорее сожжет письмо, чем прочитает. О его родителях Мэри не знала ничего, кроме имени и фамилии. Но, уповая на природную склонность женщин к сентиментальности, она выбрала своей адресаткой Мэри Реддл — она и сама открыла бы письмо адресованное «себе». Здесь ее невзрачное имя могло сослужить добрую службу. Плотный белый конверт был занесен на почту мистером Кортни. Седой джентльмен отмахнулся от попытки вручить ему пару пенсов на марки и растрепал гладко зачесанные волосы Мэри большой рукой. Мэри сочла это странным — но покуда удалось сберечь и без того маленькие деньги, осталась довольна. Оставалось ждать ответа.       Середина мая ознаменовалась фырчащим автобусом, торопливыми сборами и гомоном разбуженных ещё до зари детей. Воспитанников приюта Святого Вула повезли к морю — «на воздух», как с одобрением говорила миссис Олсон, — в рамках ежегодной оздоровительной поездки. Автобус долго карабкался вверх, дрожа всеми своими ржавыми болтами. Ферма, куда они направлялись, стояла на высоком каменистом берегу, обдуваемом солёным ветром. Вокруг — пологие холмы, редкие деревья, и бескрайнее, колючее в своей красоте море. Дети расселись на зеленом лугу, играли, прыгали на скакалке под надзором Марты и миссис Олсон. Старшие помогали на ферме, в надежде получить пару шиллингов. Том и Мэри держались в стороне, усевшись на нагретый солнцем камень. Том, разумеется, читал, а Мэри глядела в сторону пыльной дороги, по которой прибыл автобус. Ее снедало волнение — вдруг ответное письмо придет, пока они будут здесь? А если кто-то решит заявиться лично? Приходилось говорить себе, что эти вещи вне ее контроля, и занимать себя вышивкой.

***

— Мэри, я хочу кое-что попробовать, — на третий день их пребывания на ферме заявил Том. В маловатой рубашке с засученными рукавами он стоял недалеко от края уступа, подставив лицо морскому ветру. — Что же? — В задумки брат вмешивал ее редко, еще реже — делился своими идеями. — Наша особенность, — прошептал Том почти нежно, и ей пришлось сделать шаг ближе, чтобы расслышать: — Я, кажется, понял что могу делать нечто совершенно.. — Невозможное? — предположила Мэри. Том кивнул. — Я могу узнать, что человек собирается сделать, — вдохновенно проговорил Том, — И я могу вмешаться. Заставить его поступить по-своему. Он глядел на нее радостно, точно мальчик, нашедший редкий, блестящий камешек в пыли и показывающий его сестре. Синие глаза казались на удивление светлыми. — Не только людей, — догадалась Мэри, заправляя за ухо прядку, которую трепал ветер. — Кролик Билли? Он кивнул, вновь уставившись на сверкающую под солнцем морскую гладь. — Мы должны этому научиться, чтобы никто больше не посмел угрожать. — Уверенно заявил брат, — Кого тебе не жалко? Мэри хлопнула глазами от неожиданности. Взглянула на веселого Тома — и не увидела в нём ни жестокости, ни злобы. Его восторг был почти детским, искренним. Он не хотел мучить. Он желал попробовать новый инструмент, точно мальчик, впервые получивший молоток и гвозди. Воодушевление и азарт, яркие нотки любопытства – все это заполнило вдруг Мэри, летя щедрыми волнами от Тома. И это было странно — ощущать. Сколько себя помнила, Мэри удивлялась: почему другие плачут, когда им не больно, и хохочут, когда весело? Почему Лилли из младшей группы каждый раз бросается обнимать миссис Олсон, а старшие девочки не могут спать, если кто-то сказал им грубость? Почему она смотрит на всё это, как через стекло — будто касается чужого, не своего? Почему они так на все реагируют? Почему не могут быть просто спокойными? Она наблюдала за другими, как ученый за существами в аквариуме. Она знала — как устроена грусть, и что делать, если кто-то смеётся, но сама почти не испытывала ни первого, ни второго. Почти — потому что в последнее время она их впитывала. Чужие чувства. Они наполняли её — как вода наполняет кувшин. Мягко, текуче, порой раздражающе. Иногда чужая радость, иногда страх, усталость, тепло, гнев. Словно её собственный разум был кристально чист, а эти ощущения заходили в него как в дом с распахнутой дверью. И Том… Том был единственным, кто откликался в ней иначе. Она начала за него бояться, интересоваться, радоваться за его успехи. Ее волосы удерживал подаренный им гребень. А сейчас он смотрел своими сощуренными от ярких лучей глазами и ждал ответа. — Эми Бенсон, — помедлив, ответила Мэри, и соврала: — она порвала обложку книги, что одолжила мне миссис Холли. — Денни, — поделился в ответ Том, — Значит, возьмем двоих. Посмотри вниз.. вон у тех камней. Мэри глянула вниз, где море разбивалось о скалы, заливая белой пеной. — …я наблюдал за морем, — указал пальцем Том, — и увидел, что в отлив там что-то… похоже на проход. Как думаешь, там пещера? Согретая закатным солнцем, Мэри все равно вздрогнула. Её кожа всё ещё хранила дневное тепло, но внутри будто прошёл холодок. Она подняла взгляд. Том стоял рядом, в профиль к ней, и казался на миг не братом, а картинкой из иллюстрации — мальчишкой с правильным профилем, тонким, как резьба по кости. Чёткий подбородок, ровный лоб, прищуренные глаза под стрелами ресниц. Он был слишком красив для ребёнка. Словно природа вложила в него нечто лишнее — остроту, от которой хотелось отвести взгляд. Мэри вдруг подумала: всё идёт своим чередом. Она могла бы не появиться в этом мире — и Том бы всё равно стоял на этом холме, у моря, всё так же наблюдал бы за приливами и отливами, заметил бы пещеры в скалах. Ведь был тот мальчик, Денни, лопоухий болван с подвижным лицом, что первым пожаловался на Тома, когда того, промокшего до нитки, втащили в столовую после падения в реку. Она нахмурилась. А если бы её не было? Том всё равно же выбрал бы ту девочку — Эми? Просто чтобы проверить, сработают ли его способности и на мальчиках, и на девочках? Мэри прикусила губу. Всё шло своим чередом, но не значит — без неё. Он говорил с ней. И делился. — Может, и пещера, — Мэри глянула на узкий зев затопленной приливом пещеры, — Денни боится воды, знаешь же? Том кивнул. Мэри догадалась: он хотел проверить, пересилит ли его сила страх мальчика перед морем. Насколько она помнила, никто не умер в книге… а Том в любом случае сумеет узнать то, что вознамерился. Но откажись она — сделает это тайком. Она кивнула. Эми, в довесок к раздражающему чувству зависти, что окутывало Мэри каждый раз, как девочка оказывалась рядом, была нервной особой — много злилась, кричала, громко смеялась. Быть может, что-то понять о своем отличии от других, сможет и она?

