Звёздная пыль

:Метеоритный дождь:

      Это случилось, когда им было пятнадцать. Август. Ночь. Крыша старого гаража — их убежище, которое они не бросили даже после появления Мизи и Суа.       В тот вечер они были одни. Мизи и Суа уехали в летний лагерь (Тилл страдал, Иван тихо радовался). Тилл предложил залезть на крышу и смотреть на метеоритный дождь — в новостях обещали особенно яркий поток Персеиды.       — Это же твоя тема, — сказал он, пихая Ивана локтём в бок. — Звёзды, космос, всё такое. Пошли, пропускать нельзя.       Они лежали на старом, выцветшем пледе, который Тилл притащил из дома, и смотрели в небо. Августовская ночь была тёплой, пахло пылью и скошенной травой, и где-то вдали лаяла собака. Над ними раскинулся Млечный Путь — бледная, туманная река, пересекающая небосклон.       — Красиво, — прошептал Тилл. — Я всегда забываю, как это красиво.       Иван не смотрел на небо. Он смотрел на Тилла.       Тилл лежал, закинув руки за голову, и его лицо было освещено мягким светом луны. В этом свете он казался нереальным — серебряные волосы, бледная кожа, тени от ресниц на щеках. Его глаза, широко распахнутые, отражали звёзды, и Иван подумал: «Если бы я мог рисовать только что-то одно вечность, я бы рисовал этот момент».       — Смотри, ещё одна! — Тилл дёрнулся, указывая в небо. — Загадал желание?       — Нет, — тихо ответил Иван.       — Почему? Ты же знаешь, что на падающую звезду надо загадывать желание! Иначе не сбудется.       — Я не верю в это.       Тилл фыркнул и повернул голову. Их лица оказались вдруг очень близко. Так близко, что Иван мог сосчитать его ресницы. Мог увидеть крошечную родинку у него на скуле, которую раньше не замечал. Мог почувствовать его дыхание — чуть сладковатое от вишнёвого сока, который они пили перед выходом.       Время замерло.       — Зануда ты, — сказал Тилл, но его голос дрогнул. Чуть-чуть. Почти незаметно. — Вечно ты всё портишь своим рационализмом.       Иван не ответил. Он просто смотрел. На Тилла. На его губы. На то, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.       Между ними повисла странная, наэлектризованная тишина. Не та уютная тишина их детства, а другая — острая, напряжённая, звенящая. Иван чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Ему казалось, что ещё секунда — и он сделает что-то непоправимое. Подастся вперёд. Сократит эти несколько сантиметров. Узнает, каковы на вкус губы Тилла. Наверняка как вишнёвый сок и звёздный свет.       Тилл отвёл взгляд первым. Резко, почти испуганно.       — О, смотри, ещё одна! — он снова уставился в небо, и его голос был слишком громким, слишком бодрым. — Я загадал. Чтобы мой альбом когда-нибудь записали. А ты что загадал?       — Ничего, — повторил Иван. — Я же сказал.       Он тоже отвёл взгляд, уставившись в небо невидящим взглядом. Внутри него что-то оборвалось и упало в пустоту. Он не знал, что именно — надежда? Иллюзия? Мечта?       Нет, не мечта. Мечта — это когда ты веришь, что возможно. А он никогда не верил. Он просто любил. Безнадёжно, обречённо, как любит мотылёк пламя, которое его убьёт.       Той ночью, вернувшись домой, он обнаружил, что у него дрожат пальцы. Не от холода — августовская ночь была тёплой. От напряжения. От той невыносимой, запертой внутри силы, которая требовала выхода и не находила его.       Он списал это на усталость и лёг спать.       До первого свечения оставался год.

***

:Выбор:

      Тилл не был дураком. Совсем.       Он знал, что что-то происходит. Что-то меняется между ним и Иваном. Это началось не в ту ночь на крыше — это началось раньше, может быть, даже в тот самый первый день, когда он подрался за него в школьном коридоре. Но в ту ночь на крыше он впервые почувствовал это так остро, что испугался.       Когда их лица оказались так близко, когда он увидел глаза Ивана — тёмные, бездонные, полные чего-то такого, от чего у него перехватило дыхание, — он испугался. Не Ивана. Себя. Того, что он почувствовал в этот момент.       Желание. Тягу. Гравитацию.       Ему захотелось податься вперёд. Сократить расстояние. Узнать, каково это — коснуться губ Ивана.       И это было так страшно, так невозможно, так неправильно — или он убедил себя, что это неправильно, — что он отвёл взгляд и притворился, что ничего не было.       После той ночи он стал избегать Ивана. Не явно — они по-прежнему сидели за одной партой, ходили вместе домой, перекидывались шутками. Но Тилл перестал оставаться с ним наедине. Перестал приглашать его к себе. Перестал залезать с ним на крышу.       Вместо этого он стал больше времени проводить с Мизи.       Это было легко. С Мизи было легко. Она была красивая, смешная, яркая, и все вокруг считали, что они отличная пара. Тилл и сам в это поверил. Он убедил себя, что его сердце бьётся быстрее из-за неё, а не из-за того, что Иван сидит в другом конце класса и смотрит в окно.       Он убедил себя, что его раздражение на Ивана — это просто усталость от его вечной меланхолии.       Он убедил себя, что его злость, когда кто-то подходит к Ивану с очередной запиской, — это просто дружеская забота.       Он убедил себя во многом. И почти преуспел.       Почти.       Потому что иногда — редко, очень редко — он ловил на себе взгляд Ивана. Долгий, тяжёлый, полный такой откровенной, неприкрытой тоски, что у Тилла всё сжималось внутри. И тогда он злился ещё больше, орал на Ивана по пустякам, срывался, а потом не мог уснуть, проклиная себя за то, что он за друг такой.       — Что с тобой происходит? — спросила его однажды Суа, когда они сидели в кафе после школы. — Ты ведёшь себя как придурок. Особенно с Иваном. Что он тебе сделал?       — Ничего, — буркнул Тилл. — Просто бесит.       — Что бесит?       — Всё. Его лицо. Его молчание. Его манера смотреть на меня так, будто он знает что-то, чего я не знаю.       Суа долго молчала, помешивая кофе. Потом сказала:       — Знаешь, Тилл, иногда люди смотрят на нас так, будто знают что-то, чего мы не знаем, потому что они действительно это знают. Может, тебе стоит спросить у Ивана, что именно он знает?       Тилл не спросил. Вместо этого он пошёл к Мизи и пригласил её в кино.       Мизи согласилась. Из вежливости. Из дружбы. Потому что ей было неловко отказывать. Она всё ещё надеялась, что Тилл поймёт намёк, что он увидит, как она смотрит на Суа.       Тилл не понимал и не видел. Потому что не хотел. Потому что видеть — значило бы столкнуться с правдой, а правда была слишком страшной.       Правда была в том, что он не любил Мизи.       Правда была в том, что он любил Ивана.       Но эту правду он похоронил так глубоко, что она стала почти невидимой. Даже для него самого.

***

:Фосфоресценция:

      Первый раз это случилось, когда Ивану было шестнадцать.       Он сидел в своей комнате, делал домашнее задание, и вдруг заметил, что его правая рука светится. Слабо, едва заметно — тонкие золотые линии под кожей, как будто кто-то нарисовал их фосфоресцирующей краской.       Сначала он подумал, что это какая-то химическая реакция. Может, он испачкался в чём-то в школе? Может, это от нового мыла, которое купила мама?       Но свечение не проходило. Оно пульсировало в такт сердцебиению — тусклее, ярче, тусклее. Как маяк. Как сигнал SOS, который никто не видел.       Он начал искать информацию. Интернет, медицинские справочники, научные статьи. И нашёл. Синдром сверх новой звезды. Редкая психосоматическая реакция на длительное эмоциональное перенапряжение. Чаще всего — на неразделённую любовь.       Иван прочитал описание симптомов и рассмеялся в голос. Смех был горьким, почти истерическим.       Неразделённая любовь.       Его тело, его предательское, поэтичное тело, решило превратить метафору в реальность. Он действительно «светился от любви». Он действительно «сгорал от чувств». Все эти дурацкие выражения, которые он ненавидел, стали его медицинским диагнозом.       Терминальная стадия наступала в течение трёх-пяти лет с момента появления первых симптомов. Лечения не существовало — слишком редкая болезнь, слишком мало случаев. В некоторых источниках упоминалась возможность ремиссии при условии «разрешения эмоционального конфликта», но что это значило, никто не объяснял.       «Разрешить эмоциональный конфликт». Что это значит? Признаться и получить взаимность? Или разлюбить и забыть?       Первое было невозможно. Второе — ещё невозможнее.       Иван закрыл ноутбук и лёг в кровать. Рука всё ещё светилась — теперь он знал, что это не галлюцинация. Его болезнь. Его проклятие. Его тайна.       Он никому не сказал. Даже Тиллу. Особенно Тиллу.       Потому что если Тилл узнает, он либо возненавидит себя, либо — что ещё хуже — попытается быть с Иваном из жалости, из чувства вины. А Иван не хотел такого. Он не хотел, чтобы Тилл был с ним, потому что боится его смерти. Он хотел, чтобы Тилл был с ним, потому что хочет быть с ним.       А этого никогда не случится.       Поэтому он натягивал перчатки — даже летом — и продолжао притворяться, что всё в порядке.