“Засвидетельствовано здесь: во времени и крови"

      Пятнадцать минут спустя, Флер оказалась в спальне (самой дальней из трех, той, что без камина) с Луной и Гермионой Грейнджер без сознания. Девушка была вся в грязи, поту и крови. Ее дыхание было быстрым и прерывистым, что очень беспокоило Флер. Девушка подняла палочку, пара пассов и грязь в перемешку с запекшейся кровью растворились, открывая тело достаточно, чтобы оценить степень нанесенного урона. Она смотрела, как кровь медленно продолжала стекать из широкого пореза на шее Гермионы, и попыталась остановить ее, прижав к шее голую руку и закрыв глаза. Это был всего лишь порез, рана не была глубокой, но все же, зрелище было несколько пугающим. — Не стойте столбом, она истекает кровью! — обеспокоенно сказала ведьма. Флер знала, что наибольший риск при ранении шеи (кроме кровопотери, конечно) заключается в том, что кровь скапливается под кожей и мышцами, сдавливая дыхательные пути. Смерть не заставила бы себя ждать. Она чувствовала разрез — крошечную зарубку на вене, из которой кровь медленно сочилась в окружающие ткани. Немало её уже скопилось внутри: часть вытекала наружу через рану на коже, но больше уходило вниз и в стороны, собираясь в тесных межтканевых пространствах. Флёр закрыла глаза и несколько минут что-то бормотала себе под нос, пока не ощутила, как по её руке хлынула тёплая влажность, и не услышала испуганный вскрик Луны. Открыв глаза, она увидела кровь и сгустки — мрачный, почти жуткий контраст с бледной кожей Гермионы и её безупречно чистыми простынями. — Пожалуйста, принеси мою сумку. Она у Билла. Скажи ему, чтобы он согревал мистера Олливандера. — Луна убежала, а Флёр смыла с шеи Гермионы тёмную, свернувшуюся кровь. Затем снова положила ладонь на пациентку, закрыла глаза и позволила себе почувствовать рану. После долгих минут сосредоточенности она начала шептать, стягивая разорванную плоть и повреждённый сосуд воедино. Она работала снизу вверх, к коже, прислушиваясь к тому, как плоть отзывалась болью. Когда всё было заживлено, Флёр открыла глаза и внимательно осмотрела место ранения. След оставался ярко-красным и слишком заметным.       Она решила пока оставить его: кожа там была тонкой и этой ночью уже достаточно натерпелась. Красоту можно было восстановить позднее. Она положила руку Гермионе на грудь, считая вдохи и сердцебиение. Девушка дышала ровно, без прежнего сиплого призвука. Сердце билось быстро, но ровно и сильно. Убедившись, что пациентка не собирается немедленно умереть, Флёр ощупала её руки, ноги и шею в поисках переломов. С облегчением не найдя ни одного, она заставила себя приступить к полному осмотру ран.       Затем она сняла с молодой женщины грязную одежду, стряхивая с неё осколки хрусталя. На коже было несколько поверхностных царапин от стекла и множество длинных, жестоких порезов. Следы укусов и синяки. Даже несколько неглубоких колотых ран испещряли её хрупкое тело, хотя, к счастью, ни одна не задела жизненно важных органов. Пальцы были изрезаны, покрасневшие и в синяках. Тыльные стороны ладоней и предплечья несли новые раны. Рёбра были сильно ушиблены, и уже при первом осмотре Флёр почувствовала по меньшей мере два перелома. Жалость и отчаяние поднялись у неё в груди, подступая слезами к глазам. В коридоре послышались шаги, и она накрыла пациентку простынёй. — Билл прислал это, но «Скелегро» оставил у себя. Оно нужно Крюкохвату. — Флёр кивнула, моргая, чтобы прогнать слёзы. Сейчас было не время разваливаться на части — ей нужно было работать. — Ничего страшного. Мы можем немного подождать. — Оставалось лишь лечить её раны и ждать, когда она очнётся. Если быть честной с самой собой, эта мысль пугала Флёр. Не из-за оставшихся повреждений — они были незначительны, — а из-за их рисунка, намекавшего на вещи жестокие и страшные.       Прошло несколько часов. Глухой стук лопаты Гарри под подоконником странным образом перекликался с тихим посапыванием Луны. Флёр дала девушке чистую одежду и отправила её в душ, быстро исцелив её, к счастью, мелкие раны. Она также осмотрела Олливандера и Крюкохвата, прежде чем вернуться к своему бдению. Старик был слаб и ужасно истощён. Однако серьёзных ран у него не было, и она оставила Дина — как же хорошо было наконец знать имя юноши — помочь ему с супом, хлебом и чаем. Больше оставалось только ждать и смотреть, хватит ли у него воли оправиться от пережитого.       