По ту сторону рассвета

      Хаос.       Это первое, что увидел Леголас, ворвавшись вслед за Тауриэль в дом. Крики человеческих детей на миг оглушили.       Маленькая девочка, забившись в угол и спрятав лицо в ладошках, истошно вопила, заходясь в рыданиях. Ее старшая сестра попыталась прорваться к ней, но едва не напоролась на орочий меч — лишь в последний момент гном в забавной шапке сумел оттащить ее за руку. Человеческий сын неуклюже отбивался кочергой в другом углу, и, если бы компанию ему не составлял молодой гном, совсем не похожий на воина, то кто знает — возможно, мальчишку давно уже разорвали бы на части.       Орки лезли отовсюду: из окон, из дверей, из-под пола, срывали доски, крича от ярости, что те поддавались не сразу. В маленьком человеческом домишке стоял удушливый запах смрада, исходящий от орков, запах крови и почему-то смерти.       Леголас заметил раненого гнома. Бледный. Почти прозрачный. Он все еще был жив, все еще не сдался. Стиснув зубы, он бросался в орков всем, что попадалось под руку.       Тауриэль тоже заметила его. Она резко побледнела, глаза наполнились такой неподдельной болью, будто это ее кровь кипятил яд, будто это она корчилась на полу, из последних сил стараясь сохранить остатки воинского достоинства.       Она метнулась к нему, будто не видя на своем пути никакой опасности. Гном увидел ее — и теперь его взгляд был прикован к ней. Видение ли она? Плод угасающего сознания? Морок, навеянный ему проклятым ядом?..        Леголас прикрывал ее как мог. В столь маленьком пространстве воспользоваться луком было невозможно, поэтому пришлось перейти на парные мечи. Он парировал удары, предугадывая, откуда придет новая атака и где появится новый враг; наносил удары на опережение, точно находя цель. Тело двигалось быстрее мысли — годы тренировок превратили бой в танец, где каждое движение было выверено до совершенства.       Убийство — необходимость. Эти твари не щадят никого, и опоздай эльфы хоть на мгновение, человеческих детей попросту бы растерзали, лишив их любых узнаваемых черт. Они убили бы и гномов, а потом пошли грабить другие дома, пока их жажда крови не была бы удовлетворена.       Наконец он добрался до Тауриэль и ударом ноги отшвырнул от нее особенно ретивого орка. Она резко обернулась, закончив со своим противником. Их взгляды встретились.       Он не успел ни о чем спросить, как и она не успела произнести ненужных слов благодарности — один из орков помчался к выходу и, перевесившись через перила, что-то прокричал на Черном наречии.       С улицы послышался ответный крик. Леголас узнал это рычание — это был Больг. Это отродье Азога заявилось в их лес, преследовало гномов до самого Эсгарота. Зачем? Что такого было у Торина Дубощита, что орки, не побоявшись, были готовы влезть во дворец лесного короля?       Но времени думать об этом не было, как и не было возможности узнать ответ у гномов. Орки начали отступать.       — Оставайся тут, — велел Леголас.       Он сделал всего шаг, как почувствовал руку, удерживающую его на месте.       — Преследовать в одиночку столько орков… — напомнила ему его же слова Тауриэль. — Я не могу отпустить тебя одного.        Леголас посмотрел на дрожащие пальцы на своей руке, затем поднял взгляд к ее лицу. В глазах Тауриэль читалась тревога. Не за себя — за него. Она не могла потерять его. Но и гном… Его она тоже не могла бросить. Леголас не представлял, сколько сил понадобилось ей, чтобы принять это решение. И если она решилась, то он не мог не уважать ее выбор.       Где-то в глубине души он почувствовал странную, противоестественную радость от того, что она выбрала его. Следовать за ним. Сражаться с ним плечом к плечу. — Как пожелаешь, — тихо ответил Леголас, слегка склоняя голову в знак признательности.       Перед тем как выбежать из дома, последовав за орками, он поймал на себе взгляд раненого гнома. В нем было все: боль, отчаянье и еще что-то — чувство, которое Леголасу было незнакомо, но по звучанию так напоминало обиду. Горькую, неправильную, недопустимую.       Леголасу нечего было сказать ему, ни единого слова утешения. Наверное, сердце гнома сейчас рвалось в клочья; он думал, что Тауриэль покидает его. Чтобы больше не вернуться. Чтобы уйти куда-то вместе с принцем, в их бессмертную жизнь, и забыть о том, что жил когда-то на свете один гном, последовавший за своим королем к Одинокой горе.       Но Тауриэль вернется. Несмотря ни на что. Никакая сила в мире более не способна разлучить их.       Кроме одной.       Но об этом Леголас и сам не хотел думать.       Он перемахнул через перила, приземлившись на влажные доски. Те были трухлявыми, а потому одна предательски проломилась под его весом. Один из бежавших последним орков услышал и обернулся. Он прокричал что-то своим товарищам, и те развернулись с хищным оскалом в его сторону.       Одинокий эльф — легкая добыча, видимо, считали они. Но, похоже, не учли, что даже в одиночку он во сто крат сильнее их всех вместе взятых.       Леголас первым нанес удар. Он рубил, пронзал, колол, почти не запоминая их страшных морд. Он прорывался вперед, будто от этого зависела его жизнь. Клинок звенел в его руках, стрелы безошибочно находили свои цели. Орки падали один за другим, даже не успевая ничего понять.       