Сакура на стекле

Утро началось с того, что в дверь пентхауса постучали. Тэхён сидел на кухне с чашкой капучино и смотрел в окно на серое февральское небо, когда Хосок прошёл мимо, открыл дверь и взял из рук курьера большой пакет. Внутри оказался костюм. Дорогой. Тёмно-синий. С иголочки. Ткань мягко поблёскивала в свете утренних ламп, и Тэхён почему-то подумал, что такой костюм надевают на похороны. Или на свадьбу. Или на то, что должно изображать свадьбу. — Примерь, — сказал Хосок, вешая пакет на спинку стула. Его голос был ровным, деловым, без намёка на эмоции. Он даже не посмотрел на Тэхёна, просто повесил пакет и уже повернулся, чтобы уйти. — Зачем? — Тэхён не тронул чашку. Капучино почти остыл, но он всё равно сделал глоток — горький, с привкусом корицы, который уже не спасал. — Сегодня фотосессия. Журнал. Интервью. — Хосок наконец повернулся к нему. Его лицо было непроницаемым — ни тени сомнения, ни капли волнения. — Потом ужин с партнёрами. Тэхён поставил чашку на блюдце. Сердце пропустило удар. Он знал, что рано или поздно это начнётся, но не ожидал, что так скоро. Почему-то казалось, что у них есть ещё время. Неделя. Две. Месяц. Любой срок, только не «сегодня». — Сегодня? Ты не предупредил. — Предупреждаю сейчас, — Хосок посмотрел на часы — дорогие, классические, с кожаным ремешком, которые Тэхён подарил ему на вторую годовщину. — Через два часа за нами приедет машина. У тебя есть время подготовиться. Переодеться. Привести себя в порядок. Он отвернулся и ушёл в свою комнату. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и этот звук показался Тэхёну слишком финальным. Словно что-то закончилось, даже не начавшись. Тэхён остался сидеть на кухне, глядя на пакет с костюмом. Капучино окончательно остыл. Он отодвинул чашку, встал, взял пакет и пошёл в свою комнату. Кот Ян сидел на подоконнике и смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать. Тэхён погладил его по белой мордочке — кот фыркнул и отвернулся. — И ты туда же, — сказал Тэхён. Ян не ответил. Спрыгнул с подоконника и ушёл в кабинет Хосока — спать в его кресле. Костюм сидел идеально. Тёмно-синий пиджак облегал плечи, белая рубашка не давила на шее, брюки со стрелками сидели как влитые. Хосок явно заказывал у портного, который знал размеры Тэхёна. Откуда? Может, помнил. Может, спросил у Чимина. Может, просто угадал — но нет, портные не угадывают. Они знают. Кто-то рассказал. Тэхён не знал, что об этом думать — забота это или контроль. Он стоял перед зеркалом и не узнавал себя. Чужой человек. Тот, кто будет улыбаться для камер. Тот, кто будет держать за руку человека, который разбил ему сердце. Тот, кто скажет «я люблю тебя» и не будет врать — потому что это будет не он, а маска. — Вылитый муж, — сказал он своему отражению. — Только ненастоящий. В дверь постучали. — Ты готов? — голос Хосока за дверью. — Почти. — Через десять минут выходим. Не опаздывай. Тэхён ещё раз посмотрел в зеркало. Поправил воротник. Пригладил волосы — светлые пряди выбились из общей массы, он не стал их убирать. Пусть видят. Пусть знают, что он не идеальный. Что он не кукла. Он вышел в гостиную. Хосок стоял у окна, спиной к нему. На нём был чёрный костюм — строгий, дорогой, без единой складки. Белая рубашка, чёрный галстук. Волосы уложены, но не слишком идеально — лёгкая небрежность, которая делала его почти живым. Хосок обернулся, когда услышал шаги. Секунду смотрел на Тэхёна — молча, внимательно, как рассматривают картину, которую давно не видели. Его взгляд скользнул по лицу Тэхёна, по плечам, по рукам, которые Тэхён спрятал в карманы брюк. Потом Хосок кивнул. — Хорошо. — Спасибо, — ответил Тэхён. — Ты тоже. — Поехали. В лифте они стояли молча, глядя в отражение зеркальных стен. Тэхён заметил, что Хосок смотрит на него в отражении. И сам