Дом "МУЗ" на Парковой № 13. Волшебная общага для семерых

Юнги всегда считал себя человеком, не нуждающимся в соседях, и первое время почти наслаждался одиночеством. Можно было работать до рассвета. Его вещи заняли обе тумбочки. Никто не храпел, не шуршал бумагами, не задавал вопросов. Абсолютный контроль. Но тишина, которая раньше была убежищем, начала давить. Он ловил себя на том, что прислушивается к шагам в коридоре. Смотрит на пустую кровать Намджуна дольше, чем следовало. Ставит на стол вторую кружку — просто так, на всякий случай. Что именно изменилось, понять не получалось. Раньше месяцами жил один в съёмных комнатах, и это было нормально. Даже хорошо. Никто не мешал, не отвлекал, не требовал внимания. Но здесь, в доме, который дышал и чувствовал, одиночество приобрело липкий, тревожный оттенок. Будто стены шептали: «Тебе не обязательно быть одному». И он злился на эти стены, на себя, на то, что не может просто выключить это чувство, как выключает надоевший трек. Дождь за окном шуршал по листве дуба с монотонностью заевшей пластинки. Юнги сидел за ноутбуком, сводя очередной трек, и не слышал, как открылась дверь. Увидел только край худи, возникший в поле зрения, и поднял голову. На пороге стоял Чимин с подносом. Две кружки с чаем, тарелка с бутербродами, блюдце с печеньем. Он пересёк комнату, поставил поднос на стол и сел на край пустующей кровати — той, что когда-то принадлежала Намджуну. — Ты не ужинал, — сказал он. — Хосок сказал, что ты даже на кухню не заходил. А кофеварка уже который час мигает. Юнги покосился на часы. Около десяти, действительно не ел со вчерашнего дня. — Не голоден, — буркнул он, отворачиваясь к экрану. — Поставь, я потом съем. — Нет, — голос Чимина стал твёрже. — Ты съешь это при мне, или я тебя накормлю сам. Юнги медленно повернулся. Чимин сидел, поджав губы, с вызовом в глазах. В руке — бутерброд с ветчиной и сыром, аккуратно нарезанный. Смотрел так, будто от этого зависело что-то важное. Для него это действительно было важно — не из любви к контролю, а потому что он видел, как Юнги тает на глазах. Тени под глазами, заострившиеся скулы, дрожащие над клавиатурой пальцы. Тот забывал поесть, поспать, забывал, что он живой человек, а не машина по производству музыки. — Покорми, — вдруг сказал Юнги. Сам не зная, зачем. — Это будет забавно. Чимин моргнул. Уверенность дрогнула — но лишь на секунду. Потом он поднялся, обошёл стол и остановился вплотную. Так близко, что чувствовалось тепло тела, запах ванили и чего-то ещё. Он поднёс бутерброд к губам Юнги. Тот не двигался. Смотрел на еду, потом на пальцы — длинные, тонкие, с аккуратными ногтями и едва заметными мозолями от танцевальных станков. Потом в глаза. В них была решимость, а под ней — робость, смущение, ожидание. Он медленно открыл рот и укусил. Чимин не отводил взгляда. Наблюдал, как Юнги жуёт, как двигается его кадык при глотании. Напряжение росло — густое, почти осязаемое, как воздух перед грозой. В комнате стало тихо: даже дом замер, не скрипел половицами, не гудел трубами. Юнги съел бутерброд до конца. Когда последний кусочек скользнул в рот, он наклонил голову и медленно, от основания до кончиков, провёл губами по пальцам Чимина. Тот застыл, перехватив дыхание. Тогда Юнги взял его руку в свои и начал целовать пальцы — один за другим. Мизинец, безымянный, средний. Нежно, почти благоговейно. Между поцелуями шептал: — Спасибо… что накормил… спасибо… Он поднял глаза. Чимин стоял не дыша. Губы полуоткрыты, глаза расширены, на щеках — лихорадочный румянец. Смотрел он так, будто видел Юнги впервые. И не мог отвести взгляд. Юнги медленно пододвинулся. Их разделяли сантиметры. Дал Чимину мгновение — чтобы отодвинуться, отвернуться, остановить всё. Тот не двинулся. И тогда Юнги прижался губами к его губам. Лёгкое прикосновение — вопрос, на который страшно было услышать ответ. Чимин ответил — открыл рот, впуская его, и поцелуй углубился. Медленно, со