Гоблин перенёс чудовищные издевательства, но Флёр хорошо знала, насколько выносливы эти маленькие создания. За время работы в Гринготтсе её не раз звали помочь коллегам. Крюкохвату предстояло несколько болезненных дней, но при покое и хорошей пище он, как она была уверена, скоро поправится. Он не был ей особенно приятен: она всегда считала его язвительным и снисходительным. Ей не слишком хотелось, чтобы он оставался в её доме, но она не собиралась выставлять раненого союзника, как бы он ей ни был неприятен.       Она снова повернулась к своей нынешней подопечной, и страх будто вырезал дно у неё из желудка. Какие раны! К счастью, единственное потенциально смертельное повреждение удалось быстро устранить. Гермионе нанесли множество порезов — не меньше двух десятков. Большинство были неглубокими, но от этого они едва ли становились менее мучительными.       Каким-то образом она ещё и сломала четыре ребра, и им понадобится отдельная забота, когда она очнётся. Грудь и живот были покрыты тяжёлыми ушибами, но признаков внутреннего повреждения Флёр не обнаружила — за это она была безмерно благодарна, потому что такие травмы были бы далеко за пределами её целительских возможностей.       Флёр поёрзала на стуле, пытаясь прогнать панику и усталость. Она вытерла глаза и подавила зевок. Приближался рассвет, а вместе с ним — как она искренне надеялась — ответы на вопросы об этих порезах и укусах, которые все вместе намекали на ужасное насилие. Один синяк ничего не значил, но четыре синяка на задней стороне руки и ещё один на нежной коже у подмышки говорили о сильной, грубой хватке. Кто-то написал на хрупком теле девушки страшную историю, и это приводило Флёр в ярость.       Дыхание Гермионы чуть изменилось, и затем, совершенно бесшумно, её глаза распахнулись. Золотистые в свете лампы и полные страха, они заметались по комнате, будто долгие мгновения не узнавали сидевшую рядом женщину. Флёр наклонилась вперёд; её волосы поймали свет, и Гермиона отпрянула, упираясь ладонями в матрас, пытаясь сесть. — Подожди! — прошипела Флёр, поморщившись от сорвавшегося у Гермионы стона боли. — Пожалуйста, ты ранена. У тебя треснули рёбра. — Она быстро призвала несколько подушек, уложила их у спинки кровати и осторожно прижала Гермиону к ним. — Это Флёр, — сказала она, стараясь говорить успокаивающе. — Ты в Ракушке. — Настороженные, измученные глаза нашли её взгляд, но тут же метнулись в сторону. — В Ракушке, — пробормотала Гермиона. — Рон провёл здесь Рождество. С тобой и Биллом. — Да. — Он принёс нас сюда? Где Гарри? Он оставил Гарри? — спросила она, хмурясь. — Я не помню, — голос её сошёл на шёпот. — Я не могла выбраться. Не могла аппарировать. — Вас принёс эльф. Его зовут Добби. — Он спас нас всех, — сказала Луна, садясь на своей кровати и сонно протирая глаза. — Рада видеть, что ты проснулась, Гермиона. — Луна? — ахнула та. — Я… я не понимаю… где? Мы… мы… — она начала дрожать, и Флёр коснулась её локтя. Гермиона, вся трясясь, неожиданно схватила её руку слабой хваткой, чем несколько удивила блондинку. — Мы не могли выбраться.       Луна быстро — насколько это вообще было возможно для Луны — рассказала подруге, что произошло. Флёр слушала жадно, но глаз с пациентки не сводила. Она не отпустила руку Гермионы даже тогда, когда почувствовала, как горячие слёзы падают ей на пальцы. Пижама была девушке велика, и в ней Гермиона казалась потерянной, почти детской. На ней не было ни капли лишней плоти: кости плеч отчётливо проступали под тонким хлопком. Раньше Флёр видела, как резко выделяются её рёбра, как проваливается между ними кожа. Сухожилия на запястьях выступали, как и жилы на тыльной стороне ладони. Гермиона всегда была худенькой, но теперь выглядела истощённой — тонкой и слабой.       Пока Луна говорила, ночная темнота посерела, и Флёр услышала голоса под окном. Судя по всему, другая блондинка тоже их услышала: она подошла к стеклу и отдёрнула занавеску. Несколько долгих мгновений она молчала. — Думаю, нам пора спускаться. Гарри почти закончил. — Флёр прикусила язык, не желая выпускать Гермиону из постели. Но она понимала: хотя нужды живых важнее нужд мёртвых, есть раны, которым для исцеления нужны не только бадьян и бинты. Она принесла Луне одно из своих тёплых пальто, а Гермиону укутала в самый тёплый джемпер и толстый халат. Глаза молодой женщины были полны слёз, узкие плечи дрожали. В потемневших, запавших глазницах застыл призрак пережитого. На пороге она остановилась, слегка трясясь.       Она не хочет, чтобы друзья видели её такой.       