Когда цветет сакура

Пустота. Она жила в нём так давно, что стала почти привычной, как шрам под ребрами или холод по утрам. Теодор уже не пытался с ней спорить. Он просто учился существовать рядом с ней, как живут рядом с чёрной водой: не заходят глубоко, но и не могут забыть, что она есть. Сакура… Это слово звучало в памяти особенно жестоко. Когда-то ему казалось, что в этой хрупкой мечте было всё: и свет, и тишина, и право на будущее, которого у него никогда не просили и никогда не оставляли. Гермиона произносила эти слова с такой уверенностью, будто действительно верила, что однажды их жизнь перестанет быть чередой потерь. «Когда зацветёт сакура начнётся новый этап нашей счастливой жизни». Он помнил. Помнил её улыбку, слишком мягкую для этого мира. Помнил пальцы, сжимающие его ладонь, когда вокруг рушились стены. Помнил, как она смотрела на него не с жалостью — с тем самым упрямым теплом, от которого хотелось то ли бежать, то ли цепляться изо всех сил. И теперь её не было. Теодор медленно опустился на каменный пол, не чувствуя холода. Где-то вдалеке ещё глухо отдавались шаги и чужие голоса, но здесь, в этом узком, полутёмном коридоре, время будто застыло. Только его дыхание. Только влажная дорожка слезы на щеке. Только глухой, почти звериный вопрос, на который никто не собирался отвечать. — Ты же обещала… — шёпотом сорвалось с его губ. Голос звучал надломленно, почти чуждо. Он не узнавал себя в нём. Словно это говорил не Теодор Нотт, а кто-то, кто слишком долго молчал и, наконец, сломался. Он закрыл глаза. И тогда пришли воспоминания. Не целиком — обрывками. Слишком резкими, чтобы быть милосердными. Её смех в библиотеке, когда он впервые позволил себе сказать что-то ироничное. Её сердитый взгляд, когда он сказал, что надежда — слишком опасная вещь. Её ладонь на его руке, тёплая и живая, как доказательство того, что он ещё не совсем мёртв внутри. А потом — пустота снова сомкнулась. Теодор сжал пальцы до боли. Он ненавидел отца. За всё. За страх, за жестокость, за то, как тот однажды сказал, что судьба всегда возвращает своё. За то, как из него пытались вылепить послушную тень, пустой сосуд, ещё одно имя в длинной семейной цепи боли и подчинения. Но хуже всего было другое. Отец оказался прав. Судьба не отпускала. Она просто ждала, пока он устанет бежать. Теодор поднял голову. На стене дрожало пятно света от неверно горящего факела. Замок вокруг жил войной, но где-то в этой крови, пепле и страхе оставалась одна неумолимая мысль: если он продолжит сидеть здесь, пустота победит окончательно. Гермиона не любила, когда он сдавался тишине. — Ненавижу, когда ты смотришь в никуда так, будто уже решил всё за нас обоих, — сказала она как-то, поправляя повязку на его руке. «За нас обоих». Он почти улыбнулся, но вместо этого только сильнее выдохнул. — Я не решил, — прошептал он в темноту. — Я просто не знаю, как жить дальше. Ответа не последовало. И всё же ему показалось, что где-то совсем рядом шевельнулся воздух, будто сама память о ней не позволила ему окончательно упасть. Теодор медленно поднялся. Ноги дрожали, но он стоял. Этого было достаточно. Пока достаточно. Он вытер лицо рукавом и посмотрел в сторону, откуда доносился шум боя. Если Гермиона и правда ушла, если его обещание стало последним, что связывает его с этим миром, значит, он не имеет права исчезнуть следом. Не сейчас. Не так. Потому что даже если сакура ещё не расцвела, он обязан дожить до весны. И если она больше не может идти рядом, он всё равно пойдёт. За неё. За них. За ту жизнь, которая, возможно, ещё не закончилась. Теодор сжал палочку крепче и шагнул в полумрак. Пустота всё ещё шла рядом, притворяясь самым верным спутником.