вкусом, как будто пробовал что-то редкое и дорогое. Рука Чимина скользнула ему в волосы, пальцы сжались на затылке, и всё остальное исчезло. Целовались долго — так долго, что комната погрузилась в глубокий полумрак, и свет остался только от луны за окном. Юнги поднялся, не разрывая поцелуя, потянул Чимина за собой. Они упали на кровать. Он лежал сверху, опираясь на локти, и смотрел. В лунном свете лицо Чимина казалось вырезанным из слоновой кости: глаза блестели, губы припухли от поцелуев, щёки пылали. — Ты так и будешь смотреть? — прошептал Чимин. В голосе слышалась не столько улыбка, сколько смущение. — Буду, — ответил Юнги. И не отвёл взгляда. Чимин рассмеялся — тихо, счастливо, и этот смех разбил остатки напряжения. Юнги снова поцеловал его. Губы скользили по лицу: скулы, веки, уголки губ, подбородок. Потом спустились к шее, где под кожей бился быстрый, сбивчивый пульс. Чимин выгнулся навстречу, и его тихий стон растворился в темноте. Пальцы сами скользнули под край одежды. Кожа оказалась горячей, гладкой, как шёлк. Он гладил живот — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как под ладонями напрягаются мышцы. Чимин дрожал — мелкой, едва заметной дрожью, и это было прекраснее любой музыки, которую Юнги когда-либо слышал. Худи и футболка полетели на пол, обнажая торс Чимина. На мгновение Юнги замер, рассматривая открывшееся: широкие плечи, тонкую талию, ключицы, которые хотелось целовать бесконечно. Так он и сделал — спускаясь от шеи к груди, обводя языком соски, чувствуя, как Чимин выгибается и вцепляется пальцами в его плечи. — Хён… — выдохнул Чимин — низко, срывающимся, с такой откровенной жаждой, что у Юнги потемнело в глазах. Он спустился ниже — по животу, прокладывая мокрые дорожки поцелуев. Касался каждого сантиметра, не пропуская ни родинки, ни складочки. Чимин извивался под ним, тихо постанывая, и его пальцы гладили волосы Юнги — не сжимали, не тянули, просто лежали, иногда поглаживая. Это было невероятно интимно — чувствовать эти прикосновения, не требующие ничего, кроме самого факта присутствия. Добравшись до резинки штанов, Юнги поднял голову. Чимин смотрел на него — смущённо, но без страха. В его глазах было доверие — такое полное, что перехватило дыхание. Медленно, помогаючи освободиться, он потянул штаны вниз. Джинсы, бельё — всё полетело на пол. Чимин лежал обнажённый, прикрывая глаза ладонью. Юнги осторожно убрал его руку. — Не прячься, — сказал тихо. — Ты красивее всего, что я видел. Чимин открыл глаза. В них стояли слёзы — не от боли, от избытка того, что нельзя высказать словами. Юнги наклонился, поцеловал его в лоб, в кончик носа, в губы — коротко, нежно. А затем опустился ниже. Поцеловал внутреннюю сторону бедра — сначала левого, потом правого. Чимин вздрогнул, выдохнув что-то неразборчивое. Он поднимался всё выше, оставляя дорожку из поцелуев, чувствуя, как под губами кожа становится горячее, как учащается дыхание. Поцеловал основание члена — лёгкое, едва заметное прикосновение. Чимин выгнулся, пальцы вцепились в простыни. А он провёл языком по всей длине — медленно, чувственно, от корня до головки. Чимин застонал — громко, сорвано, не сдерживаясь. Юнги взял его член в рот. Не спеша. Двигался плавно, ритмично, то погружаясь глубже, то отступая, дразня. Языком обводил головку, чувствуя солоноватый вкус, потом снова опускался ниже. Чимин стонал — тихо, отрывисто, иногда вскрикивая, когда язык проходил по особенно чувствительному месту. Пальцы вцепились в волосы Юнги, но не тянули — просто держались, как за спасательный круг. — Юнги… хён… — шептал Чимин. — Пожалуйста… не останавливайся… Он ускорился совсем чуть-чуть, чувствуя, как член пульсирует на языке. Двигался в ритме дыхания Чимина — быстрее, когда тот начинал дышать чаще, и медленнее, когда чувствовал, что пик близок. Ему хотелось растянуть это мгновение, запомнить каждый звук, каждое движение, каждый вздох. Чимин кончил неожиданно — с громким, срывающимся стоном, выгибаясь всем телом и с силой сжимая пальцы на его затылке. Тёплая жидкость заполнила рот. Юнги замер, позволяя Чимину пережить оргазм, потом медленно поднялся. Он навис над Чимином и поцеловал. Это было интимнее всего, что случилось до этого. Они лежали рядом, переводя дыхание. Чимин провёл пальцем по его губам, потом по своей щеке, стирая слёзы. — А ты? — шёпотом. — Ты же ещё… Юнги не ответил. Взял его руку и прижал к своему члену — твёрдому, напряжённому, пульсирующему. Чимин понял без слов. Ладонь скользнула — сначала робко, потом увереннее. Юнги закрыл глаза, откинув голову на подушку. Ритм — то сжимающий, то расслабляющий, большой палец собирал капельки смазки у головки. Движения подстраивались под дыхание: ускорялись, когда оно становилось чаще, замедлялись по одному только шёпоту «тише, не так быстро». — Смотри на меня, — попросил Чимин. Юнги открыл глаза. Встретил внимательный, нежный взгляд, в котором не было ничего, кроме желания сделать приятно. Это оказалось так откровенно, что к глазам подступили слёзы. — Я тебя…, — сказал он. И это прозвучало как признание. Чимин улыбнулся — мягко, с теплотой, — и прижался всем телом. Члены оказались зажаты между животами, и он начал двигаться — плавно, ритмично, прижимаясь к Юнги. Они двигались в унисон — медленно, чувственно, словно танцевали танец, который никто не репетировал. Чимин тихо стонал ему в плечо, а он гладил его спину, спускаясь к пояснице, сжимая ягодицы, притягивая ближе. Каждое движение отзывалось волной удовольствия, и не хотелось, чтобы это заканчивалось. Юнги чувствовал каждую клетку тела Чимина — как бьётся сердце, как напрягаются и расслабляются мышцы, как горит кожа. Член тёрся о член, смазка смешивалась с потом, дыхание становилось единым. — Я сейчас, — прошептал Юнги, и голос сорвался. — Я здесь, — ответил Чимин. Юнги кончил — с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в волосы Чимина. Тело содрогнулось, и следом, почти одновременно, кончил Чимин — тише, но также сильно, прижимаясь и дрожа. Они замерли, тяжело дыша. Животы стали мокрыми, в комнате пахло потом и близостью. Долго не шевелились. Чимин первым поднял голову и посмотрел на Юнги. В его глазах не было смущения — только тихая, спокойная радость. — Ты в порядке? — прошептал. — Я лучше, чем когда-либо был, — ответил Юнги и сам удивился, потому что это оказалось правдой. Он нашёл край одеяла, натянул их обоих, и они уснули в обнимку. Дом в ту ночь не скрипел — он слушал их дыхание, запоминал, вплетал в свои стены. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев, когда Юнги открыл глаза. Чимин спал, прижавшись к его плечу, тёплое дыхание щекотало кожу. Комната залилась мягким утренним светом — и в этом свете он заметил, что кровать стала шире. Ненамного, но заметно — дом подстроился под них. Он смотрел на спящего: разметавшиеся по подушке волосы, расслабленные губы, длинные ресницы, чуть дрожащие во сне. Впервые за много лет не хотелось, чтобы утро наступало. Потому что утро означало вставать, идти на кухню, разговаривать с другими. А хотелось остаться здесь, в этой минуте, где есть только они двое и одеяло, пахнущее ими обоими. Чимин пошевелился, открыл глаза и сразу улыбнулся — сонно, счастливо. — Доброе утро, — прошептал. — Доброе, — ответил Юнги. Они лежали молча, глядя друг на друга. Потом Чимин повернул голову и увидел на тумбочке то, чего вчера не было: маленькую серебряную флейту, инкрустированную бирюзой, с гравировкой «Эвтерпа». — Это что? — приподнялся он. Юнги взял флейту в руки. Она оказалась тёплой — и когда пальцы коснулись металла, тихо зазвучала, выводя мелодию, которую он пел Чимину прошлой ночью. Ту самую старую песню — о том, как страшно быть одному и как хочется, чтобы кто-то протянул руку. Флейта пела её чисто, без дрожи, будто знала лучше самого Юнги. — Это тебе, — сказал он. — Нам, — поправил Чимин, забирая флейту. Провёл