Рассвет искры

      Холод щекотал кожу, пробираясь сквозь ткань плаща, который бился на ветру то в одну, то в другую сторону. В этом месте всегда был вечер. Бесконечный, затяжной, будто день забыл, как наступать, а ночь не могла решиться прийти. Небо нависало низко, серо-синее, мутное, тяжёлое, словно перед ливнем. Облака ползли лениво, затмевая редкие просветы. Ветер врывался в уши, врезался в лицо, растрёпывал траву, переворачивал листья на ветвях далёких утёсов. Он пах солью, камнем и сталью. Море внизу било в скалы с одинаковым, упрямым гулом. Оно не успокаивалось, оно взывало — ритмично, упрямо и настойчиво. Неумолимое. Глубокое. Холодное. Чужое. Будто звало его.       Лололошка стоял около самого края. Под подошвами находился шершавый тёмный камень, пористый и влажный от вечной сырости. Он немного крошился под весом тела, осыпался мелкими крупицами вниз, в бездну. Высота… Метров двадцать, а может, чуть больше. Он не знал точно, не измерял, не бросал камней и не спрашивал, как поступил бы кто-то более разумный. Не нужно было. Он пришёл сюда не для научных расчётов. Он пришёл для прыжка. Своего рода эксперимент. Суровый, жестокий, очень глупый, но необходимый. Он должен был проверить.       Мускулы под кожей вибрировали. Адреналин плавился в крови, прокладывая горячие дорожки от затылка до кончиков пальцев. Лололошка чувствовал, как пульс отбивает ритм в горле и висках, как по спине пробегает дрожь. Но не от холода — от предвкушения, напряжения, осознания. Чувство невыносимое и прекрасное: ты стоишь над обрывом, а ветер так и просит тебя сделать шаг.       Он только недавно стал мироходцем. Совсем недавно понял, что его тело больше не такое, как раньше. Что кости срастаются быстрее, ткани регенерируют, что боль стала другой — не менее острой, но терпимой. Что смерть стала дальше, но не исчезла. Что теперь, возможно, он может делать то, что прежде считал невозможным. Или опасным. Или глупым.       Теперь он знал, что выносливость — это не просто физическая сила. Это возможность смотреть в лицо опасности и не отводить глаз. Прыгнуть, зная, что приземление будет не мягким. Что последствия будут ужасными. Что будет неимоверно больно. И вот он здесь. На обрыве. Почти неуязвим, но всё ещё смертен.       Он снял плащ, аккуратно свернул, бросил назад, на вымокшую от росы траву. Остался в чёрной рубашке с закатанными рукавами и плотных брюках, впивающихся в кожу. Волосы, собранные в высокий тугой хвост, немного потяжелели от влажности. Лололошка коснулся резинки, проверил и опустил руки. Всё держится. Он тоже.       Он сделал шаг ближе. Носки нависли над пустотой. Ветер почти столкнул вперёд, но он не пошатнулся. Он стоял твёрдо.       Дышать стало сложнее. Воздух был резким, густым. Грудь поднималась с трудом. Мир вокруг сужался — звук, свет, цвет. Всё сходилось к одной точке: к нему и воде внизу.       Он чуть опустил голову, как будто собираясь с силами, а затем резко выпрямился, вскинул плечи и посмотрел прямо перед собой. Словно пытаясь запомнить это небо, этот край, этот ветер. Словно хотел убедиться, что ничего не забудет — ни холод, ни сбитый ритм биения сердца, ни ощущение, будто весь воздух в лёгких стал тяжелее камня.       Это был выбор.       И он его сделал.       Он рассмеялся. Высоко, над всем. — А теперь, на счёт три… — шепнул он себе под нос. — Раз… Два…       Прыжок.       Он прыгнул резко, уверенно, подтянув ноги к груди. Одной рукой прижал колени к телу, другой зажал нос. Воздух в лицо, неприятное ощущение в животе, резкий всплеск ветра в ушах — всё смешалось. Мир стёрся в серую полосу. Линия горизонта потеряла чёткость. Он летел.       