Метка Спасения

      Боль была первым возвращением к реальности. Не сигналом, а всепоглощающей стихией, захлестнувшей Драко Малфоя.       Она впилась в виски тупым лезвием, растекаясь тяжёлыми, ядовитыми волнами по изломанному телу. Каждый нерв кричал. Кости — перемолотые в порошок. Рёбра —впивающиеся острыми осколками в нежные ткани лёгких при каждом предательском вдохе. Раны, затянутые чужими заклинаниями, пульсировали глухим, назойливым нытьём и напоминали о когтях и лезвиях.       Но хуже всего была рука.       Не острая вспышка, а глухая, разливающаяся жгучая тяжесть — словно раскалённое железо вплавилось в кость. Он инстинктивно впился пальцами в предплечье, нащупывая знакомый, ненавистный рельеф под тонкой тканью чужой пижамы.       Отметина.       Она горела изнутри, словно ядовитые лозы под кожей сжимались, вытягивая соки, сдавливая до хруста.       Вспышка памяти — крик матери, хаос взрывов, проклятый артефакт в её дрожащей руке. Бордовые прожилки наливались гуще, темнее, а под ними мртвый Череп будто вжимался глубже в плоть, впиваясь в самое нутро.       Хриплый стон сорвался с его запёкшихся губ.       Сознание цеплялось за боль, как утопающий за обломок. Он открыл глаза — один, склеенный кровью и гноем, другой лишь приоткрыл узкую щель. Мир плыл, расплывался в кровавых и грязных пятнах. Не его комната с высокими потолками и гобеленами. Не его широкая кровать с шёлковым бельём. Жёсткий матрац, запах пыли, сушёных трав и чего-то чужого, простонародного — не дорогих духов и полироли.       Где он?       Паника, холодная и липкая, сжала горло ледяной рукой. Мать! Обрывки кошмара пронзили мозг: зелёные вспышки в темноте родового гнезда, душераздирающий визг домашнего эльфа, треск рушащейся лепнины, искаженное ужасом лицо Нарциссы, озарённое лиловым адом рвущегося пространства… Лиловый свет! Он снова почувствовал тот ужас — разрыв ткани мира, падения в бездну.       Палочка! Рука рванулась к бедру, к привычному карману мантии. Пустота. Ни кармана, ни мантии, ни холодного утешения орехового дерева. Только грубая ткань. Сердце бешено заколотилось, глотая воздух, которого не хватало. В дверном проёме, залитом чуждым желтоватым светом — не мягким сиянием хрустальных люстр Мэнора — маячила фигура. Высокая, темноволосая. Поттер? Уизли?       Глаза, затуманенные болью и первобытным страхом, не могли сфокусироваться.       Ад.       Это должен быть Ад. Или ловушка, расставленная теми, кто разбил его мир.       — Гр… — голос был рваным, как старая мешковина, скрипучим от неиспользования и боли. Он попытался приподняться на локтях, но мир завертелся бешеным карусельным вихрем. Волна тошноты с солоноватым привкусом крови подкатила к горлу. Он рухнул обратно, закашлялся — резко, мучительно, чувствуя, как алая пена пузырится на губах. — …Готов поспорить… — выдохнул он, задыхаясь, — …это самый жалкий угол Ада… раз тут… вы двое. — Глаза метались, ища угрозу, выход, хоть что-то знакомое. — Где… моя палочка? Что… вы со мной сделали?       И тогда он увидел ее.       Не сразу как целое, а фрагментами, проступающими сквозь туман боли и адреналина. Сначала — хаос каштановых волос. Знакомый, раздражающе нелепый хаос, как гнездо разъярённой птицы. Пряди выбивались во все стороны, слипшиеся от пота на висках и шее, другие торчали абсурдными рожками. Даже сквозь полубред, сквозь панику и ощущение падения в бездну, этот беспорядок зацепился за угол сознания.       Грейнджер. Конечно, Грейнджер. Мысль пронеслась с привычной горечью, но сейчас она была слабой искрой в океане страдания.       А потом — глаза.       