пальцами по гладкому металлу, и та отозвалась тихим, радостным звоном. — Она живая. Как и дом. — Всё здесь живое, — ответил Юнги. Юнги натянул домашние штаны и вышел в коридор — хотел сходить на кухню за кофе. И замер. Напротив их двери, чуть дальше по коридору, рядом с комнатой Хосока и Чимина, в стене появилась новая дверь. Массивная, дубовая, с коваными петлями и ручкой в виде львиной головы. Ещё вчера её не было. И не могло быть — там была глухая стена, которую Юнги обмерил рулеткой в первый же день. — Чимин-а, — позвал он негромко, но в утренней тишине голос прозвучал отчётливо. — Иди сюда. Через несколько секунд дверь их комнаты распахнулась. Чимин выбежал в коридор, на ходу кутаясь в простыню — одеваться он не успел. Сонный, взлохмаченный, с красными щеками. — Что случилось? — спросил он, зевая. Юнги молча кивнул на новую дверь. Чимин протёр глаза, посмотрел и присвистнул. — Это когда успело? — Не знаю. — Юнги взял его за руку и потянул к двери. — Пошли посмотрим. Он толкнул массивное полотно. Дверь открылась с мягким, почтительным вздохом. В этот момент из своей комнаты вышел Хосок, уже одетый, с полотенцем через плечо. Увидев их, удивлённо поднял бровь. — Вы чего там? — Дом новую комнату сделал, — ответил Юнги. Хосок подошёл ближе, заглянул внутрь. А следом, услышав голоса, вышли Намджун и Сокджин. С противоположного конца коридора показались Тэхён и Чонгук — оба в пижамах, но уже бодрые, явно проснувшиеся от шума. — Что за собрание? — спросил Тэхён, протискиваясь вперёд. Все столпились у проёма. Чимин, стоявший в одной простыне, попытался незаметно прикрыться, но Сокджин уже посмотрел на него с той особенной усмешкой, которая означала «я всё вижу, но ничего не скажу». — О, новая комната, — сказал Намджун, заходя внутрь. — Интересно, зачем? Тэхён, протискиваясь мимо Чимина, легонько хлопнул его по плечу и шёпотом, но так, чтобы все услышали, спросил: — А почему ты в простыне? У вас отопление отключили? Чимин покраснел до корней волос, поправил край простыни и сделал вид, что не расслышал. Хосок, стоявший рядом, деликатно отвернулся и начал разглядывать ковёр на полу. Намджун и Сокджин синхронно сделали вид, что их крайне заинтересовало окно. Тэхён открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но Чонгук мягко тронул его за локоть. — Потом, — тихо сказал Чонгук. — Что «потом»? Я просто спросил… — Потом, — повторил Чонгук. Тэхён вздохнул, но замолчал. Все потоптались в новой комнате ещё минуту, оценивая размеры и расположение окна. Чимин за это время успел завернуться в простыню так, что стал похож на очень смущённую статую. — Ладно, — сказал наконец Намджун. — Пойдём собираться. У нас сегодня лекции. — У кого лекции, — буркнул Юнги. — У тебя. Я сегодня выходной делаю. — Нашёл время выходной делать, — проворчал беззлобно Сокджин. Все начали расходиться по своим комнатам. Тэхён, уходя, обернулся и бросил на Чимина ещё один любопытный взгляд, но Чонгук увлёк его за собой. Хосок, проходя мимо, коротко кивнул Чимину — без улыбки, без комментариев, просто кивок, который означал «бывает». Когда коридор опустел, Чимин выдохнул. — Ну и утро, — сказал он. — Ага, — ответил Юнги. — Ты иди одевайся. — А ты? — Я за завтраком. — Юнги повернулся и пошёл на кухню. — И кофе. Чимин скрылся в комнате, а Юнги спустился вниз. Кофеварка встретила его радостным урчанием. Юнги взял две кружки дымящегося кофе и вернулся в комнату. Чимин уже успел одеться — натянул джинсы и ту самую худи, в которой приходил вчера. Сидел на кровати, поджав колени, и смотрел в окно. Увидев Юнги с кофе, улыбнулся. — Ты похож на домохозяйку. — А ты на кота, который улёгся на чужой диван и не собирается уходить, потому что уже понял, что его не выгонят. — И не выгонишь? — Чимин прищурился. Юнги ответил не сразу. Сделал глоток, поставил чашку. — Нет. Чимин кивнул, придвинулся ближе и уткнулся носом ему в плечо. Кофе допивали уже холодным, но никто не жаловался.