А потом он увидел его — Больга, отродье Азога.       Огромный белый орк стоял в переулке, выделяясь в сумраке своей неестественностью, чужеродностью. Бельмо на левом глазу, тело, испещренное шрамами и будто специально выставленное напоказ, обрывки одежды, к которой крепились человеческие кости. Он держал тяжелую шипастую цепь, свисающую до земли. Больг явно ждал его. Единственный зрячий глаз следил, как Леголас медленно приближается. Его рот исказила легкая, почти незаметная усмешка.       Ловушка!       Из темноты выскочили еще двое. Удар одного Леголас заблокировал мечом, а второго сразила стрела, выпущенная откуда-то сверху.       Тауриэль спрыгнула с крыши, приземлившись рядом, и натянула тетиву, держа Больга на прицеле.       — Назад, тварь! — предупредила она.       — Вы сдохнете здесь, эльфы! — прорычал Больг на всеобщем и сразу же ринулся в атаку.       Цепь со свистом рассекла воздух. Леголас едва успел уклониться — шипы пропороли доски в том месте, где он только что стоял, взметнув фонтан щепок. Удар был такой чудовищной силы, что его череп разлетелся бы вдребезги, если бы он замешкался хоть на мгновение.       Леголас незамедлительно нанес ответный удар, но Больг, словно издеваясь, успел перехватить его руку. Пальцы орка сдавили запястье с такой силой, что кости, казалось, вот-вот треснут. Боль пронзила руку, и он едва не выпустил меч.       Еще немного — и его рука попросту бы сломалась! Но в этот момент Тауриэль нанесла удар сбоку, и Больг был вынужден отпустить его.       Леголас заметил, что еще трое орков лежали бездыханными у стены — видимо, они пришли на подмогу своему командиру, но Тауриэль задержала их, не давая прорваться к нему.       Она сделала ответный выпад, целясь в незащищенное горло. Но Больг наклонился, с разгона налетев на нее и впечатав спиной в стену. Доски треснули под их общим весом, стена жалобно заскрипела. Больг не стал ждать, пока его противник придет в себя, и почему-то, что было совсем не свойственно оркам, не стал добивать.       Он сделал условный знак, и откуда-то из темноты появились еще пятеро орков, тут же бросившись на Леголаса. Они преградили ему путь, давая своему командиру время уйти.       Тауриэль выбралась из-под обломков, отряхиваясь от пыли, и тут же присоединилась к бою. Вдвоем они расправились с оставшимися тварями быстрее, чем те успели понять, что проиграли.       — Он уходит! — крикнула Тауриэль, попутно вонзая кинжал в голову последнего оставшегося в живых орка.       Больг тем временем успел добраться до своего варга. Он запрыгнул на зверя, рванул поводья и направился прочь в сторону гор.       Леголас было сделал шаг, но вдруг замер. Он колебался всего мгновение. Всего один удар сердца определял выбор. Этот миг был бесконечным.       Он знал, что должен идти. Его долг, его честь требовали от него немедленно броситься в погоню, догнать и убить этого монстра, пока он не привел за собой целую армию.       Но мысль о Саске заставила его остановиться.       Она была где-то здесь. Близко. Он чувствовал это так же остро, как чувствовал появление звезд на небе и ощущал приближение рассвета. Та самая нить, что связывала их все эти годы, сейчас дрожала, натянутая до предела. Зов, что он слышал, был громкий, отчетливый и отчаянный. Его сердце, душа рвались в клочья, все его существо требовало, чтобы он немедленно отправился к ней. Нашел ее и больше никогда не отпускал.       Если он сейчас бросится в погоню, то может упустить единственный шанс увидеть ее. Она преодолела миры, измерения, попрала волю разделивших их богов, а он не мог один-единственный раз последовать зову сердца, а не долга.       Но Больг что-то задумал. Он неспроста никого не убил в доме человека, не стал трогать гномов. Он искал Торина Дубощита. И, наверняка узнав, что тот уже отправился к Горе, видел только один путь — собрать армию темных тварей и привести их к Эребору.       Он должен предупредить отца. Эльфы должны прийти на помощь Озерному городу. Иначе никто не выживет: ни люди, ни гномы. И она, если все еще будет здесь…       — Леголас! — голос Тауриэль вырвал его из оцепенения.       Он медленно повернул голову, взглянув на нее. На ее лице была тень такого же сомнения. Понимание отражалось в ее глазах, действуя на него подобно ледяной воде, обрушившейся дождем.       Она тоже не знала, что делать. И чувствовала то же самое, разрываясь между долгом и сердцем. И этот выбор был невыносим.       Но тот, кого она любила, сейчас умирал. И Тауриэль могла провести рядом с ним последние мгновения его и без того короткой жизни. Он не мог отнимать у нее это.       — Эта метка на орках… Знак Гундабада. Я иду за ним, — решительно сказал он. — Нужно узнать, что он задумал. И предупредить отца.       — А она? — осторожно спросила Тауриэль, будто боясь, что своим вопросом разобьет ему сердце.       Леголас испустил долгий выдох. Слова давались ему с трудом, они рвали душу на части и больно кололи за ребрами.       — Она воин. Она поймет, почему я должен это сделать.       Тауриэль кивнула. Внезапно Леголас почувствовал ее руку на своем плече. Она сжала пальцы, говоря этим жестом больше, чем существовало во всех языках мира слов благодарности.       — Ты собираешься пойти туда один? — с беспокойством спросила она. Тауриэль как никто должна была понимать, что он просто не мог поступить иначе. Долг был превыше любых чувств. Он должен защищать лес, их народ, должен предотвратить угрозу еще до того, как та наберет силу. Это — правильно.       — Я хочу знать, куда этот орк направился, — ответил Леголас увереннее, чем на самом деле себя чувствовал. — Если он действительно как-то связан с Гундабадом, то угроза серьезнее, чем мы думали.       Тауриэль молчала. Лишь ее пальцы сжались чуточку сильнее, выдавая ее волнение. Она боялась. За него. Ее ужасала мысль, что это ловушка и он может не вернуться.       Тауриэль не прятала от него своих мыслей, не стыдилась страхов. И Леголас открыл свой разум ей в ответ, делясь тем, для чего не существовало слов.       — Если она здесь, то дождется, — прошептала Тауриэль с той непоколебимой верой, которая уже давно оставила его. — Я уверена.       Леголас изобразил на лице улыбку. Ему бы хотелось верить в это, но лучше не надеяться понапрасну.       Он свистнул, зовя коня. Запрыгнул ему на спину и последовал за врагом.       В ушах свистел ветер, лошадиные копыта застучали по мостовой. В голове билась одна мысль: она здесь. Она была здесь, совсем рядом. И он уходил. Нить натянулась так сильно, что, казалось, сейчас порвется. Но она держалась. Дрожала, но держалась.        Где-то в темноте среди сизого тумана мелькнула бледная фигура Больга на варге — стремительная, неуловимая, похожая на призрак, который не оставляет следов. Леголас пришпорил коня и вжался в гриву. Он не отрывал взгляда от этой бледной ускользающей тени. Ветер хлестал по лицу, в уголках глаз собирались жгучие слезы, но он не посмел отвести взгляда от своего врага хоть на миг или даже немного сбавить скорость.       А где-то позади, возможно, стояла она и смотрела ему вслед, не в силах позвать, не в силах догнать. В ее глазах, должно быть, застыл тот же огонь, что полыхал в его груди, — огонь надежды, которая не смела разгореться.       Их пути снова разминулись. Судьба развела их в разные стороны, как два течения, которые встречаются лишь однажды, чтобы разойтись навсегда.       Нет, он не хотел даже допускать мысль об этом!       Нить была тонкой, как паутина, и прочной, как сталь. Она не порвется. Нить дрожала, натягивалась, грозясь вот-вот лопнуть… Но держалась. Вопреки расстоянию, времени, обстоятельствам. Наперекор самой реальности, которой, казалось, доставляло изощренное удовольствие разлучать их.       Леголас знал, чувствовал сердцем и своей фэа, что однажды они непременно встретятся. Не во сне — по-настоящему. Просто сейчас нужно еще немного подождать. Продолжать верить. Не сдаваться. Даже когда все внутри кричало, что время уходит, что надежда тает, что каждый миг может стать последним.       Нить держалась. Вопреки. Назло всему мирозданию и замыслу Небес. Держалась, ради того, чтобы однажды они смогли посмотреть друг другу в глаза и сказать: «Я ждал. Я верил. Я не сдался».

***

      Ацелас оказался бесполезен.       Запах растолченной травы цеплялся за одежду, проникал под кожу, пропитал ее суть. Тауриэль казалось, что ей уже не изгнать это из себя, никогда не отделаться от навязчивого аромата. Он будет преследовать ее до скончания времен: мучая, напоминая о самом отчаянном миге ее жизни, когда ее сердце трещало, готовое вот-вот разлететься на миллион осколков.       Она прикладывала кашицу из растолченных листьев к ране, поила Кили отваром, продолжая сопровождать каждое свое действие словами заклинания, которому научил ее целитель. На случай, если придется помогать раненому воину продержаться до возвращения домой.       Ну почему, почему он не рассказал, как вывести из тела яд, когда он проник уже так глубоко?!       Прошло слишком много времени. Яд распространился по телу, отравляя кровь. Неумолимо он подбирался к сердцу, будто специально замедляясь, чтобы помучить всех ложной надеждой. Но Тауриэль чувствовала эту отраву так же остро, как собственные отчаянье и беспомощность. Кили доживал свои последние минуты. И она ничего не могла с этим поделать. Он был уже не просто бледный — серый, выцветший, словно уже неживой… Лицо его осунулось, щеки казались впавшими, под глазами залегли темные, плотные тени, а кожа блестела от пота. Его дыхание было таким слабым, что Тауриэль приходилось замирать и прислушиваться, чтобы понять — дышит ли?       Она сидела у стола, куда переложили Кили сородичи. Кровать лежала на полу грудой досок, с еще воткнутой кривой орочьей секирой на изголовье. Стол, пожалуй, единственное, что уцелело из мебели. По крайней мере, здесь было сухо и тепло — очаг согревал небольшое пространство, а холод, идущий от воды, почти не ощущался в хорошо прогретом помещении.       Но несмотря на это пальцы Кили оставались ледяными. Тауриэль держала его за руку, безуспешно пытаясь отогреть в своих ладонях. Если бы она могла, если бы знала, как разделить собственную душу, отдать ему свои силы, свою жизнь — она не задумываясь сделала бы это. Но такого способа не было. Все, что она могла, — оставаться с ним до самого конца.       