Константа

Июнь, 1936 год. Йоркшир.

Серебристо-голубой паровоз мчался по просторам Йоркшира, минуя фермы, сверкающие верхушки церквей и видные на горизонте трубы городских фабрик, дым которых поднимался к небу. Мэри с Томом сидели в купе первого класса, напротив них читал газету пожилой мужчина, мистер Эдвин Хаксли, чье положение в доме Реддлов осталось для них загадкой. Дружелюбный джентльмен порой отрывался от газеты и кратко пояснял, где они проезжают — ни Том, ни Мэри никогда не удалялись от Лондона настолько далеко. По другую сторону купе расположилась мадам Реддл, которую занимала разговором миссис О’Коннел. С полудня, когда они прибыли на перрон Кинг-Кросса и отпустили водителя, уже минуло четыре часа. Они успели восхититься представительным вагоном: темное полированное дерево столов и мебели, мягкий вельвет не истертых сидений, услужливостью проводника в новенькой форме. А также отобедать в вагоне-ресторане под внимательным взглядом светлых глаз мадам Реддл — вот где пригодилось умение правильно держать нож с вилкой. Таких изящных белых скатертей, сложной сервировки и сытных блюд Мэри на своем веку еще не видела. Однако спокойно насладиться едой было сложно: Мэри казалось, что взгляды всех скрестились на ней, так и желая ловить на ошибке. Том тоже не чувствовал себя в своей тарелке: его прямая, точно палку проглотил, спина была напряженной. Обед был сытным, чай — крепким и даже со вкусом чая, десерт — невероятно сладким. Миссис О’Коннел и мистер Хаксли обедали за другим столом, вместе со слугами остальных пассажиров, которых здесь оказалось не так, чтоб много. Убеленные сединами джентльмены, изящно восседающие дамы, тихие, чистенькие дети, — вагон ресторан оставил двоякое впечатление о себе. Стоило им возвратиться, Том плюхнулся у окна, и, подперев щеку, уставился на пролетающие мимо поля. Мистер Хаксли еще не вернулся, а значит, у них было время на передышку. Мэри тоже уставилась в окно. Солнце постепенно тянулось к закату, и скоро уже должен был показаться Лидс — на его вокзале им предстояло пересесть на местный поезд, как пояснил мистер Хаксли. Отчего-то вся уверенность — ее неотъемлемый столп в приюте, — испарилась, стоило сесть в черный кэб. Чужие взрослые, величественная мадам Реддл, что поприветствовала их на вокзале, а потом разве что обмолвилась парой фраз за столом, дружелюбный попутчик, который уделял больше внимания газете. Старинная поговорка, что детей должно быть видно, но не слышно, кажется, обрела смысл. И все равно Мэри ожидала большего участия от окружающих людей: сейчас она как никогда ощутила себя ребенком, за которого решают, что ей надеть, что она будет есть, куда сесть, когда говорить, а когда молчать. Поезд летел сквозь зелень лета, косое солнце выглядывало из-за туч, заливая покачивающийся вагон золотом, но Мэри не удавалось найти в этом спокойствия. — Чего удумала? — неожиданно спросил Том. — Лицо такое, будто тебе подсунули лимон вместо пудинга. Мэри пожала плечами. Делиться мыслями совсем не хотелось. — Что, ждала иного? — с усмешкой заявил Том, откидываясь на спинку сидения. — Так заметно? — Я тебя знаю, — он скрестил руки на груди, — Это твое лицо «все мне должны, но почему-то еще не осознали». Мэри рассмеялась и покачала головой: — Не может быть настолько плохо. — О, еще как может, — охотно отозвался Том, — та мина преследует меня с детства… Но ты всерьез ожидала, смена надзирателя что-то поменяет? — Том! — тихо одернула его Мэри. — Ты же понимаешь… нас могут услыша— — Что — «Том»? Сидишь здесь, нагоняешь мрак на весь вагон, — он повел рукой в воздухе, точно разгоняя клубы дыма, — Чем недовольна? Тем, что новообретенная мать нашего отца — человека, который девять лет не пытался нас найти — не спешит с причитаниями? Она и не будет. Мэри моргнула. Прямолинейность Тома выбивала из колеи. — Но… разве ты бы не поговорил бы? — Они обсуждают погоду, роман короля Эдуарда и марш какого-то Мосли, — фыркнул Том, — Мы живы, одеты, накормлены. Нас везут в новый дом, где будут слуги, хорошая еда, и, вероятно, толковый учитель, что не будет пережевывать одну и ту же тему ради идиотов. Том наклонился вперед; в глазах его светилась уверенность, и толики которой не было в Мэри. — Да, пока они не осознают глубину их долга перед нами, — сказал он негромко. — Считают, что мы должны быть благодарны. Я заставлю их с нами считаться, Мэри… В дверях показался мистер Хаксли. Том заметил и наклонился к ней, быстро шепча: — Выбрось из головы сказки о заботе и добродетели, — брат быстро сжал ее ладонь, — Все это со временем будет нашим. А пока улыбайся и веди себя, как примерная девочка… От уверенности в его тоне Мэри пробили мурашки. — Секретничаем, юные господа? — бодрый голос мистера Хаксли заставил Тома моментально отстраниться. Мэри поспешила подняться и пересеть, уступив полноватому джентльмену его прежнее место. — Мэри рассказывала, как ей понравился шоколадный пудинг, — безмятежно сообщил Том. Мэри опустила глаза. Притворяться смущенной не пришлось — ощущение было настоящее. Том только что отчитал её как маленькую. И в сущности был прав: мадам Реддл вполне могла считать, что само их «усыновление» и есть вершина милосердия. Взрослые редко интересовались переживаниями детей… по крайней мере, в этом веке. Она застыла. В этом веке? Мэри стиснула пальцы. Она смотрела прямо перед собой, не моргая. Слышала, как Том что-то рассказывает мистеру Хаксли, слышала шаги миссис О’Коннел, пришедшей сказать, что они скоро прибудут в Лидс… В каком этом веке? В прежние времена всё было куда хуже: дети умирали, работали, сколько хватало сил, редко получали образование. И всё же… откуда в ней это настойчивое чувство, что с ними обращаются неправильно? Почему она уверена, что это неправильно? Голова начала саднить — Том взял ее за руку, заставляя разжать стиснутые добела пальцы. Оказывается, поезд уже прибыл в Лидс.

