Рассвет искры

      Туилин сидела в позе лотоса на своей кровати и вязала. Сейчас она даже не вспомнила бы, откуда и когда у неё появилось это хобби. Да и, строго говоря, это не имело значения. Главное — она нашла в вязании нечто, позволяющее ей расслабиться и почувствовать себя простой эльфийкой. Не Первой, не посланницей Матери, не мироходцем, а кем-то обычным, тихим и настоящим. Эльфийкой, которая способна сложить оружие и просто быть.       Нет, не такой, как большинство её сородичей — изнеженных, алчных, вечно поглощённых собственными амбициями. От них, от их манерных взглядов и шелестящих одежд, хотелось сбежать. Иногда даже хотелось отречься от всех миссий, обязанностей, бесконечных обязательств. Когда-то, много веков назад, она — как и другие Первые — поклялась разносить благо Первой Матери по мирам и реальностям. Тогда это звучало как что-то непостижимое. Теперь же, с размытыми границами миров и разросшейся расой мироходцев, клятва стала чем-то почти абстрактным.       Мироходцев стало очень много. Появились даже целые миры, состоящие только из них. И хотя изначально искра была редким даром, со временем с ней начали даже рождаться. Искра больше не была символом уникальности, теперь она стала предметом исследований и использований. Инструментом и угрозой. Любые существа обладали ею. Сложно не тревожиться, когда то, что раньше было чудом, стало повседневностью.       Приятно, конечно, что многолетний труд Эграссы, исследовавшего искру с фанатичной скрупулёзностью, дал плоды. Но... Это всё же немного пугает.       Из радио, забыто включённого, доносились обрывки какой-то музыкальной композиции. Они резали слух, как скрежет по стеклу. Туилин поморщилась, подошла и выключила приёмник. Такое же радио есть и у Лололошки — они вместе покупали их на одной из ярмарок. Тогда смеялись, спорили, кто найдёт более странную волну. Ерунда, но память всё ещё тёплая.       Интересно, как там Лололошка? И остальные? Их последнее собрание состоялось полвека назад. И нового в ближайшее время не предвидится. Никаких внезапных зовов и неожиданных визитов. Да, она живёт в другой реальности, но это не повод вести себя так, будто её не существует. Не то чтобы она скучала. Хотя...       Взгляд упал на недовязанный шарф. Бирюзовая пряжа. Почти как у Lo.       Да, ладно, она скучала. Пусть и не признается в этом даже себе.       В былые времена, в первые годы после получения искры, Первые собирались намного чаще. Тогда в их собраниях была детская радость: они делились историями, открытиями, не стеснялись восхищения и слабостей. Лишь один Эграсса сидел в углу с блаженной полуулыбкой и ловил каждое слово. Он был таким всегда — тихим сердцем группы, погружённым в науку.       Иногда Туилин искренне грустила за друга. Он подарил им благо в виде искры — а сам ею почти не пользуется. Всю жизнь он посвятил исследованию искры. Вечно в Архее. Вечно в записях. Его редкие путешествия за границы того — всего лишь способ достать очередной редкий ингредиент.       Туилин не разбиралась в науке. Но вот Лололошка разбирался. Он с самого начала был не таким, как все. Даже в юности говорил слишком взрослые вещи, копался в формулах, строил схемы и механизмы из подручных предметов. Он был младше многих Первых, но развит был не по годам. Окончил школу с отличием и выиграл конкурс на место в академии.       Всем стало очевидно, почему именно Лололошка стал лучшим другом Эграсселя. Ребята рассказывали, что встретились в библиотеке: Лололошка искал справочник, Эграсса что-то выверял в своих записях. В какой-то момент их взгляды пересеклись — и разговор продолжался всю ночь. Потом были проекты, споры, ночные разговоры, работа и дружба. Та самая, что переживает столетия.       