Она шептала ему на своем языке, как бы ей хотелось показать ему свой любимый холм в Лихолесье, куда она иногда приходила полюбоваться звездами. Они светили там ярко, и в особенные ночи казалось, будто их можно сгрести в ладонь. С того холма видно реку, и, когда в ней отражается луна, вода сияет, словно драгоценные камни. А еще она говорила, что где-то там — прямо за этим порогом — храбрый гномий король идет возвращать их дом из лап огнедышащего чудовища. И Кили очень нужен ему.       Кили слабо шевельнулся. Его веки дрогнули, пытаясь открыться. Он что-то неразборчиво пробормотал — что-то, даже отдаленно не похожее на слова, но это было важно. Важно настолько, что он, сделав усилие, открыл глаза и уставился на нее подернутым мутной дымкой взором. Он попытался выдохнуть ее имя, но у него не получилось. Он крепко зажмурился, когда новый спазм скрутил внутренности острой, невыносимой болью. Тело выгнулось, кулаки сжались, из горла вырвался страшный раздирающий душу хрип.       — Кили! — Фили бросился к брату с другой стороны стола, схватил за плечи, пытаясь успокоить, удержать. Он заговорил на кхуздуле — наверное, пытался убедить его не тратить силы, потерпеть еще немного, дождаться, когда лекарство начнет действовать.       А может, он просто прощался с ним, понимая так же хорошо, что брату осталось совсем немного.       Кили не разбирал слов. Прислушивался. Он тяжело, часто дышал, уткнувшись брату в плечо. Слушал звучание родного языка, позволял отзвукам наполнить сознание и унести его далеко-далеко, туда, где нет боли, нет войны и не пахнет смертью.       Кили улыбнулся. Слабо. Едва заметно. Но все же улыбка была настоящей. А потом потерял сознание.       Тауриэль зажмурилась. Она опустила голову на стол, прижимаясь лбом к руке Кили, которую так и продолжала держать. Слезы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Он еще не умер. Он все еще здесь…       — Останься. Пожалуйста, останься со мной, — прошептала она в отчаяньи, прижимая его ладонь к своей щеке. — О, Эру… Услышь мою мольбу…       Произносить имя Создателя было святотатством. Богохульством. Эльфы не призывали Валар всуе, не тревожили их по пустякам, не просили о том, с чем могли справиться сами.       Но Тауриэль было плевать.       Если только так Великий может услышать, она готова кричать его имя, взывая к звездному небу и живительному свету солнца. Если за это она понесет наказание — пусть. Пусть Высшие силы отнимут ее жизнь, лишат бессмертия, пусть сделают что угодно. Но Кили… Он не должен умереть!       Никто не решался нарушить наступившую тишину. Никто не посмел издать ни звука. Даже все это время всхлипывающая Тильда умолкла, уткнувшись лицом в плечо брата. Гномы опустили головы. Бофур даже стянул с головы шапку, сжав ее в руках. Фили не сводил с брата глаз, ловил каждый его слабый сиплый вздох, дрожь ресниц и даже редкую конвульсию, пробегающую по его рукам.       — Вы… вы кто? — внезапно услышала Тауриэль взволнованный голос Сигрид — старшей дочери хозяина дома.       Эллет медленно подняла голову.       На пороге стояла женщина.       Странная, будто бы не от мира сего. Хмурая, как грозовая туча, страшная, как молния в горах. Черные волосы были растрепаны и кое-как подвязаны в небрежный высокий хвост. Темные глаза смотрели насторожено, цепко, с вялым интересом обводя пространство убогого людского жилища.       В первое мгновение Тауриэль даже засомневалась, человек ли она вообще. Но кто она, если не человек? Для гнома слишком высокая, для эльфа — дикая. А для орка… Впрочем, последнее даже рассматривать не стоит.       Наконец взгляд незнакомки упал на лежащего на столе Кили. Она чуть приметно нахмурилась.       — Погоди, это же ты!.. — воскликнул Фили, явно узнав женщину. — Как там тебя…       Незнакомка слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к звучанию незнакомой речи. Едва заметная складка прорезала ее лоб, выдавая усилие, с которым она пыталась понять смысл вопроса.       — Саске, — сказала она, совершив странный поклон. А потом добавила что-то совершенно непонятное на языке, очень похожим на Черное наречие: — Yoroshiku onegaishimasu.       Тауриэль вздрогнула.       Внутри что-то звякнуло, будто кто-то неосторожно прикоснулся к натянутой до предела струне и та с возмущенным отзвуком лопнула, больно ударив по пальцам. Сердце Тауриэль пропустило удар, а после забилось с тем волнением, которое она никак не ожидала испытать.       Она поняла, кто стоял сейчас перед ней.       Это была она. Та, кто приходила к Леголасу во снах. Та, кого он любил и так отчаянно искал все эти годы.       Тауриэль не смогла сдержать пораженного вздоха. Она поднялась на ноги, впрочем, так и не отпустив руки Кили, и во все глаза уставилась на незнакомку.       — Саске… — повторила она странное имя.       Леголас никогда не называл его ей. Но почему-то Тауриэль нисколько не сомневалась, что ее имя должно было быть именно таким — странным, чужим и не похожим ни на что в их мире. Как и она сама.       Саске посмотрела на нее. Прищуренный взгляд не казался дружелюбным. Черты ее лица были показательно расслаблены, как и тело, укрытое под плотным черным плащом, но Тауриэль чувствовала скрытое напряжение. Эта женщина была готова к бою в любую секунду.       — Знать я? — правильно истолковала она ее замешательство. Тауриэль, словно завороженная, кивнула, а потом осознав что-то, быстро замотала головой.       — Я слышала о тебе. Много, — призналась она, стараясь подбирать простые слова и выражения. Потому что, очевидно, Саске с трудом понимала вестрон.       Саске немного помолчала. Пауза была едва заметной — видимо, ей требовалось время, чтобы мысленно перевести то, что она только что сказала.       — Леголас? — прямо спросила она.       Тауриэль была поражена тем, насколько спокойно звучал ее голос, будто ничего не терзало ее сердце, будто она вообще ничего не чувствовала. Но тогда почему она здесь? Как она пришла в их мир, наверняка встретив много трудностей и испытаний в своем?       Воин, напомнила себе Тауриэль. Леголас говорил, что она воин и привыкла все держать под контролем. Даже свои эмоции.       — Да, — не стала отрицать Тауриэль. — Он рассказывал о тебе. Он ищет тебя, но он…       Она так и не успела рассказать ей, как Леголасу было невыносимо уходить, подчиняясь долгу. Как он хотел бросить все и отправиться на ее поиски. Но она не успела.       В этот момент Кили закричал.       Новый спазм заставил его выгнуться и стиснуть кулаки. Истошный вопль отдавался внутри дрожью, бьющей прямо по ребрам, по животу, по сердцу. Тауриэль тут же позабыла о Саске. Она бросилась к нему, схватила за плечи, пытаясь удержать, не дать упасть со стола. Фили переместился к голове брата, приподнимая ее, чтобы тот не захлебнулся желчью, пузырящейся в горле.       Тильда зарыдала в голос, и Сигрид бросилась к ней, выводя на улицу. Их брат закрыл глаза и отвернулся, видимо, твердо решив остаться до самого конца.       Тауриэль чувствовала, ощущала всем своим естеством, как жизнь покидает Кили. Пульс слабел под ее пальцами, дыхание становилось хриплым, надрывным — казалось, вот-вот, и он испустит дух.       Больше незачем было просить. Эру не ответил на ее молитвы. Он пожелал, чтобы тот, кого она ждала всю свою жизнь, умер на ее руках, доказывая, как на самом деле все они малы: и эльфы, и люди, и гномы… малы и ничтожны перед смертью. И умирают все одинаково.       Она подняла взгляд, ища Фили. Может, найдя в глазах другого ту же самую беспомощность, они смогли бы разделить эту боль на двоих и было бы не так чудовищно невыносимо? Может, их желания, их голосов хватит, чтобы задержать того, кого они любят, еще ненадолго в этом мире?       Но взгляд сам собой упал на Саске.       Она приблизилась к столу и разглядывала Кили с той сосредоточенной внимательностью, с какой только мясник может изучать тушу животного и примериваться, с чего начать разделку.       — Помочь. Могу помочь, — сказала она, обращаясь к Тауриэль. — Нет — смерть.       — Ты что, угрожаешь моему брату? — взвился Фили, очевидно, не так ее поняв.       Ори едва успел схватить русоволосого гнома за плечи, чтобы тот не бросился на Саске. Но Саске даже не шелохнулась. Она осталась совершенно равнодушной к его выпаду, лишь одарила его снисходительным, прохладным взглядом. Но от эльфийского взора Тауриэль все равно не укрылось, как напряглось ее тело, готовое атаковать в любую секунду.       — Это моргульский яд, — с болью сказала Тауриэль, пытаясь лишь взглядом передать всю плачевность ситуации. — Даже ацелас не помог. Чем ты сможешь помочь?       Саске нахмурилась сильнее. Она явно не поняла ничего из того, что только что сказала Тауриэль. Кроме, пожалуй, одного.       Ее руки зашевелились под плащом, скидывая его и небрежно отбрасывая на неподалеку стоящий стул.       Тауриэль с недоумением окинула взглядом ее одеяние. Она не видела ничего подобного в своей жизни. Черная туника не имела пуговиц или иных креплений. Та была распахнута почти до груди и держалась лишь за счет странной фиолетовой веревки, слишком толстой, чтобы служить поясом. Под туникой была надета черная сетка, облегающая тело. Темные штаны терялись за высокой обувью без пальцев.       Тауриэль заметила, что ногти на ее ногах выкрашены в темный цвет. Руки странным образом перебинтованы — бинты уходили вверх к локтям, теряясь за широкими рукавами.       Саске ослабила бинты на левой руке, и Тауриэль увидела, что кожа под ними имела странно светлый, почти белый оттенок и на ней чернел незнакомый знак, не похожий ни на руну, ни на любой другой символ из известных ей языков.       Саске прикусила палец, дотронулась до этого знака, и в следующее мгновение раздался хлопок. Из ниоткуда, будто в мгновение ока созданная из воздуха, перед ней появилась большая сумка.       Тауриэль отшатнулась; гномы вздрогнули, схватившись за все, что хотя бы отдаленно напоминало оружие.       — Ты… ты маг? — пораженно выразил общую мысль Фили.       Саске не ответила. Она порылась в сумке и достала несколько бумажек, исписанных такими же непонятными символами, и маленькие шарики, от которых пахло травами и чем-то резким, неестественным, поэтому — незнакомым.       — Яд — нет, — отрывисто сказала она, указывая на то, что достала из сумки. Тауриэль так и не поняла, что она имела в виду: что в этих предметах нет яда или же что они помогут его вывести?       — Что ты хочешь сделать? — с подозрением осведомился Фили, буравя Саске неприязненным взглядом.       Саске не удостоила его ответом. Она сделала какое-то движение рукой, и сумка исчезла так же, как и появилась. А Саске уже смотрела на Тауриэль и явно ждала ее слов, ее решения.       — Это поможет? — глухо спросила Тауриэль.       Она понимала, что счет уже идет не просто на минуты — на мгновения. Кили умирал. Если Саске ничего не сделает — он точно умрет. А если сделает… если это поможет…       Тауриэль закрыла глаза.       Она не верила Саске. Такие, как она, могли жить лишь в Умбаре, совершать набеги на эльфийские и людские суда. Или же в былые времена выползать из-за стен Мордора по приказу Темного Владыки. В Саске было так мало человеческого, что просто верить ей… Но она верила Леголасу. Он не мог ошибиться, полюбив прислужника тьмы. Не мог столько веков ждать ту, кто несет в себе лишь зло.       — Делай, — четко произнесла она и, открыв глаза посмотрела на Саске твердым, уверенным взглядом. В нем не было сомнения.       — Кто дал тебе право решать за моего брата?! — вмешался Фили, посмотрев на Тауриэль с тем негодованием, с которым может смотреть лишь тот, у кого отбирают нечто ценное.       Тауриэль было жаль, что именно ей пришлось принимать это тяжелое решение. Но гномы и не знали Саске так, как знала ее Тауриэль. Впрочем… ничего-то она не знала. Каждый раз, пытаясь представить себе ее, Тауриэль рисовала для себя прекрасную эллет со светлым ликом и глазами, подобными сиянию звезд. Но правда… Нет, правда пока еще не желала укладываться в голове.       В Саске не было ничего светлого или хоть сколько-то прекрасного. По крайней мере, не того, что ценили эльдары и что вкладывали в это понятие.       Саске была не просто воином. Ее взгляд свидетельствовал, что она видела слишком много смертей и сама отнимала жизни. Она наблюдала, как рушились судьбы и на их пепелище вырастало нечто новое, но уже чужое и по какой-то причине отвратительное всему ее существу. Тауриэль казалось, что в ней нет ни капли любви, что ее фэа не излучает и крупицы света. Даже люди, с легкостью поддающиеся Искажению, не выглядели так, как выглядела она.       Человек ли она вообще?       Но Леголас любил ее. И Тауриэль не смела сомневаться в его сердце.       А еще ей было жаль, что у нее не было времени объяснять, почему она была готова довериться.       — Я отвечу своей жизнью, если ошибаюсь в ней, — произнесла Тауриэль. — Прошу, у Кили очень мало времени!       Фили потребовалось мгновение. Он сжал кулаки, явно колеблясь. Но в конце концов он отошел в сторону, уступая Саске дорогу.       Она кивнула, будто признавая и уважая тяжесть выбора, который он только что сделал. Саске шагнула вперед, вставая на его место. Она разложила бумажки на теле Кили — на груди, на животе, на ногах и руках. Она надавила пальцами ему на щеки, разжимая челюсти и вкладывая туда травяные шарики.       Тауриэль молча наблюдала за ее действиями, не понимая, чего она пытается добиться.       Саске положила последнюю бумажку — на лоб Кили, выпрямилась и поднесла руку к груди, сложив пальцы в странном жесте.       Тауриэль задрожала.       Она почувствовала это — поток энергии, магии, тянущийся от Саске к бумажкам. Они засветились — слабо, еле заметно, напитываясь ее силой. Воздух вокруг стал густым, тяжелым, почти осязаемым.       Кили дернулся. Изо рта его вырвался хрип. В этом сиплом звуке была вся чудовищная боль, что мучила его и терзала, агония, что не желала оставлять и из последних сил цеплялась за него.       Саске усилила напор.       Кили еще раз дернулся, потом вздрогнул и застонал. Голос его стал громче, но боль все еще терзала его. Пот заблестел на его коже с новой силой. Но Тауриэль видела, чувствовала перемены. Что-то менялось по мере того, как красные символы на бумажках чернели, а после выцветали.       Она не знала, что сподвигло ее сделать следующий шаг. Может быть, отчаяние. Может, вера в Леголаса. Может, просто желание помочь, сделать хоть что-то, а не сидеть и смотреть, как он умирает.       Она придвинулась ближе. Положила свои руки поверх бумажек, туда, где свет был ярче всего. И зашептала — те самые слова заклинания, которым научил ее целитель.       Она не знала, поможет ли это. Не знала, совместима ли эльфийская магия с тем, что делала Саске. Но когда она зашептала, бумажки засветились ярче.       Саске бросила на нее быстрый взгляд. В нем не было благодарности — только сосредоточенность и, кажется, легкое удивление. А потом она снова вернулась к своему делу.       Гномы затаили дыхание. Люди не сводили глаз с происходящего. Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом.       Кили дышал. Ровно. Глубоко. Впервые за последние часы — без хрипов и спазмов.       Тауриэль чувствовала, как жар покидает его тело, как отступает лихорадка, как яд выходит через поры, впитываясь в бумажки.       — Еще немного, — прошептала она, сама не зная, на каком языке говорит. — Еще немного, Кили. Держись!       Саске молчала. Она только меняла положение рук, складывая пальцы то так, то эдак, шептала что-то на своем гортанном языке. И бумажки гасли одна за другой, темнели, сворачивались, падали на пол пеплом.       Последняя вспышка — и все кончилось.       Саске отшатнулась назад, едва не упав. Лицо ее покрылось испариной и побледнело.       — Sakura no hō ga umaku yareta darō, — пробормотала она едва слышно, прикрыв рукой лицо. Пара ударов сердца — вот сколько ей понадобилось, чтобы прийти в себя.       