***

Дверь в крыло слуг резко распахнулась, и по коридору пронесся молоденький лакей — взъерошенный, запыхавшийся. Он едва не налетел на столовую горничную, но, удержав равновесие, выпалил: — Машина идёт со стороны Литтл Хэнглтона! Минут через десять будут у ворот! Слуги, оторванные от еды, подняли головы почти синхронно. — Значит, правда… — протянула горничная, вытирая руки о фартук. — Леди Мэри везет детей господина Тома. — А скольких? — Говорилось, что двух. Никогда в роду Реддлов близнецов не было, ох, не к добру знак. — Близнецы — это не страшно, — спокойно заметил дворецкий, утирая уголки рта, — Но приютские ведь. Небось диковатые, глазёнки бешеные, столовых приборов не знают… — Ладно-то там с серебром, — пробормотала повариха. — Их мать помните? Та самая.. дочь безбожника Гонта. Шепоток сразу притих. Не всякий работал на Реддлов десять лет тому назад, а потому многие любопытные лица обратились к поварихе. Та перекрестилась, прежде чем заговорить. — Ох, и дурнушка была… — протянула кухарка, — Косые глаза, как у сонной кошки. И косичка… тонкая, редкая, с палец всего. Всё ходила сгорбленная, ведьма-ведьмой. — Хотела бы я взглянуть на её отпрысков, — пробормотала одна из горничных. — Если уродство передается… — Тише! — шикнула на всех главная горничная, миссис Харлоу, появившись из-за угла. — Мне ваши гадания ни к чему. Комнаты готовы? — Почти, миссис Харлоу, — пискнула младшая горничная. — «Почти» меня не устраивает. Постели застелены? Камин в малой гостевой растоплен? Ванная прогрета? — Затем, не дожидаясь ответа, добавила: — Живо проверили! Леди Мередит не любит ленивых слуг, и уж тем более не потерпит, чтобы дети ночевали в холоде. Камердинер, солидный мистер Браун с серебристой щетиной, уже застегивал жилет. — Я уведомлю сэра Томаса, — произнёс он сухо и исчез в сторону господского крыла, где хозяин любил коротать поздний вечер за бумагами или газетой. А внизу, около парадного крыльца, жизнь закипела особенно. Через большие окна виднелась длинная подъездная аллея, тянущаяся от тяжелых кованых ворот. За теми угадывалась в сумерках дорога, ведущая от деревни, — на ней мелькал желтоватый свет фар. Поместье Реддлов высилось над землей всем своим привычным величием: белые стены, чуть позелененные дождями, широкое крыльцо с четырьмя каменными ступенями, высокие, светящиеся теплым светом окна. Слуги высыпали к крыльцу, занимая свои места — миссис Харлоу поменяла двух горничных местами и придирчиво поправила лацкан пиджака лакея. — Слышу мотор, — сказал кто-то. — Едут… едут… Машина всплыла из-за холма, и фары полоснули по подъездной аллее так ярко, что слугам пришлось прищуриться. Колеса шуршали по гравию всё громче, пока автомобиль не взял плавный круг и не остановился у самого крыльца. Лакей уже стоял на нижней ступени, и, едва мотор стих, он шагнул вперед и поспешно распахнул дверцу. Вопреки обычному, леди Мэри сидела впереди, что чуть не вызвало заминку. Оперевшись на поданную ладонь в белоснежной перчатке, хозяйка поместья вышла из машины и обернулась. Следом из автомобиля выросла сухая фигура миссис О’Коннел, и слуги вытянули шеи, разглядывая маленькие силуэты за ней. Миссис О’Коннел слегка подтолкнула обоих вперёд — выводя их под полосы света, падающие из высоких окон холла. — Добро пожаловать в поместье Реддл, — сказала леди Мэри, обернувшись, — Отныне — ваш дом. Перед крыльцом застыли мальчик и девочка — похожие так сильно, что счел их близнецами бы даже слепой. Мальчик с задранным подбородком и девочка, что распахнутыми светлыми глазами старалась разом охватить и дом, и людей. — Миссис Харлоу, — обратилась мадам Реддл к старшей горничной, — Отведите детей отдохнуть и подготовиться к ужину. — Конечно, мадам, — миссис Харлоу кивнула и улыбнулась двоим отпрыскам семьи Реддл. Дети были просто детьми, что бы там ни шептали слуги.