У этих двоих более дюжины совместных проектов, завершённых и проваленных. Но их связь — это больше, чем просто партнёрство. Их объединяет нечто, что нельзя разложить по полочкам. И морально, и материально они переплетены. Это почти любовь. Или то, что у смертных существ называют любовью, не ограничивая её определениями.       Раньше Туилин спорила с остальными. Кто-то говорил: просто друзья. Кто-то — тайная пара. Кто-то — несостоявшееся «почти». Она ставила на второе. И проиграла.       Позже казалось, что Лололошка любил. Но безответно. А Эграсса об этом даже не подозревал.       Для Первых это было ударом. Они пытались поддержать Lо, но он закрывался. Продолжал общаться с Эграссой, словно ничего не произошло. А внутри всё гнило.       Как же долго он не мог его отпустить. Туилин даже вспоминать страшно. Но теперь, по его словам, всё в прошлом. «Всё в порядке», — говорит он. И улыбается. Только глаза уже не те. И очки стали солнцезащитными.       Туилин снова села на кровать. Шарф всё так же лежал на коленях. Она взяла спицы.       Стежок. Ещё один. Ещё.       Тишина возвращается.       И в этой тишине эльфийка впервые за долгое время ощущает себя живой.       Бесконечный рой мыслей заполонил её голову. Яркое солнце било прямо в глаза, но Туилин упрямо оставалась на месте. Стежки на шарфе становились всё более хаотичными — одна петля была чрезмерно широкой, а другая туго затянута до предела.       Туилин отложила спицы. Нет уж, она не собирается портить работу из-за эмоций. Только не из-за этого.       Взгляд метнулся к оконной раме, затем скользнул к горизонту. Её пристанище располагалось на склоне холма, среди деревьев и редких диких зверей. Сейчас, в зените дня, можно было выйти на прогулку, собрать цветов, сплести венок. Воспоминание о том дне, когда Лололошка вытащил её, Эграссу и Вальда в один из миров, вспыхнуло особенно ярко. Разукрашенный камешек, подаренный тогда Вальдхаром, до сих пор лежал у неё на полке.       Стоило закрыть глаза — и вот уже тот вечер: Эграсса играет на гитаре, а они втроём, весёлые, усталые, поют ему в унисон.       После того дня Эграссель ещё месяц ходил с улыбкой на устах. И неудивительно — после бесчисленных лет, наконец-то произошла настоящая эмоциональная разгрузка. Лололошка так часто говорил о пользе отдыха, что его слова, казалось, врезались в подкорку сознания.       И косички у Эграссы тогда были потрясающие. Все знали об их маленьком ритуале: Лололошка заплетал длинные волосы эльфа, и получалось всегда безупречно. Один раз Эграсса неделю проходил с десятками крошечных косичек. Это было так по-доброму нелепо, что даже Нардуш не мог не улыбнуться.       В памяти всплыло и ворчание Вальдхара. Ещё до получения искры, он часто жаловался на Лололошку. Его бесило, что, несмотря на более давнее знакомство с Эграссой, Lо оказался ближе к эльфу. «Приехал какой-то хлыщ из своего Гла-а-ассгарфа, и Эграсса, как по команде, в лучшие друзья его записал. А Вальдхар что? А хрен Вальдхару, про него забыли!». Криков тогда было немало...       Воспоминаний, связанных с Первыми, у неё целая гора.       Вспомнилось и первое знакомство со Смотрящим. Существо поистине пугающее, почти необъяснимое. О Нём и сказать толком нечего: Смотрящий — воплощение времени. Он говорит только в пределах вневременной пустоши. И даже тогда очень сдержанно. Больше всего, конечно, общался с Ним Лололошка. Туилин тогда почти не слушала. Её разъедало желание поскорее вернуться домой. Пустошь давила, ломала ощущение себя.       Хорошо, что вскоре её отпустили. Про Тюрьму Времени она узнала уже позже — да и то от Эграссы. И хорошо. Не факт, что она бы выдержала подобное, даже не будучи узницей.       В начале пути Туилин пыталась освоить пустотную магию. До сих пор не укладывается в голове, как получилось, что у всех Первых самая редкая из стихий. Но она не жаловалась. Эграссель, получивший её немного раньше, уже разбирался в основах и старался помочь остальным.       