Тауриэль наблюдала за ней. Саске потянулась к подсумку на бедре, достала оттуда еще один шарик — уже другого цвета — и закинула себе в рот.       Наверное, ей бы не хотелось показывать это кому-то, почему-то подумалось Тауриэль. Она поспешила отвести взгляд, коснулась рукой лба Кили. Холодный, но не ледяной.       — Он… он в порядке? — хрипло спросил Фили, боясь приблизиться, боясь поверить, что все закончилось.       Саске вновь была собрана и невозмутима, когда посмотрела на гнома.       — Жить. Да, — кивнула она и изобразила жестами, что ему надо больше есть, чтобы восстановить силы, и пить.       Фили выдохнул. А потом, не сдерживаясь больше, разрыдался, уткнувшись лицом в плечо подоспевшего Бофура, который только успел похлопать его по спине, бормоча что-то утешительное на кхуздуле.       Тауриэль смотрела на Саске. Может быть, она появилась в ответ на ее молитвы? Может, она на самом деле не зло, а посланец Валар, как Митрандир и другие истари?       Бледная, едва заметно дрожащая, Саске стояла, прямая, как стрела, сохраняя на лице показное спокойствие, будто ничего не способно поколебать ее.       — Спасибо, — прошептала Тауриэль. — Я не знаю, как благодарить тебя… Если я могу сделать для тебя… Хоть что-то… Просто скажи…       Саске одарила ее внимательным взглядом.       — Леголас, — ровно произнесла она. — Где Леголас?       Конечно. Как же она могла не подумать об этом!       — Он ушел, — с сожалением сказала она. — Преследует Больга, вождя орков. Он отправился на север, к Гундабаду.       Для достоверности Тауриэль указала рукой туда, где находился север, сомневаясь, что Саске поймет то, что она говорит.       Саске кивнула. Она больше ни о чем не спросила, хотя перед этим оглядела стены и немногие уцелевшие полки, будто искала что-то. «Карту», — подумала Тауриэль. Но вряд ли в доме рыбака нашлось бы нечто подобное.       Не найдя ничего, что могло бы ей пригодиться, Саске развернулась и направилась к двери, даже не взглянув ни на кого на прощание.       Тауриэль вдруг остро ощутила это — одиночество. Оно тянулось за Саске, словно шлейф, она была закутана в него, как в саван, и несла это бремя на себе, в себе, с достоинством воина, никому и никогда не открывающего своего сердца.       Она попала в чужой мир. Одна. Без опоры, без понимания, какие здесь правят законы и кому можно верить. Ничего не зная о его порядках, о том, как он устроен. В одиночестве она искала лишь одного — ради него прошла сквозь все испытания. Но осталась, чтобы помочь. Хотя могла уйти. И теперь одна направлялась на север, в край, кишащий орками, не представляя, с чем ей придется столкнуться.       — Подожди! — окликнула ее Тауриэль, бросившись следом. — Ты едва стоишь на ногах!       Саске поморщилась — то ли от того, что не поняла ни слова и это ее раздражало, то ли, наоборот, от того, что разобрала каждое и чужая забота сильно претила ей.       — Леголас обязательно вернется. Ты можешь дождаться его здесь. Отдохнуть, — настаивала она.       Саске не удостоила ее ответом и молча уверенно вышла в ночь.       Тауриэль смотрела ей вслед, и ее сердце разрывалось от противоречивых чувств. Но вдруг она услышала слабый стон и возглас Фили, зовущий брата по имени.       Тауриэль тут же бросилась к столу и с замиранием сердца наблюдала, как Кили медленно открывает глаза.       — Тауриэль, — слабо выдохнул он. — Это ты… Я слышал твой голос.       — Да, — с облегченной улыбкой заверила она, садясь на стул и беря Кили за руку. — Но я должна идти.       — Куда ты пойдешь? — вместо брата тут же осведомился Фили.       Тауриэль кивнула на дверь.       — Я должна помочь ей.       Фили вздохнул, будто понимая. Может, так оно и было — ведь именно Саске помогла гномам сбежать из темницы лесного Владыки.       — С ним все будет хорошо, — заверил ее Фили. Тауриэль благодарно кивнула. Она еще раз дотронулась рукой до лица Кили, провела ладонью по его щеке, мягко и бережно убирая упавшие на лоб волосы.       — Я вернусь, — пообещала она и поспешила за Саске.       Саске не успела далеко уйти, и Тауриэль догнала ее в одном из переулков. По иронии — в том самом, где всего пару часов назад она сражалась с Больгом и его подручными.       Саске стояла над телами мертвых орков и разглядывала трупы без ожидаемого отвращения на лице. Взгляд скользил по телам без эмоций, как по карте, где каждая деталь могла оказаться полезной. Она была похожа на следопыта, читающего следы: не ужасаясь, не отворачиваясь, а просто собирая информацию.       — Dare ano bakemonora? — спросила Саске, даже не повернувшись к Тауриэль, будто точно знала, что она стоит там.       — Орки, — ответила Тауриэль, почти не сомневаясь, о чем она только что спросила.       Саске нахмурилась.       — Oku-guchi ka? — тихо пробормотала она, усмехнувшись чему-то.       Тауриэль даже не пыталась понять. Она смотрела, как Саске присела на корточки, без всякой тени брезгливости дотрагиваясь до вонючего тела орка, перевернула его, окидывая внимательным взглядом непропорциональные конечности, оскалившуюся в предсмертной судороге рожу, кривые клыки и наспех сколоченные доспехи.       