***

Их вела по коридорам молодая горничная, приставленная миссис Харлоу — Энн. Она ласково поинтересовалась, как прошла поездка, обещала показать всё, что понадобится, и много улыбалась. У нее были рыже-русые волосы, собранные под чепец, и большие передние зубы, показывающиеся каждый раз, когда она открывала рот. Перед двумя комнатами их разделили — лакей, таскающий их перевязанный бечевкой саквояж, остался с Томом, а Энн услужливо открыла перед ней дверь. Мэри на мгновение обернулась, но Том молча мотнул головой, мол, иди, и та последовала за горничной. — Никто не знал ваших размеров, юная мисс, — щебетала Энн, — пришлось купить несколько платьев прямо в Литтл Хэнглтоне, но они на первое время, потом вам обязательно сошьют лучше! О, вы ведь проезжали Литтл Хэнглтон? Там чудесная церковь, вы обязательно увидите её в воскресенье. Позвольте ваши туфли, у нас здесь есть пара получше… вот, примерьте… От её бесконечного говора у Мэри довольно быстро закружилась голова. Казалось, Энн была везде — и у шкафа, и у кровати, и рядом, чтобы помочь снять платье. Мэри бы и не стала переодеваться так скоро: вещь почти не помялась. Но горничная явно была другого мнения. Когда ее усадили перед большим зеркалом, и ловкие пальцы Энн стали расплетать порядком уставшую за день косу, Мэри тихо выдохнула. Интересно, их оставят одних хоть к вечеру? Стул у туалетного столика оказался чересчур высоким, а выданные тапочки — слишком широкими: с ноги то и дело пытались соскользнуть. — Юный господин Том так похож на господина Тома, — оживлённо продолжала Энн, расчесывая Мэри волосы, — Просто удивительно! В гостиной есть портрет молодого господина Тома… ну, то есть не вашего брата, а его отца. Словно с него и писали юного господина Тома. Как же это всё теперь будет называться… сэр Томас, молодой господин Том и юный господин Том? Личико Энн приняло забавное задумчивое выражение, и Мэри даже улыбнулась — она уже давно запуталась в этих «господинах Томах». — Ой, вы разумеется, тоже весьма похожи, — поправила вдруг себя Энн, видимо, посчитав, что ее обидела, — Правда как по мне у вас овал лица леди Мэри. Интересно, ваша мать была такой же красавицей? — Жаль, что ее не спросить, — пожала она плечом. — Она вас бросила, мисс? — Нет, — Мэри встретила взгляд Энн через зеркало, — Умерла.