Возьми меня на борт, Капитан!

***

«Молод и пьян… Возьми меня на борт, капитан! Я мешать не стану, Всё по уставу, всё по своим местам!»       Кто бы мог подумать, что строчки этой бродячей песни однажды обернутся настоящей мольбой о спасении. Что после полугода в море, почти не ступая на сушу, можно повстречать посреди открытого океана тонущего пирата — предателя собственной команды, молящего о пощаде. Что юный капитан обнаружит его связанным, безоружным и совершенно беспомощным, что поначалу сыграло только на руку: Олежа не собирался доверять морскому разбойнику, зная, что при первой же возможности тот пустит в ход клинок или обманом обчистит трюмы. Но рано или поздно эти янтарные глаза, эта пиратская шляпа на макушке — теперь всего лишь реквизит, насмешка над былой славой — западут в душу так глубоко, что не выцарапать. Что каждое случайное прикосновение, щелчок по носу в шутку, громкое «юнга», обращённое к капитану торгового флота — человеку, который никогда не терпел панибратства, — заставят сердце трепетать, а глаза искать Антона в каждую свободную секунду.       Влюбиться в пирата? Глупость. Стыд. Позор для капитана. Позор для любого, кто носит мундир торгового флота. Позор для такого уважаемого человека, как Олежа Душнов. Но он уже ничего не мог с собой поделать: сколько бы ни пытался спрятать это чувство, взгляд выдавал всё — сверкающий, влюблённый, по-мальчишески глупый, до дрожащих пальцев, до красных ушей. И Душнову становилось стыдно за самого себя.       И вот очередной ясный день пути по Балтийскому морю. Сегодня оно спокойно, как стекло. Вокруг — свежесть и та особая лёгкость, какая бывает только в открытом море, когда ветер дует ровно, а горизонт чист. Привычный запах водорослей и хвои наполняет грудь, придаёт сил держать курс дальше. Над кораблём кружат голодные чайки, пронзительно кричат, а вдалеке виднеется чужое судно — идёт встречным курсом, сигналит из пушки, предупреждая о манёвре. Чёрные брюки юного капитана развеваются на ветру, как и синий флотский галстук, завязанный поверх форменного кителя. На макушке — белая бескозырка с двумя чёрными лентами сзади; они тоже послушно тянутся по ветру. Руки уверенно держат штурвал, пальцы привычно сжимают полированное дерево, глаза смотрят только вперёд.       Но иногда они отвлекаются на Антона. Тот от скуки и праздного любопытства болтает с Олежей, облокотившись о фальшборт и медленно пританцовывая на месте — будто сам ветер его раскачивает.       — Антон, упадёшь ведь! — взволнованно бросает Олежа, краем глаза замечая, как опасно тот наклоняется. — Я тебя второй раз вылавливать не собираюсь.       — Жаль, юнга, — тянет Антон, откидываясь назад и держась за планшир одними пальцами, почти вываливаясь за борт. — Мне так нравится быть спасённым тобо-ой, — он нарочно растягивает гласные, будто пробует их на вкус, а затем выпрямляется, перегибается через перила ближе к Олеже и продолжает вполголоса: — Неужто не нравится быть моим героем, малыш?       — Не нравится только то, что от тебя потом три дня минимум водорослями несёт, — Душнов усмехается, мягко поворачивает штурвал вправо, сверяясь с компасом. — Тем более я не большой фанат рыбной ловли.       — Моряк — и не любит рыбалку? — Антон притворно хмурится, не веря своим ушам. — Странный ты капитан.       — А ты пират — ни крюка вместо правой руки, ни какаду на плече, — Олежа пожимает плечами, пряча улыбку.       — Зато у меня есть шляпа, — Звездочкин снимает её с театральным поклоном, а затем водружает обратно — чуть набок, по-разбойничьи.       — А у меня говорящий попугай, пропахший водорослями и сырой рыбой, — парирует Олежа. — Без какого-либо инстинкта самосохранения.       — Ну не ворчи, рыбка моя-я, — Звездочкин щёлкает его по носу — легко, почти ласково.       Олежа морщится от неожиданности. Он недолюбливает этот жест — слишком фамильярный, слишком детский, — и Антон это отлично знает. Но продолжает проявлять свою привязанность именно так: через дразнилки и лёгкое нахальство, которое никто больше на корабле не смеет себе позволить. Ни один из экипажа не подойдёт к капитану так близко, не окажется рядом на таком опасном расстоянии. Только Звездочкину позволено.       