Всё те же невыносимо огромные, влажные от слез или пота — чёрт его знает. Шоколадные? Карие? Он никогда не мог точно определить этот оттенок, меняющийся при свете, и эта неопределённость всегда его бесила. Они смотрели на него сейчас с таким немым ужасом, что у него рефлекторно сжалось под ребрами. Казалось, они вобрали в себя весь сумрак этого проклятого места, весь его страх, и теперь безжалостно отражали его обратно. Обычно эти глаза сверлили его оценивающим, осуждающим взглядом, сводящим с ума, а сейчас в них читалась только растерянность.       Драко отвёл взгляд первым, ощутив внезапный спазм в горле. Просто потому что это было невыносимо — этот взгляд. Всегда было.       Она стояла ближе всех, и в её фигуре читалась усталость такой глубины, будто она проросла в её кости. Плечи были чуть ссутулены под невидимой тяжестью, словно она только что держала на них небо. Тени, густые как синяки, легли под её глазами. Кожа — бледная, почти прозрачная, с сероватым подтоном. На лбу и верхней губе блестела тонкая плёнка пота, смешанного с пылью и, возможно, слезами отчаяния. Она выглядела так, будто отдала всю свою магию, всю свою жизненную силу в долгую, изматывающую битву за что-то ... или за кого-то. За него? Невозможно.       Но в тот миг, когда его хриплый голос сорвался с губ, а глаза метнулись в поисках угрозы, в ней произошла метаморфоза. Словно по щелчку невидимого выключателя, поза предельно уставшей, почти сломленной девушки исчезла. Ссутуленные плечи расправились — с усилием, но решительно. Тяжёлые веки приподнялись, и взгляд — те же карие глаза — стал иным: холодным, острым, безжалостно сфокусированным, как скальпель.       Это был взгляд хирурга, стоящего над операционным столом во время сложнейшей, критической операции, где цена ошибки — жизнь. Всё личное, вся усталость были отброшены. Осталась только гипер-сосредоточенность.       Она сделала полшага вперёд, сохраняя осторожную дистанцию, но её движение было точным, экономным, выверенным. Каждая мышца, казалось, вибрировала от напряжения — не слабости, а контроля. Её глаза-сканеры молниеносно пробежали по нему, фиксируя и анализируя каждую деталь его катастрофического состояния: дико расширенные зрачки, полные животного ужаса и боли; мелкую, неконтролируемую дрожь в пальцах, сжимающих предплечье; мёртвенную бледность, нарушаемую лишь испариной страха и лихорадочным румянцем на скулах; алую пену на его запекшихся губах. Она видела не врага, не Малфоя, а пациента на грани. Пациента, за жизнь которого она, судя по её собственному измождённому виду, уже вела долгую и изнуряющую войну.       — Тихо, Малфой, — её голос прозвучал неожиданно твёрдо, хотя в нём слышалась хрипотца от усталости. — Ты в безопасности. Палочка… твоя палочка цела. Она рядом. — Она не стала приближаться, зная, что его паника может взорваться в любой момент. Её руки, обычно уверенные в движении волшебной палочки, были слегка сжаты в кулаки, скрывая едва заметный тремор: следствие магического истощения. Но во взгляде не было колебаний, только профессиональная оценка и решимость довести начатое до конца, несмотря на собственную опустошенность.       — Ты тяжело ранен, — её голос был ровным, спокойным, как гладь глубокого озера перед бурей. Ни тепла, ни холода. Чистая констатация факта. — Упал недалеко от дома. Мы оказали первую помощь, твоё состояние сейчас более-менее стабильное, если можно так сказать.       Гарри Поттер стоял чуть позади, в тени дверного косяка. Поза казалась расслабленной, но каждый мускул был готов к действию. Правая рука, согнутая в локте, находилась в сантиметре от палочки в кармане джинсов. Его зелёные глаза, острые и неумолимые, как скальпель, изучали Драко, выискивая малейший признак притворства, скрытой угрозы, лжи. Но он видел только страх — первобытный, животный страх, искажавший черты некогда надменного лица. Страх загнанного зверя.       «Не играет,» — пронеслось у Гарри холодной волной. — «Напуган до полусмерти. По-настоящему.» Эта мысль не вызвала жалости, лишь леденящую настороженность и тяжёлый груз ответственности.       Рон Уизли ворвался в комнату, как ураган. Его рыжие волосы торчали ощетинившейся гривой, лицо пылало багровым румянцем неконтролируемой ярости. Казалось, сам воздух вокруг него сгустился от гнева — стал густым и горьким.       — Сделали?! — его голос сорвался на визгливый вопль, заставивший Драко вздрогнуть всем телом, послав новую волну боли по разбитым рёбрам. — Спасли твою жалкую шкуру, вот что! — Рон шагнул к кровати, кулаки сжаты так, что костяшки побелели, напоминая Драко о десятках школьных стычек, где эти кулаки летели в его изысканно выхоленное лицо. — Ты должен был сдохнуть в грязи, как паршивая крыса! А не валяться тут, в доме моих родителей! В Персиной берлоге! — Слово «берлога», произнесённое с яростным презрением, ударило Драко сильнее физического толчка.       Дом Уизли. Эти нищие… Где его Мэнор с портретами предков? Здесь пахло пылью, дешёвой кашей и безнадёжностью — всем, что его род презирал поколениями. Ирония судьбы была ядовита: чистокровный Малфой, наследник древнего рода, спасённый и выброшенный в конуру к презираемым им же грязнокровкам и предателям крови. Унижение смешалось с паникой.       — Где твои дружки-пожиратели, а? Ждали у озера? Подстроили этот цирк, чтобы мы тебя подобрали? Шпионить? Говори, гад! — Рон навис над кроватью, его тень поглотила Драко, как когда-то тень его отца поглощала Артура Уизли в Министерстве. Но сейчас не было Люциуса, не было палочки, не было власти — только жгучая слабость и всепоглощающий страх перед этим рыжим хаосом ярости.       Ярость Рона была физическим ударом. Драко инстинктивно попытался отпрянуть, бросить хоть тень прежней колкости, привычный яд насмешки:       «Уизли, твоя берлога пахнет нищетой и глупостью…»       Но слова застряли в горле, перекрытые хрипом.       Слабость снова свалила его. Головокружение накрыло с новой волной, мир поплыл в кроваво-красных пятнах. Кашель вырвался с силой; алый пузырь лопнул на нижней губе, оставив липкую, медную дорожку. Он мог только смотреть снизу вверх на своего вечного врага, этого рыжего плебея, чья ярость сейчас была единственной реальной силой в комнате. Страх сжал его горло ледяной рукой — страх не перед Поттером или заклинанием, а перед этой первобытной, неуправляемой ненавистью, исходившей от человека, которого он считал ниже себя.       — Рональд! — Голос Гермионы прозвучал, как хлыст, резко и властно, рассекая ядовитую атмосферу. Она шагнула между Роном и кроватью одним решительным движением, невзирая на собственную истощённость. Её взгляд был стальным, но в глубине карих зрачков горел огонь — не только профессиональная решимость, но и гнев.       Гнев на Рона за его слепую ярость, гнев на ситуацию, гнев на Драко за то, что он здесь, заставляющий её защищать его.       — Отойди. Сейчас. — Каждое слово было отчеканено из льда. Её рука, поднятая в сдерживающем жесте, слегка дрожала — следствие адреналина.       