смотрел в ответ. Их взгляды встретились на секунду — и разошлись. Тишина была тяжёлой, но не такой, как дома. В ней было что-то ещё. Ожидание. Напряжение. Или просто два человека, которые не знали, что сказать, и боялись нарушить молчание первыми. В машине Хосок достал ноутбук и уставился в экран. Тэхён отвернулся к окну. Город проплывал мимо — серый, мокрый, холодный. Люди в пальто спешили по своим делам, не глядя по сторонам. Тэхён думал о том, что через час его лицо увидят тысячи людей. И никто не узнает, что внутри у него — пустота. — Не нервничай, — сказал Хосок, не отрываясь от экрана. — Я не нервничаю. — Врёшь. Ты всегда нервничаешь перед камерой. Даже когда снимался для студенческого проекта. Тэхён повернулся к нему. — Ты помнишь? Хосок поднял глаза. Секунду смотрел. Потом снова уставился в экран. — Я многое помню, — сказал он. — Это не значит, что я хочу об этом говорить. Тэхён отвернулся к окну. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, положил на колено. Внутри поднималось что-то горячее — не гнев, не обида, что-то другое, что он не мог назвать. Хосок помнит. Хосок не хочет говорить. Но он помнит. И это было одновременно утешением и новой болью. Фотостудия находилась в центре Пукчхона. Высокий потолок, белые стены, огромные окна, через которые лился серый дневной свет. В углу — несколько софитов, отражателей, штативов. Фотограф — молодой, энергичный, с укладкой, которая стоила больше, чем весь костюм Тэхёна — уже ждал их у входа, поправляя объектив и что-то напевая себе под нос. — О, наконец-то! — воскликнул он, когда они вошли. — Звёзды пожаловали! Тэхён внутренне поморщился от слова «звёзды». Хосок остался невозмутимым. — Мы готовы, — сказал он. — Поторапливайтесь. У нас ужин через три часа. Фотограф кивнул и жестом пригласил их в центр студии. Тэхён заметил, что Хосок сделал шаг вперёд и встал так, чтобы загородить его от вспышки. Мелочь. Но Тэхён заметил. — Встаньте ближе. Да, вот так. Хосок, положи руку ему на талию. Тэхён, посмотри на него. Не так холодно, теплее. Улыбнись. Вы же не на похоронах! Тэхён улыбнулся. Улыбка вышла натянутой, чуть болезненной. Он чувствовал руку Хосока на своей талии — твёрдую, но не грубую. Хосок держал его так, будто боялся сломать. Или будто сам боялся сломаться. — Неплохо, но можно ещё раз. И смотрите друг на друга с любовью! Вы же женаты! Это же счастье, а не пытка! Тэхён посмотрел на Хосока. Их разделяло несколько сантиметров. Он видел каждую морщинку у его глаз, каждую ресницу, каждую тень под глазами. Хосок не спал. Опять. Под глазами залегли синяки, которые тональный крем не мог скрыть. — Улыбнись, — прошептал Хосок одними губами. — Я улыбаюсь, — прошептал в ответ Тэхён. — Сделай вид, что ты счастлив. — Я делаю вид. — Делай лучше. Фотограф щёлкал затвором. Вспышки ослепляли, оставляя перед глазами цветные пятна. Тэхён улыбался, пока не заболели скулы. Улыбался, пока мышцы лица не начали ныть от напряжения. Улыбался, пока не почувствовал, что его улыбка стала такой же фальшивой, как и всё вокруг. — А теперь поцелуйтесь! Легко, как будто это в первый раз. Тэхён замер. Хосок тоже. Они смотрели друг на друга, и в глазах Хосока на секунду мелькнуло что-то — растерянность? страх? желание? Тэхён не успел понять. — Не надо, — сказал Хосок фотографу. — Достаточно объятий. — Но так было бы романтичнее! — Достаточно объятий, — повторил Хосок. Его голос стал жёстче. Фотограф пожал плечами и продолжил снимать. Тэхён выдохнул — воздух вышел шумно, будто он задерживал дыхание всё это время. Он не знал, боится ли он поцелуя или хочет его. И это незнание было хуже всего. Через час съёмка закончилась. Фотограф с восторгом листал снимки на экране компьютера, бормоча что-то про «живые кадры» и «настоящую химию». Тэхён не знал, как можно назвать «настоящим» то, что было сплошной ложью. Но он промолчал. Снял пиджак, повесил на вешалку. Взял стакан воды, выпил залпом — горло пересохло от напряжения. В машине они снова молчали. Тэхён смотрел на свои руки — они всё ещё дрожали. Хосок сидел, откинувшись на спинку сиденья, закрыв глаза. Он выглядел уставшим — больше, чем обычно. — Ты хорошо справился, — сказал Хосок, не открывая глаз. — Я справился, — ответил Тэхён. — Как и обещал. — Я не сомневался. — Неужели? Хосок открыл глаза, посмотрел на него. — Ты всегда был хорошим актёром. — Это был комплимент? — Это была констатация факта, — Хосок снова закрыл глаза. Тэхён отвернулся к окну. Ужин с партнёрами у них через час. Он должен был переодеться в другой костюм — этот уже помялся — поправить волосы, нанести тон. Стилист уже ждал в ресторане, наверное, пил кофе и листал журнал. — Я устал, — сказал Тэхён. — Я тоже, — ответил Хосок. — Но мы не можем остановиться. Не сейчас. — Когда сможем? Хосок не ответил. Ресторан находился на крыше одного из небоскрёбов в Хансоне. Панорамные окна, вид на весь город, приглушённый свет, дорогая посуда с золотыми ободками. Внизу, под стеклянным полом, мерцали огни вечернего Сеула. За столом сидели четверо мужчин в дорогих костюмах и их жёны в вечерних платьях. Все улыбались. Все смотрели на Хосока и Тэхёна так, будто те были экспонатами в музее. — Хосок! — воскликнул один из инвесторов, седовласый мужчина с крупным перстнем на пальце, который весил больше, чем вся студия Тэхёна. — Твоя свадьба — главная новость недели! Мы так рады, что вы наконец официально вместе! Наконец-то! — Спасибо, — Хосок улыбнулся — вежливо, холодно, как умел только он. — Это большая радость для нас. Тэхён сидел рядом, чувствуя, как Хосок положил руку ему на колено — под столом, незаметно. Сжал. Не больно, но ощутимо. Сигнал. Не расслабляйся. Играй. — Расскажите, как вы познакомились? — спросила жена одного из инвесторов, женщина с идеальной укладкой, бриллиантами в ушах и голосом, который звучал так, будто она привыкла, чтобы её слушали. — В кафе, — ответил Тэхён. — Он заказал кофе, я рисовал за соседним столиком. Он подошёл и спросил: «Что рисуешь?» — И что вы ответили? — Что рисую его, — Тэхён посмотрел на Хосока. — Но соврал. Я рисовал море. — А потом? — женщина подалась вперёд, сверкая бриллиантами. — А потом начал рисовать его, — Тэхён улыбнулся — на этот раз почти искренне. — И не мог остановиться. Инвесторы умилялись. Задавали вопросы. Смеялись над шутками. Жены смотрели на них с завистью — «какая красивая пара», «история любви, которую мы заслужили», «надежда для всех, кто верит в счастливый конец». Тэхён улыбался. Кивал. Иногда отвечал. Держал Хосока за руку, чувствуя тепло его ладони. Это тепло было единственным настоящим в этом вечере. Всё остальное — ложь. Стены, улыбки, бриллианты, тосты. — А как вы сделали предложение? — спросил второй инвестор, мужчина помоложе, с хитрыми глазами и дорогими часами на запястье. Хосок помолчал секунду. Тэхён почувствовал, как его пальцы напряглись. — Это было неожиданно, — сказал Хосок. — Я долго думал, боялся, что он откажет. Но он не отказал. — Почему я должен был отказывать? — Тэхён повернулся к нему. — Ты — лучшее, что со мной случалось. Они смотрели друг на друга. Тэхён знал, что это ложь — сейчас, в этой фразе, в этом вечере, в этом браке. Но в ней была и правда. Когда-то, очень давно, Хосок был лучшим, что с ним случалось. А потом стал самой большой болью. Но сейчас, в этом ресторане, под взглядами чужих людей, Тэхён почти поверил в свою ложь. — За любовь, — поднял тост седовласый инвестор. — За любовь, — повторил Тэхён. Они чокнулись. Тэхён выпил. Вкуса вина он не почувствовал. Только горечь. Ужин закончился через два часа. Хосок проводил инвесторов, пожал каждому руку, улыбнулся. Седовласый