Охваченная состраданием, Флёр положила обе руки на дрожащие плечи и мягко сжала их. — Пойдём. Мистер Добби заслужил достойные проводы. — После маленьких похорон Флёр поймала Билла за локоть и отвела в сторону. Его добрые глаза были печальны, но полны твёрдой решимости. — Девочки в порядке? — Надеюсь, — Флёр глубоко вздохнула. — Мне нужно сходить в город, когда откроются магазины. — Билл открыл рот, чтобы возразить, но Флёр выразительно приподняла бровь, и он замолчал. Вид у него был встревоженный. — Это действительно необходимо? — Я очень надеюсь, что нет, — ответила она. — Но у нас мало времени на решение. Я пойду в Редрут. — Билл нахмурился ещё сильнее и положил руку ей на плечо. — Ты сама-то в порядке? Спала прошлой ночью? — Она пожала плечами и покачала головой. Билл вздохнул и быстро притянул её к себе. — Ну, ты уж береги себя, ладно? Похоже, у нас на какое-то время будет полный дом.       После того как Гарри, Гермиона и Рон, вопреки её желанию и к её раздражению, поднялись наверх повидать Крюкохвата и Олливандера, Флёр вышла из дома и аппарировала в маленькую рощицу неподалёку от тихого маггловского городка. Тинворт следовало избегать: там было полно волшебников, а она сейчас считалась крайне нежелательной особой. Она сосредоточилась на мгновение, проводя ладонями по длинным светлым волосам.       Под её пальцами они потемнели, приобретая мышино-каштановый оттенок. Она закрыла глаза, а когда открыла, знала, что теперь они мягко-серые. Одета она была как маггл; из кармана достала шапку и натянула её на уши. Изменить форму лица ей не хватало умения, поэтому она обмотала шею толстым шарфом и глубже уткнулась в него.       Она направилась к городу, на ходу натягивая кожаные перчатки, а мысли блуждали сами по себе в прохладном весеннем воздухе. Она тревожилась. Очень тревожилась. Обман с болезнью Рона наконец раскрылся. Силы Волдеморта получили оправдание, которого им не хватало, чтобы с яростной решимостью обрушиться на одну из старейших волшебных семей Британии. Билла и её предупредили: нужно залечь на дно и не покидать безопасность Ракушки. Она уже отправила матери весть с просьбой забрать Габриэль из школы и отправить к бабушке, подальше от опасности. Часть её страстно хотела броситься к ним, самой защитить их и найти утешение рядом с ними, но другая, более сильная часть знала: её долг здесь, в сырой Британии, на передовой этой войны. Она не бросит Билла или Гарри сражаться в одиночку. Не бросит Гермиону наедине с теми ужасами, что ей пришлось вынести.       Флёр живо помнила ночь, когда Рон появился у них на пороге, бледный и избитый. Он рассказал историю злости, ссоры, ревности и ухода. Горе мальчика, его вина и раскаяние были очевидны. Он намекал на какое-то пагубное влияние и говорил, как несколько дней пытался догнать друзей. После короткой стычки с егерями он добрался до них. Билл вздохнул, обнял его и тихо, без злобы, назвал глупым болваном. Её мягкий, добрый Билл увидел несчастье брата и не стал усугублять его.       А вот она была в ярости. Его трусость, мелочность и эгоизм вызывали у неё отвращение. Ну и что, если Гарри и Гермиона полюбили друг друга? Насколько она могла судить, они подходили друг другу куда лучше, чем Гермиона и сам Рон. Между этой парой была связь любви и нежности, очевидная каждому, у кого есть глаза, хотя Флёр не замечала в ней ничего плотского. Это была та же близость, какая связывала Джинни с близнецами и Биллом или её саму — с Габриэль.       Она понимала, что он молод и питает чувства к своей подруге. В таких обстоятельствах его ревность была объяснима, но его уход всё равно оставался непростительным. Флёр ценила верность — именно она удерживала её на этих чужих берегах. После Турнира Трёх Волшебников она дала себе молчаливое обещание помогать Гарри и его делу всем, чем сможет. Она видела бедного Седрика мёртвым, с выражением неприкрытого ужаса на красивом лице, и уже тогда знала правду о возвращении Тёмного Лорда. Она видела печаль и убеждённость в глазах Гарри и понимала: бедный мальчик станет целью той же убийственной силы.       Он спас её драгоценную сестру, потому что мысль оставить ребёнка одного в холодной зелёной воде озера была для него немыслима. Он не мог знать, что Габриэль на самом деле ничто не угрожало. Сама Флёр даже не знала, что сестра там, пока Седрик не вернулся и не рассказал о светловолосой девочке. Она помнила, как ужас проступил на его лице, когда он увидел Флёр на пристани, а не в озере. Их обоих удерживали от прыжка в воду, пока Дамблдор объяснял, что их близким не грозит и никогда не грозила опасность. Она была совершенно поражена, когда из воды показались три головы, и сердце её распухло от горько-сладкой радости. Ей было стыдно за собственную слабость и поражение, но геройский поступок Гарри восхитил её. То, что с Габриэль всё было бы хорошо, даже если бы Гарри оставил её, ничего не меняло: он этого не знал и всё равно рискнул собственной шкурой ради её спасения.       