Гарри, до сих пор молча наблюдавший из тёмного угла, наконец вышел из тени. Он не бросился вперёд, как Рон, и не закричал. Его движение было медленным, обдуманным. Зелёные глаза за очками были прищурены, лицо — каменной маской, но в напряжённой челюсти, в том, как он сжал свою палочку в кармане рваных джинс, читалось колоссальное внутреннее усилие. Он видел боль и страх Драко — и это вызывало сложную смесь: остатки старой ненависти, презрение к тому, кем был Малфой, но и щемящее воспоминание о собственной беспомощности, о боли. Он видел безумие в глазах Рона и истощённую решимость Гермионы. Его рука легла на плечо Рона с тяжёлым напоминанием. Не столько чтобы удержать физически, сколько чтобы напомнить: Я здесь. Это переходит границы. Гарри не произнёс ни слова, но его молчаливое присутствие говорило громче крика: Хватит. Он беспомощен. Мы не Пожиратели.       Рон замер, фыркнул, как разъярённый бык. Он отступил на шаг, грудь ходила ходуном от невысказанной ярости, клокочущей внутри. Его кулаки разжались, но только для того, чтобы вцепиться в собственные волосы, словно он хотел вырвать их с корнем от бессилия и ненависти. Взгляд его, полный немого обвинения, метнулся от изможденного Драко к стальной Гермионе и, наконец, к каменному лицу Гарри. Воздух всё ещё вибрировал от напряжения.       Откинувшись на подушку, Драко подавил новый приступ кашля. Сквозь пелену боли и грохочущую ярость Уизли его лихорадочный взгляд невольно нашёл Гермиону. Не символ презираемого врага или угрозу (хотя сталь во взгляде оставалась), а скорее… точку отсчёта. Островок в шторме. Он скользнул взглядом по её лицу — усталому, бледному. Не спала. Из-за меня? Мысль кольнула неудобно, колко.       Затем заметил руки. Изящные, но с чётко проступившими сухожилиями, короткие практичные ногти. Испачканные запёкшейся кровью (его кровью?) и следами липких мазей — зеленоватых, желтоватых, с терпким запахом трав. Руки, что его лечили.       Тело среагировало раньше сознания. Сердце, и без того колотившееся, сделало сбившийся, болезненный удар. Дыхание спёрло — не только от кашля. Взгляд, скользнувший по её рукам, на миг зацепился за тонкое запястье, за едва заметную пульсацию под кожей.       Губы Драко резко сжались в белую ниточку. Он отвёл глаза к потрескавшемуся потолку. Знакомая горечь накатила волной. Стыд. Глухой, всепоглощающий стыд от этой беспомощности перед ней. Но под ним — смутная, подтачивающая тревога. Мышцы шеи и плеч напряглись сами собой, когда в углу зрения мелькнуло движение её руки. Приближается? Он не мог вынести прикосновения. Не сейчас. Не иначе как рассыплется.       Гарри, наблюдавший с бесстрастной, но невероятно сфокусированной позиции, уловил этот взгляд Драко. Он заметил не просто отведение глаз — ту короткую паузу, когда взгляд Малфоя задержался на Гермионе: легчайший, почти невидимый румянец проступил сквозь мертвенную бледность и жар; в глазах мелькнул странный, мгновенный ступор — привычная стена презрения снова захлопнулась.Что-то щёлкнуло в сознании Гарри. Это была не просто трещина — это было как внезапное, резкое смещение фокуса. Знакомая маска высокомерия и ненависти на лице Малфоя дала сбой, и на миг обнажилось что-то… иное, неуловимое.       Гарри почувствовал не понимание, а острое, настораживающее недоумение. Его взгляд, пристальный и состредоточенный, стал ещё внимательнее, он задержался на бледном, страдающем лице Драко, словно пытаясь разгадать эту внезапную трещину в фасаде.       Тишина после взрыва Рона была гулкой, тяжёлой, как свинец. Драко лежал с закрытыми глазами, стараясь загнать обратно панику, заглушить вселенскую боль и удержать единственную ясную мысль, пробивавшуюся сквозь туман: Мать. Где мать? Образ Нарциссы — её последний крик, отчаянный толчок — оставался единственным якорем в этом кошмаре.       — Воды? — спросила Гермиона, её голос снова обрёл ровность целителя. Она протянула глиняную кружку. — Или лёгкое обезболивающее? Станет легче.       