Она сидела к ней спиной, поэтому Тауриэль не видела ее лица.       — Я пойду с тобой, — уверенно сказала она. Саске медленно выпрямилась и обернулась. Тауриэль успела заметить, как в ее глазах гаснет странный красный отблеск.       — Гном? Там, — махнула она рукой в сторону дома. — Твой.       — Он… не мой, нет, — внезапно засмущалась Тауриэль. Но, обругав саму себя, без тени сомнения посмотрела ей в глаза. — Ты сказала, что он будет жить. И я верю тебе. С ним брат и другие сородичи. Он не один.       — Брат? — переспросила Саске, будто поняв это слово, и погрузилась в какие-то свои размышления.       — Ты не знаешь Средиземье. В горах обитает много таких же тварей. И других… Ты погибнешь там одна. Я могу показать тебе путь, провести к башне Гундабада. Возможно, мы найдем там и Леголаса.       Саске смотрела на нее долго, пытливо, будто пыталась вывернуть ее душу наизнанку. А потом впервые за все время их короткого знакомства на ее лице появилось что-то похожее на улыбку. Слабую, едва заметную, но настоящую.       — Suki ni sureba, — равнодушно ответила Саске.       Она развернулась и пошла дальше в темноту, не дав никаких пояснений, не став ждать или пытаться поговорить, как делала раньше. Тауриэль поспешила за ней.       Но они только и успели выйти из переулка, когда доски под ними жалобно задрожали.       «Землетрясение?» — с удивлением подумала Тауриэль, на миг забыв, что стоят они на деревянных сваях над водой.       Но пришедший следом звук ответил сразу на слишком много вопросов. Низкий, глубокий, вибрирующий, от которого на миг заложило уши. Стены домов содрогнулись от этого чудовищного рева.       Дракон.       Тауриэль вскинула голову, ища среди темноты то, что в глубине души боялась увидеть. Она разглядела мелькнувшую тень среди облаков, и кровь застыла в жилах. Впервые в жизни Тауриэль испытывала подобный ужас.       Огромная тень закрыла звезды. Казалось, что размах крыльев дракона был так велик, что мог бы укрыть сразу несколько улиц. Они разрезали воздух, а каждый взмах поднимал ветер, способный сбить с ног.       Драконья чешуя сверкала в свете луны золотом и тьмой. Его желтые глаза были подобны солнцу, они смотрели вниз, на людей, выискивая добычу.       — Смауг, — выдохнула Тауриэль. — Гномы его разбудили…       Крики наполнили ночь. Люди выбегали из домов, таща за собой ревущих детей и немногие пожитки, которые успели собрать. От причалов отчаливали лодки. Кто-то прыгал в них прямо с мостов, надеясь забраться, спастись. Но дракон, пролетев над городом, развернулся, заходя на второй круг.       Пламя ударило в первый дом. Жар драконьего огня был таким сильным, что сырые доски вспыхнули, как сухие бревна, а пламя уже перекинулось на соседнюю постройку. Крики становились громче, отчаяннее, а метания людей все бестолковее и хаотичнее.       Тауриэль отчетливо ощущала в воздухе запах смерти.       — Саске! — крикнула Тауриэль, оборачиваясь к воительнице. — Нам нужно вернуться! Надо помочь им!       Она увидела на лице Саске сомнение. Хмурое выражение ее лица говорило не о внутренней борьбе, а о чем-то, что не было присуще эльфам, что никогда не могло стать частью их мыслей. Это было присуще лишь людям — просчитывать, решать, сомневаться в выгоде…       Но Саске не мыслила так мелко. Она подняла голову, выискивая в небе дракона среди густого черного дыма, заслонившего луну и звезды.       Тауриэль ахнула, увидев ее глаза. Красные, похожие на пламя — как и говорил Леголас, в них распускались черные цветы. Она смотрела, изучала противника, разрабатывала тактику, искала уязвимые места.       И Тауриэль поняла, что она собирается сделать…       — Ты же не хочешь…       Саске повернула голову, взглянув на нее с тем деланным равнодушием, с каким, должно быть, гномы, спускаются в свои шахты, чтобы выковырять из недр земли несколько грамм драгоценного мифрила.       — Это дракон! — выделив последнее, попыталась достучаться до ее благоразумия Тауриэль. Она даже попыталась схватить ее за руку, чтобы, если понадобится, силой увести отсюда. Но Саске, будто угадав ее намерение, отступила, не позволив прикоснуться к себе. — Сражаться с ним — безумие! Его не победить! Тем более в одиночку!       — Дракон? — повторила она слово, будто только сейчас узнала его значение. — Are ga doragon na no ka? Tada no hane no haeta tokage janai ka.       — Саске, — позвала ее Тауриэль, и голос ее прозвучал умоляюще. — Прошу! Не делай этого! Леголас… Он так ждал тебя. Если с тобой что-то случится… Он не переживет.       — Случится? — вновь повторила за ней она. — Пф-ф! Твой гном ждать. Я здесь — держать.       Она махнула рукой в сторону крыш и, не добавив больше ни слова, развернулась в сторону переулка, где дома располагались близко друг к другу.       Ее скорость была феноменальна. Не обладай Тауриэль эльфийским зрением, она подумала бы, что Саске просто растаяла в воздухе. Но она видела: Саске метнулась к дому — и в один прыжок оказалась на крыше.       Черный силуэт на фоне пылающего неба уже мчался вперед. Прыжок, еще прыжок — ни мгновения замешательства, ни единой секунды сомнения. Она, словно ветер, неслась туда, где в небе кружил дракон.       Тауриэль смотрела ей вслед до тех пор, пока черный дым окончательно не поглотил ее силуэт.