***

      Мягкое майское солнце скользило по безупречно накрахмаленной скатерти, пробегало по позолоченному краю чайного сервиза и терялось в ритме неспешного шуршания газетной бумаги. Мистер Томас Реддл сидел в своей привычной позе: прямая спина, больная нога на колене другой, серебристо-серый утренний костюм безупречно выглажен, газета развернута до раздела «Политический вестник». Он бросал рассеянные взгляды на строки, не отрываясь от утреннего чая. Напротив — его супруга, миссис Мередит Реддл, в светлом шелковом халате и с идеально уложенными локонами, аккуратно намазывала масло на тост. Их сын, как и всегда летом, пропадал в Лондоне, так что за длинным столом сидело лишь двое. Стук шагов лакея, серебристое подношение подноса — и почта оказалась на столе: стопка писем для него и пара карточек, адресованных ей. Всё как обычно. — Благодарю, Джордж, — кивнула миссис Реддл и начала раскладывать письма по привычке: садоводческое общество, лондонская благотворительная ярмарка, ответ от кузины Роузвелл… И вдруг — остановилась. — Это что, шутка? — произнесла она с едва уловимым смешком, вертя в руках конверт с занятной надписью:

«Кому: М-с Мэри Реддл,

Поместье Реддл, Литтл-Хэнглтон, Нью-Йоркшир

От: Мэри Реддл,

приют Святого Вула, Лондон»

— Розыгрыш? — флегматично уточнил мистер Реддл, читая по диагонали о нарастании политического кризиса в Испании, столкновениями между левыми и правыми силами. Миссис Реддл вооружилась ножиком для писем, вскрывая пухлый конверт. И в тот же миг — изнутри выпала фотография. Она ударилась о тарелку и скользнула к белоснежной скатерти. На ней — два ребёнка. Мальчик с внимательным, слишком взрослым взглядом и миловидная девочка. Оба в бедненьких, но чистых вещах, оба — почти незнакомы. Почти. — Дорогой… — прошептала она, рука, державшая письмо, едва заметно дрожала. — Том, взгляни. — Что там? — он оторвался от газеты и протянул руку, но супруга не отдала снимок сразу — только показала. С черно-белой фотографии на мистера Реддла глядела копия его сына. Тишина, повисшая в столовой зале, была почти удушающей. В окне шелестел легкий весенний ветер, но внутри казалось, будто воздух застыл. Только тонкий звон фарфора нарушил напряжение — мистер Реддл опустил чашку на блюдце. — Мэри, я не думаю, что… — начал он, но оборвал себя, будто сам не был уверен, что хотел сказать. — Том, могла ли… — произнесла она в то же мгновение и, встретившись с взглядом мужа, умолкла. На несколько секунд воцарилась неловкая, тяжёлая пауза. Седые брови мистера Реддла сошлись у переносицы, взгляд стал колючим, обеспокоенным. Пальцы миссис Реддл дрожали, не отпуская письмо, будто в нем таился некий ключ к давно погребённой тайне. Давнему позору, теме, что они не поднимали долгие десять лет. Наконец, Мередит, почти не размыкая губ, прошептала: — Могли ли у… той женщины… быть дети? Вопрос прозвучал кощунством в их светлом размеренном утре.