Драко открыл глаза. Взгляд скользнул по кружке, затем по её лицу. Доверие? Никогда. Но жажда пересилила недоверие. Он кивнул, едва заметно. Гермиона осторожно поднесла кружку к его потрескавшимся губам. Тёплая, безвкусная вода стала для пересохшего рта нектаром. Он сделал несколько жадных глотков. Обезболивающее отверг лёгким движением головы: боль была его реальностью, якорем, напоминанием, что он ещё жив. Отпустить её означало сдаться.       Гарри выступил из тени, его фигура заполнила дверной проём. Он не приближался, но само его присутствие ощущалось как натянутый до предела лук.       — Что случилось? — спросил он. Тон был жёстким, как кремень, но без личной злобы Поттера-мстителя. Это был голос стратега. — Кто напал? Где твои родители?       Драко отвёл взгляд к потолку, где трещина в штукатурке напоминала карту проклятой земли. Говорить? Раскрываться перед *ними*? Унижение жгло горло. Но образ матери, окружённой тенями с пустыми глазами заставил его сглотнуть.       — Мэнор… — слово далось с трудом, словно ржавый замок. — Ночью. Тишина была… неестественной. Как перед грозой. Даже призраки затаились. — Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Ворвались… не через двери. Сквозь стены. Сквозь защиты. Как тени из кошмара. Сильные. Слишком много. Без масок… — он на миг умолк, собираясь с силами; пальцы судорожно сжали простыню — Знакомые лица… те, что я видел за отцовским столом, на советах. Но глаза… пустые. Как у кукол. Злые. Безумные. Без искры разума. Одна животная ярость и… радость разрушения.       Он начал перечислять имена, каждое звучало как проклятие, отравленное горечью предательства:       — Гойл-старший… ревел, как бешеный бык. Шёл первым. Его заклятья крушили всё на пути. Мраморные нимфы отца рассыпались в пыль под его ударами, портреты предков кричали в ужасе, прежде чем вспыхивали. Руквуда я узнал по почерку. Заклятья он вязал изящно, мерзко, как паук, плетущий смертельную паутину. Его магия не ломала — разъедала, превращая гобелены в труху, инкрустацию — в черные язвы на дереве… — Ещё одна пауза, дыхание стало чаще. — Гиббон… — имя не самого видного Пожирателя, но известного жестокостью, прозвучало с ледяной ненавистью, — Молчаливый, как могила. Резал заклятьями тихо, без шума. Слуги... эльфы… кричали… потом — нет. Запах… гари, крови, пыли… и чего-то сладковато-гнилостного от их магии.       Он замолчал, лицо исказила гримаса не только физической боли, но и глубокого унижения.       — И кто-то еще. Лидер. Голос… сквозь шум битвы и безумия. Незнанакомый и искажённый — не то ненавистью, не то безумием. Он не дрался. Он направлял. Как дирижер хаоса, — Драко сжал кулак здоровой рукой до побеления костяшек. — Они кричали о предательстве… о позоре Малфоев… о том, что мы «кровь Повелителя осквернили трусостью», о мести за его падение. «Никакой пощады предателям!» — орал Гойл. «Особняк падёт, как пал их гнилой род!» — шипел Руквуд.       Боль пронзила руку — не острая, а глухая, тяжёлая, будто кость налилась свинцом. Он схватился за предплечье левой рукой, пальцы нащупали жуткий рельеф под тканью рубашки. Отметина горела, словно ядовитые лозы под кожей сжимались, сдавливая кости изнутри.       Воспоминание пронзило сознание: крик матери, грохот обрушающейся галереи, её бледное, искажённое ужасом лицо, и артефакт в дрожащих руках — маленький, чёрный, с треснувшим багровым кристаллом в центре. Жгучий укол в руку. Бордовые прожилки отметины темнеют, густеют. Череп под кожей будто вжимается глубже. Хриплый стон сорвался у Драко сам собой.       — Отец… — голос стал хрупким, каким не был с детства. — Он… попытался их задержать. У главного зала. Встал на пороге… как в старые времена.        