мужчина хлопнул его по плечу, что-то сказал про «отличную партию» и «надёжного тыла». Жёны поцеловали Тэхёна в щёку — сухими, пахнущими духами губами — и пожелали «семейного счастья». Тэхён стоял у панорамного окна, смотрел на огни города и думал о том, как он сюда попал. Как из человека, который рисовал море и слушал «Swim», превратился в мужчину в дорогом костюме, играющего роль. Как его жизнь стала декорацией, а чувства — реквизитом. — Поехали, — сказал Хосок, подходя к нему. В машине они снова молчали. Тэхён смотрел в окно, Хосок — в телефон. Где-то на середине пути Тэхён заметил, что рука Хосока дрожит. Он держал телефон, но не смотрел в экран — просто сжимал его, сжимал, пока не побелели костяшки. — Ты тоже устал, — сказал Тэхён. — Да, — ответил Хосок. — Очень. — Почему ты не можешь показать это? При них? При ком угодно? — Потому что я не могу позволить себе слабость, — ответил Хосок. Голос был глухим, почти безжизненным. — У меня бизнес. Репутация. Контракты. Я не могу быть уставшим. Не могу быть слабым. Не могу быть человеком. Особенно сейчас. Особенно рядом с тобой. — Можешь, — Тэхён повернулся к нему. — Ты просто не хочешь. Хосок посмотрел на него. Долго. Тяжело. В его глазах была такая усталость, что Тэхёну стало больно. — Может быть, — сказал Хосок. — Может быть. Дома Тэхён снял пиджак, стянул галстук. Смыл макияж — тон, румяна, тушь. Посмотрел в зеркало — на уставшие глаза, на бледную кожу, на чужого человека, который смотрел на него из отражения. — Фальшивый, — сказал он. — Ты фальшивый. И тут зазвонил телефон. Чимин. — Ты где? — голос Чимина был взволнованным, будто он ждал этого звонка весь вечер. — Дома. — Плохо выглядишь. — Ты меня не видишь. — Я слышу, — Чимин помолчал. — Выходи. Я рядом. У нас пледы, вино и чипсы. Тань соскучилась. Говорит, хочет тебя облизать. — Собаки не разговаривают, — сказал Тэхён, но слабо улыбнулся. — Эта разговаривает. Она у нас гений. Выходи. Тэхён хотел отказаться. Хотел сказать, что устал, что хочет спать, что не может больше играть роли. Но не отказался. Потому что Чимин был единственным, с кем не надо было играть. Квартира Чимина и Чонгука встретила его теплом и уютом. Яркие пледы на диване — оранжевый, розовый, жёлтый. Фотографии в рамках на полках — они с Чимином в университете, Чонгук с Таней на руках, все вместе на море. Запах выпечки, корицы и собачьей шерсти. Маленький белый шпиц Тань с радостным лаем носилась вокруг ног, виляла хвостом и пыталась лизнуть Тэхёна в лицо. — Привет, Тань, — Тэхён погладил собаку. Та лизнула его в нос, радостно тявкнула и умчалась на кухню — проверять, не упало ли что-нибудь со стола. — Проходи, садись, — Чимин уже сидел на диване, разливая вино по бокалам. На столе стояли тарелки с чипсами, фруктами и шоколадом. — Рассказывай. — Что рассказывать? — Тэхён сел рядом. Взял бокал. Тань тут же запрыгнула к нему на колени, свернулась калачиком. — Всё, — Чимин сделал глоток. — Как прошла фотосессия? Как ужин? Как Хосок? Ты как? Что у тебя внутри? — Отвратительно, — Тэхён сжал бокал. — Я чувствовал себя клоуном. — Клоун — это весело, — заметил Чимин. — Ты был весёлым? — Я был фальшивым. — Это не весёлое. Они выпили. Вино было тёплым, немного терпким. Тань заснула на коленях у Тэхёна, вздрагивая во сне. — А ужин? — Чимин откинулся на спинку дивана. — Ужас. Инвесторы, жены, вопросы «как вы познакомились», «кто сделал предложение». Хосок врал так правдоподобно, что я сам почти поверил. — А ты? — Тоже врал, — Тэхён сжал бокал так, что побелели костяшки. — Но я врать не умею. У него получается лучше. — Умеешь, — Чимин посмотрел на него. — Ты врёшь себе каждый день. Что ты в порядке. Тэхён промолчал. Отпил вино. Тань вздохнула во сне и перевернулась на другой бок. — А он? — Чимин закинул ногу на ногу. — Он изменился? — Не