***

День прошёл в обычных делах. Репетиции, лекции, работа над музыкой. Намджун с утра ушёл в университет — защищать курсовой проект, а Сокджин отправился с ним для моральной поддержки (и чтобы никто не украл Намджуна по дороге). Юнги просидел в комнате до вечера, заканчивая трек. Чимин забегал пару раз — сначала принёс обед, потом просто посидеть, но надолго не задержался: у него была репетиция.

К вечеру дождь, начавшийся ещё утром, превратился в настоящий ливень. Он хлестал по крыше, заливал окна, заставлял старый дуб скрипеть и стонать. Витраж в холле померк, лишь изредка вспыхивал разноцветными бликами, когда молния разрезала небо. В гостиной на втором этаже Тэхён развалился на диване, положив ноги на колени Чонгуку. В руках — планшет, на экране — ноты. Чонгук сидел вполоборота, одной рукой листая свою партитуру, другой — рассеянно поглаживая щиколотку Тэхёна. Большим пальцем водил по косточке, по тонкой коже, не глядя, автоматически. Тэхён что-то тихо напевал под нос — отрывок новой баллады, которую они вчера записывали. Чонгук иногда подхватывал второй голос, не поднимая головы, и тогда их голоса сплетались, заполняя комнату густым, тёплым звуком. — Здесь модуляция не та, — сказал Тэхён, тыча пальцем в экран. — Слушай. Он пропел фразу чуть иначе, и Чонгук кивнул, соглашаясь. Потом Тэхён отложил планшет, потянулся и придвинулся ближе, буквально прилипая к боку Чонгука. Тот даже не вздрогнул — просто освободил руку, обнял Тэхёна за плечи и притянул к себе. Тэхён уткнулся носом ему в шею, вдохнул знакомый запах — гель для душа, стиральный порошок и чуть-чуть кофе, — и расслабился. — Я голоден, — пробормотал он в воротник. — Тогда пошли на кухню, — Чонгук тронул его за подбородок, заставляя поднять голову, и коротко поцеловал — в губы, быстро, по-хозяйски. Тэхён чмокнул его в ответ, в уголок губ, и поднялся. Они вышли из гостиной, не размыкая рук — пальцы переплетены, локти соприкасаются. В коридоре Тэхён слегка качнулся, задевая плечо Чонгука, и тот машинально поддержал его за талию. Никто из них не придал этому значения — так они ходили всегда. Все снова собрались на кухне. Ужинали долго, не спеша, обсуждая прошедший день. Хосок рассказывал про занятия — ничего особенного, обычный день в университете. Чонгук и Тэхён сидели рядом, теснее, чем обычно. Их бёдра почти соприкасались — случайное тепло, которое никто не замечал, кроме них самих. Тэхён что-то тихо напевал, даже не осознавая этого — привычка, от которой он не мог избавиться. Чонгук положил подбородок на сложенные руки и смотрел на него со стороны, так обычно смотрят на закат, когда он не для того, чтобы его разглядывать, а чтобы просто быть рядом. Пальцы Чонгука лежали на столе, расслабленные, чуть касаясь скатерти. Тэхён, напевая, машинально накрыл его руку своей — просто положил сверху, не сжимая. Чонгук замер на секунду, а потом медленно перевернул ладонь, позволяя их пальцам переплестись. Это было так естественно, что никто из сидящих за столом даже не обратил внимания. Но Тэхён почувствовал, как тепло разливается от кончиков пальцев куда-то в грудь. Он сбился с мелодии, посмотрел на их сцепленные руки, потом на лицо Чонгука. Тот не улыбался — просто смотрел. Спокойно, мягко. Большим пальцем провёл по тыльной стороне ладони Тэхёна — раз, другой, третий. Это простое движение оказалось откровеннее любых слов. — Не останавливайся, — тихо сказал Чонгук. — Пой дальше. Тэхён перевёл дыхание, закрыл глаза и снова запел — ту самую мелодию, что они разучивали вчера вечером на подоконнике. Чонгук не отпускал его руку. Хосок, сидевший напротив, заметил это и почему-то