Горькая, почти презрительная усмешка тронула губы Драко.       — Заклинания… слабые. Жалкие. После Азкабана… после позора… он не тот. Пустая оболочка в дорогих одеждах. Тень. Но он закричал нам: «Бегите! Через Восточный сад! К Зимней оранжерее! Там выход!».       Драко закрыл глаза, пытаясь стереть ужас: Люциус Малфой, некогда ледяной и неукротимый, теперь маленький и сгорбленный, стоящий перед стеной безумия. Его крик — не властный, а молящий, отчаянный.       — Больше я его не видел. Мы побежали… мать… я… Они перерезали путь. Из темноты вышли Гиббон и ещё двое. Зелёный свет… — Он оборвал фразу, не в силах выговорить это заклинание. Гарри и сам увидел это — не героя, а сломанную, дрожащую тень, беспомощную перед неумолимой силой. Почему Люциус не смог защитить их? Почему его магия иссякла? Сомнения, холодные и тяжелые, роились в голове Гарри. Ни тени былого величия или героизма, лишь трагическая, унизительная немощь.       — Мама… — прошептал Драко, голос смягчился до боли. — Она тащила меня. Через сад. К потайной двери в оранжерее. Ты знаешь, Грейнджер… там, где…       Он не стал вспоминать Беллатрису.       — Они настигали… Заклятья свистели над головой, впивались в землю у ног. Она вытащила его. Кристалл. Семейная реликвия… древняя, треснула ещё при деде. — Он описал её: размером с крупное куриное яйцо, многогранная, мутно-чёрная. Внутри — лиловые прожилки, образующие сложный, пульсирующий узор. В самом центре зияла глубокая трещина, поглощающая слабый свет.       Он сглотнул. — Она что-то шептала… древние слова. Активировала. Свет… Она толкнула меня в него. Крикнула: «К тому, кто может понять! К... »… Он резко оборвал.       — Не расслышал… Портал рванул. Боль… и вот я здесь. — Выдохнул обессиленно, почти беззвучно.       Потом его глаза расширились от чистого, немыслимого ужаса — уже не перед ними, а перед тем, что осталось там.        — Они с ней! — голос сорвался на вопль. — Эти твари! Они поймали её! Они могли… могли сделать с ней что угодно! Из-за меня! Из-за отца! Из-за нашего… падения! — Отчаяние придало призрачных сил. Он снова попытался подняться, оттолкнувшись локтями. — Я должен вернуться! Сейчас же! Найти её! — Но тело, преданное и измученное, обмякло, не слушаясь. Он рухнул на подушки, задыхаясь, лицо исказили муки бессилия и невыносимой тревоги.       Гермиона и Гарри переглянулись. В их глазах читалась одна тяжёлая мысль: «Она отправила его сюда. Рискуя разрушенным артефактом звёздной тьмы. Рискуя быть схваченной. Ради сына. Как Лили…» Гермиона почувствовала, как комок подступил к горлу, сжимая его. Жалость к этой гордой, ошибавшейся, но до последнего вздоха защищавшей своего ребёнка женщине сдавила её сердце тисками.       Рон стоял в углу, прислонившись к стене. Лицо — каменная маска, но глаза горели холодным огнём.       — Сказки, — прошипел он, но уже без прежней безоговорочной уверенности. — Пафосный спектакль для лохов.       Однако отчаяние в голосе Драко, когда он кричал о матери, было слишком сырым, слишком реальным. Рон смотрел в пол, его кулаки сжимались и разжимались, ногти впивались в ладони. Ненависть к Малфоям, к их спеси, к их косвенной вине в смерти Фреда боролась с внезапным, нежеланным осознанием: какой бы она ни была, Нарцисса Малфой любила своего сына до безумия — и теперь была в руках настоящих чудовищ.       Проверить. Мысль пронеслась холодным импульсом. Гарри сконцентрировался, его взгляд, внезапно острый и неумолимый, как скальпель, впился в виски Драко. Не агрессия, но хирургическая необходимость.       Легилименс.       