А лучше всех, разумеется, получалось у кого? У Лололошки. Как будто вся Вселенная вращалась вокруг него. Лололошка то, Лололошка сё. И пню ясно: у него фора. Только вот в чём — никто не понимал. Знания усваивались мгновенно, сложные заклинания работали, как родные. Туилин тогда завидовала. Но не долго.       Потом Lo рассказал ей про бессонные ночи, про неудачи и провалы, про попытки, которых никто не видел.       Он и правда был сильным. Не каждый смог бы вынести то, что вынес Лололошка. После этого все сомнения исчезли, а обиды растворились. Тогда Лололошка пообещал помогать ей.       Так они и сблизились. Оказалось, у них куда больше общего, чем казалось. Туилин удивилась его хобби — оказалось, он любит шить и сам собрал весь свой образ. А вот Лололошку её любовь к вязанию не удивила ни капли. Ну и ладно.       Он разбирался в моде не понаслышке. Шил не только для себя, но и иногда принимал заказы. Когда Туилин увидела его работы, то растаяла окончательно. В таком ритме жизни находить время для любимого дела и ещё заботиться о других не каждый способен.       Тогда она поняла: Lo определённо заслуживает всего, чего добился. И признания, и успеха, и... Эграссы. Эти двое действительно помешаны друг на друге.       Если Эграсса скрыт и тих, то Лололошка безумен, одержим и гениален. Тот самый, про кого шепчутся: «сошёл с ума от великих знаний». Только это знают лишь Первые. Лололошка бы никогда не позволил миру увидеть свою слабость.       Пару раз он всё же срывался. И все они поняли, что больше такого видеть не хотят. Особенно Туилин.       День смерти Элизабет Тейлор лучше не вспоминать. Отвратительно.       Она поджала губы. Мда, понесло на воспоминания. Иногда ей правда не хватало братьев и сестры…       Пучок на голове медленно распался. — Вот чёрт, — тихо сказала она.       Туилин вновь взяла в руки пряжу и довязала ещё один ряд.       Потом встала. Подошла к зеркалу. Лёгкое летнее платье приятно шуршало при каждом шаге. Рядом со шкафом и отражением лежал её любимый корсет. Любимый — потому что сшит руками Лололошки. Он сам снимал мерки, сам подбирал ткань и выстраивал конструкцию под её тело и её вкус.       Туилин встала перед зеркалом, развернувшись боком. Корсет лежал у неё на ладонях — тяжёлый, из плотной ткани глубокого фиолетового цвета, украшенный золотой вышивкой по краям. Вставки из металлизированной нити играли при свете лампы, отбрасывая на кожу отблески. Ленты — длинные, крепкие, тугие — свисали с отверстий на спине.       Сначала она надела его, аккуратно обернув плотный каркас вокруг талии и груди. Ткань плотно прилегла к телу, обхватывая фигуру с почти пугающей точностью — как чья-то уверенная рука. Эльфийка выдохнула, протянула руки назад и нащупала край шнуровки.       Пальцы ловко подхватили тонкую ленту. Сначала медленно — натянуть, расправить, протянуть через ближайшие люверсы. Затем крепче. Узел за узлом, перехлёст за перехлёстом. Каждый шаг шнурования отзывался в её теле: чуть сильнее сжималась грудная клетка, немного подтягивалась линия живота.       Она остановилась на мгновение, чтобы откинуть волосы вперёд через плечо, и продолжила. Ленты прошли через середину спины, затем ниже — вровень с лопатками. Где-то там, под пальцами, уже начинала пульсировать лёгкая боль: тело сопротивлялось, но уступало.       Последние движения были особенно тугие. Туилин втянула воздух, поправила положение корсета на груди, и потянула ленты с особой тщательностью. Корсет лёг как литой.       Она завязала концы шнуровки на двойной узел, пальцами проверила, нет ли слабины. Всё, идеально. Глубокий вдох. Почти невозможный выдох. Легкая гордость — и крохотное удовольствие. Всё-таки справилась.       Что ж, лес, жди.