начал усердно разглядывать узор на скатерти. В углу кухни у окна сидели Намджун и Сокджин. Намджун что-то чертил в блокноте — очередную схему, план движения розеток, потому что дом снова шалил. Сокджин положил голову ему на плечо и лениво следил за карандашом. Иногда комментировал: «Линия не та», «Слишком криво», «Ты бы ещё синим на синем рисовал». Намджун не огрызался — только хмыкал и молча исправлял. Их соседство давно перестало быть новостью: после того как он «случайно» переночевал в комнате Сокджина, а потом переехал туда официально, они стали ходить парой — не демонстративно, но заметно для всех. Сокджин поправлял воротник рубашки Намджуна перед выходом, тот автоматически протягивал ему любимую кружку с надписью: «Для самого красивого». Дом одобрил их союз, подарив на тумбочку маленькую статуэтку Каллиопы, музы эпической поэзии. Юнги и Чимин сидели рядом, плечо к плечу, молчали — им не нужно было слов. Их руки иногда соприкасались, и тогда оба замирали на секунду, а потом делали вид, что ничего не произошло. Но все уже заметили, как изменилась их тишина. Раньше она была напряжённой, выжидающей. Теперь — тёплой, уютной, как одеяло, в которое можно завернуться вдвоём. Тэхён оторвался от своего пения и вдруг сказал, глядя в окно: — Дождь стихает. — Или просто берёт паузу, — ответил Чонгук. Все прислушались. С крыши больше не барабанило, стёкла перестали дрожать. Тишина стала другой — не напряжённой, а выжидающей. Даже дом, казалось, затаил дыхание, кофеварка на столе притихла, не мигала зелёным глазком. — Странно, — заметил Намджун, поднимая голову. — Обычно такие ливни не прекращаются резко. Никто больше не успел ничего ещё сказать, как в этот момент раздались три удара в дверь. Резких, громких, требовательных. Сквозь остатки шума дождя они прозвучали как выстрелы. Все замерли. Чонгук первым поднялся из-за стола и пошёл открывать. Остальные потянулись за ним. Он распахнул дверь. На пороге, под последними каплями дождя, стояла девушка. Высокая, стройная, с копной огненно-рыжих волос, намокших и прилипших к лицу. Простая футболка и джинсы, через плечо — спортивная сумка. В руке — плотный лист бумаги с гербовой печатью, водяными знаками и размашистой подписью. Она подняла голову. В свете лампы блеснули её глаза — зелёные, прозрачные, как морская вода на мелководье. — Привет, — голос звучал устало, но твёрдо. — Это общежитие «МУЗ»? Меня зовут Элис. У меня есть ордер на вселение. Никто не произнёс ни слова. А Хосок, стоявший в глубине коридора, узнал её. Это была та самая девушка из университетского танцевального зала, с которой он столкнулся в дверях. Тогда он не успел спросить её имя — она исчезла так же внезапно, как появилась, и он искал её везде: в столовой, в коридорах, в библиотеке. И вот она стояла здесь. Перед ним. Дождь за окном стих окончательно. Молния в последний раз осветила холл, и в этом мертвенном, но почему-то торжественном свете Элис переступила порог. — Входите, — сказал Намджун, первым приходя в себя. — Добро пожаловать в «МУЗ». Дверь за ней закрылась сама собой — с мягким, почти ласковым стуком. Дом выдохнул. И в этом выдохе было облегчение — такое же, как у Хосока, который всё ещё не мог отвести взгляд от рыжих волос и зелёных глаз. Элис оглядела холл, витраж, старую лестницу и улыбнулась — устало, но искренне. — Хорошее место, — сказала она. —Чувствуется… живое. — Вы не представляете, насколько, — ответил Сокджин, и все невольно рассмеялись — нервно, но облегчённо. Дом затих, прислушиваясь к новому ритму — семи сердец, которые стали биться в унисон с его стенами. Восьмое только начинало привыкать.