Душнов молчит. Делает вид, что ничего не заметил. Но через секунду чувствует, как Антон обнимает его со спины — приятно, тепло, невесомо — и целует в висок. Раньше он целовал в шею, бессовестно оставлял багровые следы на тонкой коже, пока не услышит тихий сорвавшийся вздох. А потом отстранялся и шептал на ухо всё, что взбредёт в голову — любую пошлость, любую фразу, от которой пульс капитана подскакивал так, что пират улыбался ещё шире и продолжал, пока Олежа не начинал ругаться в голос. Но сейчас — не до того. Сейчас хочется просто тепла. Просто показать, не пряча за усмешкой, что он любит. По-настоящему. Без игр.       — Я же люблю тебя, — тихо говорит Антон.       — Выкину тебя за борт, Звездочкин, — с усмешкой отвечает Душнов и качает головой. — Нельзя так бессовестно отвлекать людей от вахты.       — Льзя, — парирует Антон и кладёт голову ему на плечо. Большая шляпа мешает — краем лезет Олеже в щёку, — но Душнов не говорит ни слова. Главное — он рядом. Главное — сейчас всё хорошо. Тишина, лёгкий плеск волн, и он не плывёт за бортом, связанный и беспомощный, как в день их первой встречи.       Странные мысли, правда? Для кого-то — да. Для Душнова они уже стали обыденными. Привычными. Потому что каждый раз, когда они вспоминают историю своего знакомства — пирата, попавшего в лапы моряка, — обоим становится смешно. Почти нелепо. Как такое вообще могло случиться? «Я брал себе женщин красивых, умелых, притом И от них избавлялся легко — не подкатывал к горлу ком. А такую, как ты, — не в постель, не в приличный дом. Ты стоишь обнажённо-честная, как свеженький перелом».       Антон провёл в море долгие годы. Столько людей взял в плен — включая женщин: красивых, умных, статных, богатых. Всех убил. Всех заложниц сбросил за борт — в чёрную воду, в солёную тьму, — и ни разу не вздрогнул. Ни разу не пожалел. Но когда увидел Олежу — того, кто протянул ему руку помощи в первый же миг, что-то внутри перемкнуло. Щёлкнуло — и выключилось.       Как он развязывал верёвки — осторожно, почти боязливо. Как оказывал первую помощь — неумело, но с таким старанием, будто от этого зависела его собственная жизнь. Как уложил в свою капитанскую каюту, постелил чистую простыню, а сам ушёл на ночную вахту, не сомкнув глаз. Как ругался с собственной командой, которая требовала выбросить пирата за борт, как положено — настаивал, кричал, доказывал до хрипоты, что Антон останется. Что у него есть шанс измениться. Что его ещё можно спасти.       И почему-то после такой искренней, почти детской веры Звездочкин перестал хотеть грабить. Перестал хотеть убивать. Перестал получать удовольствие от страха в чужих глазах. Потому что появился кто-то, кто в него верит. Кто смотрит не как на чудовище, а как на человека, который просто сбился с пути. И потерять эту веру оказалось страшнее, чем любой шторм.       Антон смотрит на Олежу. На его серьёзный профиль, на взгляд, устремлённый только вперёд — в туманную неизвестность, в сплошное море, где не видно ни суши, ни чужих парусов. На его руки — тонкие, длинные пальцы крепко держат штурвал, корабль слушается каждого движения. По карте, закреплённой на нактоузе, до поворота остаётся ещё четверть часа.       — Теперь можно? — тихо спрашивает Антон.       — Что — можно? — Олежа наконец поворачивает голову, встречается с ним взглядом.       — Бессовестно отвлечь тебя от работы.       Он берёт его за подбородок — нежно, почти благоговейно. Олежа не отстраняется. Лишь усмехается и театрально закатывает глаза, позволяя себя вести.       Антон прикасается к его губам — жадно, глубоко, так, как любит всегда. Как умеет только он — смешивая настойчивость с нежностью, власть с мольбой. Олежа отвечает, ощущая прохладу его пальцев на своей щеке, и на секунду закрывает глаза.       Волны лижут борта. Ветер треплет ленты бескозырки. Где-то внизу матросы перекрикиваются, возятся со снастями, не подозревая, что их капитан в эту минуту совершенно не думает о курсе. «Мне бы только смотреть на тебя, я одичала, на моём причале — Только туман. Возьми меня на борт, капитан».