Он вошёл осторожно, неглубоко, как холодный зонд, погружаемый в мутные, взбаламученные воды сознания, избегая глубинных тайн, лишь скользя по поверхности самых свежих воспоминаний. Перед внутренним взором Гарри промелькнули рваные, как киноплёнка под обстрелом, кадры: Гойл — лицо, перекошенное тупой яростью, немой рык; Руквуд — изящный взмах палочки и взрыв, осыпающий всё осколками мрамора; Гиббон — методичный, безликий, режущие заклятья, шипящие в спины перепуганных слуг.       И лицо Нарциссы — бледное, как полотно смерти, искажённое ужасом, но с безумием материнской решимости в глазах, отражающих лиловый кошмар активированного кристалла. Внутри воспоминаний всё смешалось не в картинки, а в шок тела: тошнотворный провал в бездну рвущейся реальности, запах озона, горелого мяса и пыли, привкус железа и пепла страха на языке.       И тогда — вспышка. Ярче молнии, чётче гравировки. Не Гермиона здесь и сейчас. Не конкретное воспоминание. Образ. Сущность. Её сущность. Сосредоточенный профиль над книгой в пыльной библиотеке? Вызов во взгляде под дождём Косой аллеи? Какая-то невыразимая квинтэссенция её — чистая, ясная пылинка алмаза в грязи хаоса, мелькнувшая в сознании Драко в миг перед прыжком в лиловую пасть. Не мысль. Инстинкт. Якорь.       Гарри вырвал своё сознание резко, грубо, как застрявший клинок, едва не споткнувшись от силы отдачи и внезапности этого чужого, кристального чувства посреди кровавого ада. Он стоял, бледный, с резкими тенями под глазами, дыхание сбилось. Его взгляд нашёл Гермиону, задержался на миг дольше, чем следовало, и тяжело, как камень, кивнул. Правда. В самой сердцевине кошмара.       Гермиона подошла к кровати, её лицо было сосредоточено, как у алхимика перед тиглем.       — Твоя рука. Надо осмотреть метку. Это важно.       Драко взглянул на неё исподлобья, тень страха мелькнула в глазах, но сменилась усталой покорностью. Молча, почти не глядя, он протянул левую руку, отвернув лицо, словно подставлял не руку, а клеймо позора. Гермиона осторожно закатала рукав грубой пижамы. Гарри молча поднял палочку:       «Люмос».       Белый свет вырвал из полумрака бордовый узор на бледной коже. Он не был нарисован — он жил, пульсируя в такт невидимому, больному сердцу, частью самой плоти.       — Бордовая… — Гермиона наклонилась, её пальцы осторожно замерли в сантиметре над кожей. — Глубокая, но не статичная. Пульсация…слабая, но ритмичная. Как сбившееся сердцебиение. — Её ресницы отбросили тень на щёку. — Структура… Основа — зигзаги. Острые, агрессивные. Остатки тёмной метки, но… — её палец повторил в воздухе сложное переплетение. — Она оплетена. Точно лозой. Более тонкие, извилистые линии. Они обвивают старый знак, сжимают его, прорастают сквозь него…       Возле двери внезапно прозвучал резкий, гневный голос Рона. Гермиона почувствовала, как под ее почти не касающимися пальцами кожа Драко напряглась, а сам он резко сжал кулак свободной руки.       Она подняла взгляд — в его глазах не было гнева, только глубокая, немая мука. Её взгляд скользнул вниз, к рукаву пижамы. Даже сквозь ткань казалось, что бордовый узор стал контрастнее, а едва уловимое мерцание под кожей участилось, как тревожный маяк в шторм. И тогда она почувствовала — слабый, но отчётливый запах озона и чего-то опалённого, как после удара молнии, исходящий от метки.       Гермиона резко выпрямилась, отводя руку; голос стал чётким, командным, обращаясь ко всем, но глядя прямо на Гарри:       — Глубокие порезы, ожоги от специфических тёмных заклятий. Следы пыток. Целенаправленных, изощрённых. Характер магии — чистые Пожиратели. Гойл, Руквуд, Гиббон… подходят под описание.       