Она не забудет этого, пока жива. Она сделает всё, что сможет, чтобы помочь ему и его таинственной миссии, хотя понятия не имела, чем именно он занимается. Это раздражало её, но он был непреклонен в отказе: он им ничего не расскажет. Значит, ей оставалось делать то, что она могла. А сейчас это означало заботиться обо всех них — особенно о Гермионе. Она дошла до аптеки, и в груди болезненно сжались нервы. С магглами она обращалась не лучшим образом, но знала: дело у неё важное. То, что ради него придётся нарушить несколько волшебных и маггловских законов, её нисколько не беспокоило. Но нервы всё равно были натянуты до предела, сердце тяжело колотилось в груди.       Собравшись с духом, она вошла внутрь.

***

      Гермиона лежала на боку в своей постели, вся ноющая от боли. Одеяло плотно укрывало её, а маленькая спальня светилась красным: послеполуденное солнце заливало занавески. Она пыталась уснуть, но боль в рёбрах не давала. После похорон Добби Флёр осмотрела её и объяснила, что несколько рёбер сломаны. Она сказала, что сделать почти ничего нельзя: «Скелегро» при переломах рёбер может быть опасен. Если кость срастётся слишком быстро, грудная клетка может деформироваться, а это неизбежно приведёт к проблемам в будущем.       Боль и повторяющиеся воспаления будут мучить её, поэтому Флёр давала лекарство совсем малыми дозами. Медленно и постепенно — вот, по-видимому, единственный путь. Флёр извинилась за недостаток мастерства, сожалея, что не может справиться так же быстро, как настоящий целитель или медиведьмак, но Гермиона была благодарна уже за саму помощь. Флёр также поила её обезболивающими зельями, однако за последний час их действие начало сходить на нет.       Дышать становилось больно, и потому она лежала неподвижно, делая неглубокие вдохи. Она пыталась задремать, но воспоминание о заклятии Круциатус снова и снова отзывалось в голове, с пугающей частотой всплывая в сознании. Гермиона знала, что оно поражает и тело, и разум, раня их одновременно, но даже в худших кошмарах не могла представить, что это такое на самом деле. Её рука легла на горло, пальцы коснулись выступающего рубца. Она не помнила, как получила эту рану, и была за это благодарна. Была благодарна и за то, что не помнила люстру. Рон упомянул о ней раньше, и кровь у неё застыла в жилах.       А если бы она ударила её по голове? Разум был единственным, что помогало ей сохранять себя — и мальчиков — в живых. Кем она была без своего ума? Именно он всегда отделял её от остальных. В начальной школе она была одинока, потому что многие дети считали её всезнайкой и любимицей учителей. Даже некоторые учителя находили её раздражающей — она знала это, — потому что всегда знала ответ и порой даже поправляла их, когда это было нужно. У её учительницы в четвёртом классе, миссис Киплинг, был особый взгляд, закатывание глаз, полное совершенного отчаяния, которое вызывала только Гермиона. К концу года она перестала отвечать и вообще говорить на уроках, потому что чувствовала себя ужасно. На следующий год её новая учительница, мисс Теллер, спросила, почему Гермиона никогда не поднимает руку, хотя домашние задания у неё почти всегда безупречны. Гермиона не ответила, но увидела в глазах учительницы сострадание и понимание. — Гермиона, — сказала та, — самая большая ошибка людей в том, что они не действуют, когда могут. Они не помогут старушке, которая мучается с покупками на улице, и переступят через лежащего без сознания человека только потому, что он бездомный. Они не ответят на вопрос, хотя знают ответ, потому что им всё равно или потому что не хотят выглядеть умниками. Не будь одной из них, дорогая. Таких в мире и без того достаточно.       После этого Гермиона снова стала поднимать руку на уроках, и одноклассники каждый раз раздражённо вздыхали, но мисс Теллер мягко ей улыбалась.       