А потом удар.       Как будто его сбросили на бетон.       Море не приняло его мягко. Оно встретило его очень грубо.       Боль разорвала тело. Жгучая, обжигающая, без возможности даже вскрикнуть. Поясницу прострелило чем-то тяжёлым, пронзительным, как игла, пронзающая спинной мозг. В груди что-то сжалось, а через секунду хрустнуло, не громко, но с каким-то особенно противным ощущением.       Всё произошло быстро, но разум успел зафиксировать каждый миг.       Падение замедлилось. Под водой Лололошку закрутило. Он даже не понял сразу, где верх. Он рефлекторно открыл глаза, но это не сделали лучше. Серо, мутно, давление лезет в уши, правую ногу прожигает болью. Он попытался пошевелить пальцами — неудача. Ноль движений. Кость в икре как будто сместилась.       Рёбра справа словно перестали быть частью тела. С каждым водным вдохом мышцы будто сталкивались с острыми краями, и стоило солёной воде дотронуться до лёгких, как по боку ударяла новая волна боли.       Он вынырнул резко, с трудом, глотнул воздуха и тут же закашлялся, в попытке выплюнуть всё, что попало внутрь. Солёная вода текла по подбородку. Он плыл, вернее пытался плыть, потому что двигаться — означало страдать. Руки гребли, как в ужасном сне, левая нога пыталась оттолкнуться, а правая просто тянула вниз. Каждый вдох как ножом по груди. Он не кричал. Банально не мог.       И тем не менее Лололошка грёб. Медленно, тяжело, каждая клетка тела сопротивлялась. Он добрался до каменной кромки, нависшей над водой, и вцепился в неё, ломая ногти в попытках залезть. Камень был скользким, острым, мокрым, но он держался.       Лололошка поднял голову, и небо закружилось. Всё плыло перед глазами. В ушах гудело. Озноб пробежался по позвоночнику, кожа покрылась мурашками, холод уже пробирался внутрь. Он залез наполовину и рухнул на спину, оставляя мокрые следы.       Он не мог выпрямиться — рёбра не давали. Он сжал челюсть до хруста, зубы впивались друг в друга. Лололошка дышал, только через нос, и то рывками. Лицо перекосилось от боли, как у зверя, пойманного в капкан.       Его трясло. По-настоящему знобило. Каждое движение отзывалось в теле вспышкой боли. Рука коснулась щиколотки — кость явно сдвинута, вывернута на несколько градусов.       Лололошка дрожал и зажмурился.       Но главное — он жив. — Идиот… — прошептал он вполголоса, больше миру, чем себе. — Просто… Пиздец.       Он лежал так ещё несколько секунд, прежде чем с горем пополам телепортироваться в своё поместье.       Ветер засвистел, когда он исчез.       Хлопок воздуха. Вспышка. Тело рухнуло на колени, врезавшись в деревянный пол с глухим стуком.       Камин был там же, где всегда. Тёплый свет исходил от него, мягкий, живой — и всё же казался чужим. Воздух вокруг дрожал, но не от жара, а от того, что он принёс с собой: соль, воду, кровь и хрупкость.       Поместье было безопасным. Родным. И всё равно… Что-то было не так.       Лололошка дёрнулся и его накрыло. Озноб прошиб позвоночник, будто кто-то облапал внутренности и вывернул их наизнанку. Руки задрожали, плечи сжались в спазме, зубы застучали сами по себе. Его трясло.       Изо рта вырвался холодный воздух, несмотря на тепло вокруг. — Холодно… — выдох. Словно признание. Он упал на бок, в попытке найти опору хоть в чём-то.       Кожа синела. Волосы прилипали ко лбу и щекам, как будто хотели впиться и не отпускать. Ткань одежды липла к коже, тяжёлая от солёной воды. Тело начало ломить.       Нога.       Правая нога больше не принадлежала ему. Свело. Сильно. Глубоко. Он знал эту боль — сдвиг кости, резкий, резаный, как хруст льда под пяткой. Под кожей пульсировала выпуклость, чужая, ненормальная, будто бы кто-то вложил туда другой сустав. Двигать ею невозможно. Даже думать о движении уже мука.       