знаю, — Тэхён смотрел на свои руки — на пальцах засохшая краска, синяя, почти чёрная. — Он всё ещё холодный. Всё ещё молчит. Всё ещё боится. Но… он терпит кота. — Что? — Чимин поперхнулся вином, закашлялся. — Ян спит в его кресле, — Тэхён не удержался от улыбки. — Каждый день. Приходит, запрыгивает, сворачивается. Хосок не выгоняет. Работает на диване. С ноутбуком на коленях. Как студент. Чимин замер на секунду. Потом рассмеялся — громко, искренне, от души, так, что Тань испуганно подскочила, свалилась с колен и с гневным лаем умчалась на кухню. — Кот! — Чимин вытер слёзы. — Кот уделал Хосока! Кот! Мечта всей моей жизни! Я хочу этого кота обнять! — Ты радуешься чужому горю, — сказал Тэхён, но сам улыбнулся. — Это не горе. Это справедливость. Хосок, который пытается быть холодным, неприступным, железным, терпит кота в своём кресле. Это лучшее, что я слышал за последние пять лет. — Не преувеличивай. — Я преувеличиваю ровно настолько, насколько заслуживает эта ситуация, — Чимин наполнил бокалы. — За кота. — За кота. Они выпили. Чимин достал телефон, показал свежее фото Тани — собака лежала на спине, задрав лапы, язык вывалился набок, глаза закатились. — Смотри. Она так спит. Я чуть инфаркт не получил в первый раз, думал, сдохла. А она просто… спит. Вот такая она у нас драматичная. — Она странная, — сказал Тэхён. — Она идеальная. — Как Чонгук? — По-другому, — Чимин спрятал телефон. — Чонгука я люблю по-взрослому. А Тань — как ребёнка. Он, кстати, просыпается каждое утро и первым делом гладит её, а не меня. — Обижаешься? — Конечно, — Чимин вздохнул. — Но он говорит, что она маленькая и беззащитная. А я не маленький и беззащитный. — Ты маленький. — Я метр семьдесят два! — И всё равно маленький. — Ты вредный. — Ты первый начал. Они выпили снова. Третью бутылку. Точно третью. Тэхён сбился со счёта. Голова немного кружилась, но это было приятное кружение — не то, от которого тошнит, а то, от которого становится легче. — Знаешь, — сказал Чимин, заплетающимся языком. — Я когда-нибудь напою Хосока. — Он не пьёт. Почти никогда. — А я заставлю. Посажу на этот диван, налью вина, включу какую-нибудь джазовую хрень. И буду ждать. — Чего? — Пока он не скажет, что любит тебя. — Он не скажет. — А я заставлю. — Ты не можешь заставить человека любить. — Могу, — Чимин икнул. — Я — Чимин. Я всё могу. Тэхён рассмеялся. Впервые за долгое время — искренне, от души, так, что Тань снова прибежала с кухни и принялась кружиться вокруг дивана. — Ты пьян, — сказал Тэхён. — Я пьян в стельку, — согласился Чимин. — А ты? — Я счастлив. — Это вино? — Это ты, — Тэхён посмотрел на друга. — Ты всегда умел делать меня счастливым. Чимин покраснел — не от злости, а от смущения. Его щёки стали розовыми, потом алыми. — Не говори так, а то я расплачусь. — Не плачь. — Я не плачу. У меня просто глаза мокрые. Чимин потянулся к нему, обнял. Тань запрыгнула на диван и улеглась на их коленях. Тэхён закрыл глаза и позволил себе просто быть — не играть, не врать, не улыбаться. Просто быть. — Ты справишься, — сказал Чимин. — Ты сильный. — Не очень. — Очень. Ты пережил пять лет молчания. Ты переехал к человеку, который разбил тебе сердце. Ты рисуешь каждый день, даже когда не хочется. Ты сильный. — Спасибо, — прошептал Тэхён. — Не за что. Дверь открылась. Чонгук стоял на пороге с пакетом продуктов в руках — видимо, заезжал в круглосуточный магазин. Смотрел на них с выражением вечного терпения. — Я вижу, вы хорошо провели время, — сказал он. — Мы отлично провели время, — ответил Чимин, не разжимая объятий. — А ты где был? — В магазине. — Зачем? — Чимин, ты сам попросил привезти клубнику и шоколад. Час назад. По телефону. Ты кричал, что без клубники умрёшь. — А, — Чимин кивнул. — Да. Я голоден. — Ты пьян. — Это не мешает. Чонгук вздохнул, прошёл