Вскоре после того она вспомнила, как навещала бабушку. Тогда Гермиона ещё не знала, что та умирает от страшной, медленно прогрессирующей формы рака кишечника. Она перенесла и несколько инсультов, повлиявших на память. Измождённость и бледность бабушки пугали Гермиону меньше, чем то, что бабушка её не помнила. Привычный живой ум в её глазах исчез. Она смотрела пусто, без малейшей искры узнавания в слезящихся старческих глазах. Бабушка умерла летом перед первым годом Гермионы в Хогвартсе, и Гермиона была на похоронах — маленькая, печальная и сбитая с толку. Тётя тогда цокнула языком и заметила, что если бы бабушка больше старалась сохранять ум в работе, она бы никогда не утратила рассудок. И Гермиона дала себе обещание: с ней такого не случится. Она с головой ушла в учёбу и решила, что станет лучшей ведьмой, какой только сможет. Может быть, она даже найдёт магическое лекарство от тех болезней, что погубили бабушку.       Теперь, будучи взрослой по законам и магической, и маггловской Британии, она понимала, что её детские обещания строились на заблуждениях. Бабушка и так поддерживала ум в живости, а если бы и нет — это ничего бы не изменило. Болезнь, терзавшая её, сгущала кровь и вызывала образование тромбов. Те попадали в мозг и повреждали его. От рака, разъедавшего её изнутри, тоже не существовало магического лекарства. Маггловские болезни, как правило, им не поддавались; кое-кто даже предполагал причинную связь между магическим исцелением и появлением рака у некоторых магглов.       Она закрыла глаза, недоумевая, почему возвращается к таким давним болям, когда у неё были куда более насущные. Ей было одиноко и тоскливо, но общества она не хотела. Рон сидел с ней раньше и неуклюже держал за руку. Он ничего не говорил и не мог встретиться с ней глазами. Он был внимателен, но Гермиона гадала, какая часть этой заботы рождена виной за его прежние поступки. За то, что случилось в поместье Малфоев, она его не винила — на самом деле она даже гордилась его храбростью, — но всё ещё не могла забыть, как он выскочил из палатки и исчез, аппарировав, несмотря на то, что она умоляла его не уходить.       Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, почему он тогда ушёл. Он завидовал близости между ней и Гарри, и это тянулось ещё со времён Турнира Трёх Волшебников. Она знала, что он ревновал и к Виктору; тогда он тоже обвинял её в неверности, и воспоминание об этом до сих пор злило её. Как же она устала от его неуверенности, от его постоянного чувства собственной недостаточности. Он часто черпал из этого колодца жалости к себе, и ей это опостылело. Одно дело — жалеть себя в школе, когда глупый бал казался самой важной проблемой на свете; совсем другое — позволить детским страхам поглотить себя теперь и заставить бросить их. Будущее их мира лежало на плечах Гарри, и их долг был помогать ему.       Её чувства к Рону углублялись по мере того, как они взрослели, так же как и чувства к Гарри; но если с Гарри ей казалось, что они понимают друг друга, то с Роном она постоянно боролась. Он не просто принимал её заботу — он почти всё время подозревал её дружбу и любовь, и временами это делало отношения между ними невыносимо неловкими. То, что он хотел от неё большего в физическом смысле, но был так сдержан эмоционально, заставляло её с опаской относиться к переходу за пределы строгой дружбы. Его привязанность казалась навязчивой и удушающей, словно он проявлял её потому, что так положено. Она пыталась представить, как целует его или обнимает с нежностью возлюбленной, и не могла. Хотя пыталась.       Она чувствовала, что вина лежит на ней самой: что она слишком сурова к нему и слишком непримирима к его проступкам. Она почти ничего ему не спускала и часто ловила себя на том, что придирается к нему. Гермиона крепко зажмурилась и отогнала эти мысли. Ей нужно было думать о крестражах, о миссии Гарри. Не о собственных глупых проблемах и неуверенности. Но это было трудно: проклятие проникло в самые глубокие её уголки и вытащило наружу каждое ужасное чувство, каждую мерзкую часть её самой, каждую злую мысль. Она всё ещё чувствовала себя обнажённой — выставленной целиком на беспощадное рассмотрение.       На ветру тоскливо вскрикнула чайка, и Гермиона осторожно подставила локоть, садясь и с трудом сдерживая стон. Ей отчаянно хотелось чем-нибудь заняться, но заняться было нечем. Хотелось читать, но голова болела. Она была сведена к тому, чтобы лежать в постели и стараться не тревожить рёбра. Она чувствовала себя бесполезной и беспомощной, словно снова лежала на холодном полу под Беллатрисой Лестрейндж. Её шипящие, полные ненависти слова всё ещё звучали в голове, и слёзы вновь подступили к глазам. Какие у них шансы против таких людей? Они обязаны попытаться, но в тот миг, слушая равнодушный прибой, бьющийся о песок, она не видела никакой надежды на успех.       