Он выдохнул. Перевернулся на спину. Лоб липкий, глаза затуманены, всё пространство вокруг плыло. Он лежал, глядя в потолок, будто искал там прощение. — Ну что, мироходец, допрыгался… — выдохнул сквозь зубы. Сухо. Без истерики. Просто факт.       Лололошка снял рубашку. Откинул её. Нашёл первую попавшуюся на глаза тряпку. Закусил. Обхватил голень руками.       Никаких счётов. Просто вдох.       Дёрнул.       Хруст.       Мир на секунду рассыпался, словно сквозь него прошёл раскат молнии. Боль пронзила всё: пальцы, живот, рёбра, мозг, душу. Он захрипел, глотая крик, тряпка выпала изо рта, а слёзы, не спрашивая разрешения, побежали по лицу. Глаза закрыла пелена. Сознание дрогнуло..       Пульсирующая боль не утихла, но изменилась. Lo остался на полу, распластанный, тяжело дыша. Каждый вздох — хрип. Каждое движение — круг ада.       Грудная клетка сжалась. Рёбра жаловались, протестовали, но он дышал. Потому что дышать — значит жить.       Лололошка подполз к камину. Медленно, как раненый зверь. Щёлкнул пальцами. Огонь вспыхнул сильнее, разгоняя тьму. Он сел, обнял себя за плечи, будто мог согреть себя одним только желанием выжить. Мокрые волосы начали постепенно сохнуть. Пальцы побелели от того, как он вцепился в ткань рубашки. Но Лололошка не сдвинулся с места. Просто сидел. Ждал.       Спустя пару часов, он уже лежал в постели.       Тепло. Мягко.       Он не принимал зелье, ведь хотел проверить именно регенерацию с помощью ОМП, а не всяких зелий. Перебинтовал ногу как мог. Обвязал грудь. Выпил ромашковый чай, и улёгся спать.       Перед этим, он глянул на себя в зеркало.       Голые сильные плечи. Весь торс в бинтах. Синяк на ключице. Глаза покрасневшие, но живые. — Ну что, Lо, кажется, ты всё-таки живучий ублюдок, — шепнул он себе. И подмигнул отражению. Оно не ответило, но и не отвернулось.       В море с двадцати метров он больше прыгать не собирался.       Заснул быстро на фоне стресса.       Лололошка проснулся рано. Солнце ещё не пробилось сквозь плотные шторы, но за окном уже слышались птицы.       Лололошка сел, опираясь на локти, моргнул и тихо застонал. Боли как таковой не было. Но тело всё ещё помнило… Всё.       Он встал и пошёл в ванную. Мягкий свет осветил небольшое помещение. Лололошка подошёл к зеркалу над раковиной и осмотрел себя.       На боку, чуть выше ребер, длинная выпуклая линия — свежий, ещё розоватый шрам. Под кожей находилось едва заметное возвышение. Он провёл пальцем — кожа была тёплая, гладкая, как стекло.       На правой икре — второй след, глубже, чуть грубее. Тонкая зигзагообразная дорожка, как паутина. В центре — точка, откуда кость пробила ткань наружу.       Он смотрел молча, не моргая. Потом фыркнул. — Метка, чтобы я помнил о том, какой придурок? — хрипло произнёс он, вытирая конденсат с зеркала.       Лололошка не пытался скрыть свои шрамы. Даже не ухаживал за ними: не мазал, не лечил. Эти шрамы — его выбор, его опыт, его глупость.       Он вернулся в спальню, медленно надел рубашку и прошёл к столу. На верхней полке лежал старый блокнот — пыльный и немного потрёпанный. Он открыл его, нашёл чистую страницу и записал:

«День 12. Прыжок со скалы высотой в двадцать метров. Увечья: весомые, заживление: одна ночь. Вывод: регенерация работает. Идиотизм тоже в норме.»

      Он прикрыл блокнот и тихо усмехнулся.       Никому рассказывать об этом он не станет. Ни Туилин, ни Вальду, ни уж тем более Эграссе.       Ни к чему эти бессмысленные переживания.       Всё равно творить бред он не перестанет.