на кухню, выложил продукты. Вернулся с мокрым полотенцем. — Держи, — он положил полотенце на лоб Чимину. — А ты? — спросил он Тэхёна. — Ты как? — Нормально, — Тэхён попытался улыбнуться. — Наверное. — Я позвоню Хосоку, — сказал Чонгук. — Ты не доедешь один. — Я доеду. Я в порядке. — Ты пьян и плакал, — спокойно заметил Чонгук. — Ты не в порядке. Он вышел в коридор. Чимин тем временем сполз с дивана на пол и пытался уговорить Таню дать лапу. — Дай лапу, — говорил он собаке. — Дай. Ну дай. Я тебе шоколад дам. — Собакам нельзя шоколад, — заметил Тэхён. — А я дам кусочек маленький. — Чимин. — Маленький-маленький. Тань лизнула его в нос и убежала на кухню. — Предательница, — вздохнул Чимин и лёг прямо на ковёр. Через полчаса приехал Хосок. Чонгук открыл дверь. Они обменялись несколькими короткими фразами — Тэхён не разобрал слов, только интонации. Хосок говорил тихо, Чонгук — спокойно, как всегда. — Он пьян? — спросил Хосок, глядя на Тэхёна. — А ты не видишь? — ответил Чонгук. — Вижу. Хосок подошёл к Тэхёну, взял его за руку. — Поехали. — Ты злишься? — спросил Тэхён пьяным голосом. — Нет. — А должен? — Не знаю. Хосок помог ему подняться. Чимин вцепился в штанину Хосока. — Обещай, — сказал Чимин. — Обещай, что не сделаешь ему больно. — Я не сделаю. — Обещай. — Обещаю, — Хосок посмотрел на Чимина. В его голосе не было раздражения. Только усталость. — Обещаю. — Ладно, — Чимин отпустил штанину. — Иди. Целую. Выпей воды. — Чимин, — Чонгук поднял его с пола. — Хватит. — Я забочусь, — Чимин икнул. — Я заботливый. Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты пьяный. — И заботливый. Хосок вывел Тэхёна на улицу. Посадил в машину. Они ехали молча. Тэхён смотрел в окно на огни Хансона, которые расплывались в мокром стекле. — Кот, — сказал он. — Ты сегодня был красивым. — Спасибо, — ответил Хосок. — Ты тоже был красивым, — тихо добавил. Тэхён повернулся к нему. — Правда? — Правда. В машине Тэхён вдруг заплакал. Тихо, почти беззвучно. Слёзы текли по щекам, смешивались с дождём на стекле. — Я так по тебе скучал, — прошептал он. — Так скучал. Хосок не ответил. Но взял его за руку и не отпускал до самого дома. Дома Тэхён отказался идти в свою комнату. — Не хочу, — сказал он. — Хочу на кухню. — Зачем? — Хочу капучино. — Ты пьян. — И что? Капучино не помешает. Хосок вздохнул, помог ему дойти до кухни, усадил на стул. Приготовил капучино — как Тэхён любил, с корицей. Поставил чашку перед ним. — Ты помнишь, — сказал Тэхён, глядя на него мутными глазами. — Помню. — А что ещё помнишь? Хосок сел напротив. Взял свою чашку с чёрным кофе. — Всё. — Врёшь. — Не вру. Тэхён смотрел на него долго, прищурившись. — Докажи. — Как? — Скажи что-нибудь. Что было у нас. Что помнишь. Хосок помолчал. Потом тихо сказал: — Ты впервые сказал «я люблю тебя» в парке Тэян, под старым деревом. Шёл дождь. У тебя волосы промокли, и ты чихнул в середине фразы. Тэхён замер. — А потом? — А потом я поцеловал тебя и сказал, что ты самый красивый, даже когда чихаешь. Ты рассмеялся и сказал, что я идиот. — Ты помнишь, — прошептал Тэхён. — Я помню, — ответил Хосок. — Каждый день. — Почему ты не пришёл? — Тэхён сжал чашку. — Почему не позвонил? Почему не объяснил? — Я был дураком, — сказал Хосок. — Я боялся. — Чего? — Что ты меня разлюбил. — Я не разлюбил, — Тэхён открыл глаза. — Я ждал. Пять лет. Хосок опустил голову. — Прости. Тэхён не ответил. Он уснул на кухне, положив голову на стол. Капучино остыл, корица осела на дне. Хосок не стал его будить. Принёс плед, укрыл. Сам сел рядом, смотрел на его лицо, на ресницы, на светлые пряди в волосах. — Колючка, — сказал он. — Прости. Тэхён не слышал. За окном всё так же падал снег с дождём. Конец февраля. Зима не хотела уходить. Но что-то начало оттаивать. Очень медленно. Почти незаметно. Но начало.