В глубине души она чувствовала: они идут по тёмной, тусклой дороге. Шансы дожить до мирных времён были невелики. Она подумала о бедных матери и отце, вырванных с корнем и отправленных на другой край света. Она умрёт, а они даже не узнают, что у них когда-то была дочь. Тогда она остро затосковала по ним. Отец всегда понимал её одиночество, ещё до того, как она сама научилась толком его выражать. В детстве он был таким же, как она: неловким и без друзей. Он оставался одиноким, пока в четырнадцать лет не перешёл в другую школу и не встретил весёлого, дружелюбного, шумного мальчика по имени Роберт. Они стали друзьями, и Грэм Грейнджер больше никогда не оглядывался назад. Когда Гермиона была маленькой и чувствовала себя единственным ребёнком во всём мире, он рассказал ей эту историю, и она воспряла духом.       Погружённая в мысли, она не услышала, как открылась дверь. В комнату заглянуло красивое, хоть и изуродованное шрамами лицо. — Привет, Гермиона, — сказал Билл, добродушно улыбаясь. — Ты как? — Я в порядке, — ответила она, выдавив слабую улыбку. — М-м, — протянул он, входя. — Уверена, что не болит? Флёр оставила мне указания дать тебе зелье от боли примерно сейчас, если сама не вернётся из магазинов. — Он улыбнулся, глаза его лукаво блеснули. — Неужели тебя нельзя соблазнить?       Гермиона вздохнула и провела рукой по спутанным волосам, внезапно смутившись и от душной полутёмной комнаты, и от того, что сидит в одном из прекрасных шерстяных джемперов Флёр и, вероятно, портит его, спя в нём. — Ну… если она считает, что так будет лучше… — пробормотала она, опустив голову. Билл поставил дымящуюся кружку на прикроватную тумбочку и сел рядом на стул, чуть склонив голову набок. — Пей, дорогая, — сказал он, кивнув на кружку. — Пахнет чудесно. — Они приятные на вкус, — согласилась Гермиона, медленно отпивая. Тёплая жидкость растеклась внутри и начала прогонять оставшийся холод. — Спасибо, Билл. — Он махнул рукой и покачал головой. — Не за что. Рад хоть что-то сделать. — Он криво усмехнулся. — Всё это сидение дома, ожидание, когда что-нибудь случится… это нехорошо. Не стану тебе лгать: Орден в плохом состоянии. Никто больше не знает, что делать. Ну, мы знаем, что должны помогать Гарри и тебе, но… — он тяжело выдохнул, — это трудно. Будь моя воля, я бы отвёл вас к остальным, созвал собрание, собрал всех вместе и, чёрт побери, настоял бы, чтобы вы рассказали нам, что происходит.       Гермиона ему сочувствовала: она знала, каково это — оставаться в неведении о подобных планах. Она сделала ещё глоток чая и осторожно посмотрела на Билла. Но говорить не стала, ожидая, что он продолжит. — Ну, — продолжил он, смущённо ухмыляясь, — если вы не рассказали Люпину, то мне уж точно не расскажете, верно? И остальным тоже. Флёр считает, что Гарри сказал Римусу всё это потому, что вы знали: если он не услышит жёстких слов, он увяжется за вами, прости за выражение, как пёс. Пойдёт следом и окажется втянут. Погибнет, как Сириус.       Гермиона решила, что это объяснение не хуже любого другого — и гораздо лучше настоящего. Она кивнула и снова отпила. — Как Тонкс? — Билл рассмеялся. — Огромная как дом! Ты бы не поверила. И, казалось бы, куда уж неуклюжее, но ей удалось. Зато счастливая. И Римус тоже. Гермиона улыбнулась. — Я рада это слышать. Они заслужили немного счастья. — Билл смотрел, как она ставит пустую кружку на тумбочку, и довольно кивнул. Его синие глаза были мягкими и понимающими. — Мы все заслужили, детка. И оно у нас будет, знаешь. Не теряй в это веры. — Он протянул руку и похлопал её по руке, глядя прямо в глаза. — Тебе предстоит сделать что-то большое, но позволь нам помогать. Флёр и я — мы сделаем всё, что вам нужно. Будем выслеживать Пожирателей смерти. Пойдём искать проклятого Фенрира Грейбека и снимем с него шкуру ради тебя, — сказал он свирепо. — Или будем кормить тебя и дадим безопасное, тёплое место для сна. Просто попроси нас, хорошо? Мы на одной стороне. Слёзы вновь подступили к глазам Гермионы, и она отняла руку, вытирая их. — Спасибо, — прошептала она. Стул скрипнул, и Билл положил тёплую ладонь ей на плечо. — Какой смысл называть себя хорошими, если не поступаешь как хорошие, верно? — сказал он. — Вы все такие юные, но прошли через сущий ад. Помни: ты не одна. — Она кивнула, и он ласково погладил её по спине, а затем тихо вышел. Боль в голове исчезла, и рёбра ныли уже не так сильно.       Гермиона снова легла и закрыла глаза, призывая сон. Возможно, подумала она, надежда всё же есть — пока на их стороне остаются такие люди, как Билл.       Флёр была в ярости и от злости аппарировала на несколько футов выше заднего крыльца. Она сумела восстановить равновесие и приземлилась на ноги, хотя едва не упала. Она тряхнула головой, и серебристые волосы хлестнули по плечам, светлея и удлиняясь. Когда она открыла глаза, то знала, что они снова стали прежними.       Она протопала через заднюю дверь и столкнулась с Биллом, который широко раскрыл глаза и заморгал. Увидев её ярость, он застыл. — Э-э… всё в порядке, любовь моя? — C’est vraiment des conneries! — резко бросила она, стягивая верхнюю одежду. Затем она выдала целую вереницу французских ругательств, постепенно переходя на тихое ворчание. Билл заварил чай и поставил перед ней кружку. — Гермиона выпила своё зелье? — спросила она, поблагодарив его. — Примерно полчаса назад, — сказал он, вздыхая. — Она расстроена, хотя я её не виню. Теперь ты можешь сказать мне, что происходит? Почему ты так рассержена? — Нет, — ответила она, но без резкости. — У меня есть работа, mon loup . Мне нужно идти. — Сначала выпей чаю, — предложил он, вставая за печеньем.       Они долго сидели в молчании, и Флёр была благодарна за его заботу, но не желала нарушать чужое доверие. Она задумчиво съела имбирное печенье.       Старик-маггл в аптеке был с ней совершенно отвратителен. Он заставил её почувствовать себя ничтожеством, будто она ниже всякого презрения. Он спрашивал, знает ли её муж, что она делает, и что он подумает. Задал дюжину навязчивых и ужасных вопросов, ни один из которых, казалось, не имел прямого отношения к делу. В конце концов она смогла купить то, за чем пришла, и ушла, оставив его за прилавком, где он качал седой головой ей вслед. — Я говорила тебе, что очень рада, что я не маггл? — неожиданно спросила она Билла. Он моргнул и покачал головой. — Что ж, я в восторге, и считаю, что ты должен это знать. Я поднимусь к Гермионе. — Ладно, моя госпожа тайн и загадочных фраз, — поддразнил он. Она одарила его взглядом, и он поднял ладонь. — Слушай, тебе не нужно мне рассказывать, ясно? Я тебе доверяю. Просто… — он посмотрел на неё серьёзно, — если это окажется слишком тяжело, позволь мне помочь. — Флёр переполнилась нежностью и поцеловала его в лоб. Она была почти уверена, что он знает — или может догадаться, — что происходит, но достаточно чуток, чтобы оставить это ей и уважить право Гермионы на тайну. — Ты замечательный муж, знаешь? — Билл гордо улыбнулся. — Я стараюсь. — Флёр оставила его и поднялась наверх. Она постучала, подождала мгновение, услышала сонное невнятное приглашение и вошла. Гермиона тёрла глаза и моргала. Она была бледна, черты лица стянуты болью и усталостью. — Добрый день, — поздоровалась Флёр. — Я слышала, ты выпила зелье. Помогло?       Гермиона кивнула, и Флёр села на кровать рядом с ней. Она наклонила младшую ведьму вперёд и приподняла джемпер. Затем осторожно надавила на рёбра со спины, поверх хлопковой пижамы, ожидая реакции. Брюнетка несколько раз зашипела от боли, но Флёр осталась довольна: состояние улучшалось. — Ты поправляешься. Уже можешь глубоко вдохнуть без боли? — Гермиона покачала головой и с любопытством посмотрела на Флёр. — Откуда ты так много знаешь о целительстве? Я думала, ты работаешь в банке. — Флёр улыбнулась. — Как тебе, возможно, известно, Гринготтс — очень опасное место. Билл работал разрушителем проклятий, и он там далеко не один такой. Даже гоблины, спускающиеся в глубокие хранилища, могут пострадать, если старые заклятия становятся нестабильными. В банке заметили, что у меня есть способности к исцелению, и решили обучить меня. Кроме того, я училась у бабушки. Она считает, что из меня вышел бы хороший целитель. Гермиона слабо улыбнулась. — Я с ней согласна. Ты правда очень нам помогла, Флёр. Спасибо. — Флёр краснела нечасто, но почувствовала, как щёки вспыхнули. Она склонила голову в благодарность, затем прочистила горло, желая сменить тему. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросила Флёр. — Удалось немного отдохнуть? — Не особенно, но я в порядке, — ответила Гермиона, обхватывая себя руками. — Она сидела на кровати, ковыряя катышки на одеяле. Флёр устроилась рядом и подняла рукав молодой женщины, критически осматривая ненавистные отметины на коже. Из всех ран именно эта отказывалась заживать, противясь каждой попытке стереть её. — Она бледнеет, но, думаю, на неё наложили проклятие. Есть способы, которые можно попробовать, чтобы убрать след. — У нас есть дела поважнее, знаешь ли, — сказала Гермиона напряжённым голосом, резко отнимая руку и натягивая рукав обратно. — Ах, да, конечно, — согласилась Флёр тоном, который, похоже, показался Гермионе странным. — Она достала из кармана бумажный пакет и разгладила его края. — Гермиона, я лечила твои раны. Некоторые были серьёзными потому, что угрожали твоей жизни, а некоторые — потому, что заставляли думать о том, откуда они взялись. Ты знаешь, что это?       Гермиона взяла неприметный пакет и вынула маленькую белую коробочку с блистером внутри. Она уставилась на неё, нахмурившись, совершенно не понимая, что держит в руках. Флёр знала, насколько неприятно не понимать происходящего, и подозревала, что Гермиона редко сталкивалась с этим чувством. — Это маггловское лекарство, но я не знаю, для чего оно. — Ты слышала об экстренной контрацепции? О таблетке на следующее утро? — спросила Флёр, опуская лицо на уровень лица младшей девушки. — Кровь отхлынула от лица Гермионы, а затем резко прилила обратно. Флёр покачала головой, спеша пресечь возможный гнев или обиду. — Пожалуйста, не сердись. У тебя были синяки на ногах, и… и я испугалась. Мне нужно было тревожиться? — спросила она тихим, дрожащим голосом. Лицо Гермионы стало пепельным, глаза расширились и начали наполняться слезами. Долгое время она не смотрела на Флёр, только на коробочку в дрожащих руках. Она молчала так долго, что Флёр стало страшно. — Это была Беллатриса, — наконец произнесла Гермиона после долгой, мучительной паузы. — Она сбила меня с ног и пинала. Она долго сидела на мне сверху. Она кусала меня. Использовала Круциатус. Она… — голос её надломился, — она резала меня, но только это. Ничего такого не было. — Флёр ослабела от облегчения и прислонилась к стене за узкой кроватью. — О, слава небесам. — Думаю, у Грейбека были такие намерения, — медленно сказала её собеседница. — Кажется, она что-то говорила о том, что отдаст меня ему, но я, должно быть, потеряла сознание. После этого ничего не помню. — Рон тоже это слышал, — быстро сказала Флёр, стараясь успокоить её. — Полагаю, он имел в виду, что съест тебя. Кроме того, Рон и Гарри оказались там сразу после её слов. Прости. Пожалуйста. Мне жаль, что я подумала о таких ужасных вещах. Гермиона подняла бледное, покрытое пятнами лицо и покачала головой. — Нет, нет. Спасибо. Я рада, что ты подумала об этом. То есть… теперь ведь таков мир, да? Одни ужасные вещи за другими. Они думают, что могут делать всё, что хотят, с такими, как я. И будут делать, если их не остановить.       Они молчали, обдумывая это. Через некоторое время плечи Гермионы начали дрожать, и Флёр, не зная, будет ли это принято, но охваченная состраданием, крепко обняла другую женщину. К её облегчению, Гермиона с готовностью вцепилась в неё. К их общему смятению, она начала рыдать ей в плечо, и горе глухо тонуло в плотной ткани джемпера Флёр.       Так они просидели долго — так долго, что Гермиона выплакалась и теперь чувствовала лишь безмерную усталость. Она отвернула лицо от влажного пятна на груди Флёр и позволила той держать себя в тёплых руках, гладить по волосам. Потом они молчали. Не было слов, способных описать реальность их нового, страшного мира.       Ночь уже совсем сгустилась, когда Флёр забралась в постель рядом с Биллом. Весь дом глубоко спал, а за окнами стояла чернильная, безлунная и беззвёздная тьма. Гермиона уснула прямо на ней, и Флёр держала её многие часы, пока та не перекатилась в сторону и не уткнулась с тихим довольством в собственную подушку. Флёр укрыла её тёплым одеялом и вышла бесшумно, заметив Луну на соседней кровати. Должно быть, она и сама задремала, раз не услышала, как девочка вошла.       Билл заворчал и повернулся на спину, ещё не до конца проснувшись. — М-м… как она? — Спит, — тихо ответила Флёр. — Спокойно. — Грейбек добрался до неё? — Нет. Он её не тронул. — Хорошо. Луна была полной. Мерлин знает, что с ней было бы. — Скорее всего, она бы заразилась, — вздохнула Флёр. — Спокойной ночи, Билл. — Спокойной, дорогая, — пробормотал он, поворачиваясь к ней широкой спиной. — От него исходило тепло, и Флёр поразилась, насколько иначе оно ощущалось по сравнению с теплом Гермионы в её объятиях. Она обняла себя сама, чувствуя беспомощность перед нанесённой жестокостью — и всё же мучительно желая хотя бы попытаться что-то исправить.