Драко хрипло усмехнулся, не поднимая глаз:       — Браво, Грейнджер. Тебе бы в Авроры податься. Даром талант пропадает. Гермиона проигнорировала сарказм, продолжая:       — Артефакт — что-то вроде Портключа. Нацеливание «к тому, кто может понять» и сбой — в итоге привели тебя сюда. К нам. — Она перевела взгляд на Драко, потом снова на Гарри. — Почему именно сюда? Осознанный выбор Нарциссы или слепая воля сломанного кристалла — пока загадка.       — Место Падения, — подхватил Гарри, его мысли уже бежали вперёд. — Там могут быть следы разрыва, энергетические остатки. Их надо найти, пока не смыло или раньше нас не нашёл кто-то другой.       — Именно, — подтвердила Гермиона. — Это наш единственный физический след.       Гарри кивнул, его взгляд стал острым, аналитическим. Он окинул взглядом комнату: Гермиону, напряжённо молчащего Рона, чей взгляд так и не отрывался от девушки, и Драко, снова уставившегося в стену.       — Нам нужна информация. Нужен Кингсли, но не напрямую. Слишком рискованно. Любое официальное движение — маяк для них. — Он сделал паузу, взгляд скользнул по Рону, задержался на Гермионе, ища подтверждения. — Ли Джордан.       Рон нахмурился, наконец оторвав взгляд от Гермионы:       — Ли? Департамент Магических Игр? Серьёзно?       — Абсолютно, — парировал Гарри. — Он в Департаменте Игр, да. Зато у него есть доступ к слухам и к низовым потокам информации. К тем самым кабакам и подворотням, где шепчутся о Пожирателях. Никто не удивится, если он поинтересуется Малфоями или слухами об активности остатков Тьмы под видом сбора материала для какой-нибудь статьи. — Он перечислил задачи четко: — Проверить сигналы тревоги с Малфой Мэнора. Узнать о слухах про нападение, исчезновение Люциуса или Нарциссы. Проверить каминные сети на аномалии в районе поместья за последние сутки. Драко снова издал короткий, беззвучный смешок:       — Джордан… Квиддич… Блестяще. Низовые потоки — так низовые. Как низко пали Малфои.       — Риск очевиден, — продолжил Гарри, игнорируя его. — Любая утечка через Ли, малейшая неосторожность — и мы ставим и на него и на себя мишень. Но других более безопасных каналов у нас сейчас нет. — Он посмотрел на Гермиону и Рона, ища их молчаливого согласия. Рон мрачно кивнул, его взгляд снова прилип к девушке, но теперь с примесью беспокойства. Она же смотрела на Гарри с полным пониманием и готовностью.       Гермиона выпрямилась, её пальцы нервно дрожали. Голос, хотя и сохранял аналитическую четкость, звучал напряжённее:       — Мои задачи. — Она перевела взгляд с Гарри на Драко. — Первое: детальная диагностика метки. Не просто осмотр — нужно изучить все доступные книги. Всё, что может дать хоть малейшее совпадение по структуре.       Драко глубже вжался в подушку. Его взгляд скользнул по собственной руке с выражением глубочайшего отвращения, прежде чем снова уставиться в потолок.       — Второе, — продолжила Гермиона, делая шаг к окну, за которым серел рассвет, — место у озера. Нужно собрать образцы. Энергетические остатки, следы разрыва… все, что могло сохраниться. Пока не рассеялось и не привлекло чужое внимание. — Она обернулась, ловя подтверждающий кивок Гарри.       — Третье… — Гермиона повернулась к Драко, голос стал жёстче. — Тебе нужно вспомнить Мэнор. Каждый камень. — Она наклонилась чуть вперёд, заставляя его встретить её взгляд. — Тайные ходы. Особенно из оранжереи — куда ещё они ведут? Потайные комнаты, где могла укрыться Нарцисса? Кабинет отца? Его лаборатория? — Каждый вопрос звучал как удар. — Где он хранил артефакты? Схемы защиты? Слабые места, которые могли знать Пожиратели? Любая мелочь, Драко. Любая может стать ключом к её спасению или причиной нашей гибели.       Последние слова повисли в тягостном молчании. Драко отвел взгляд, челюсть напряглась.       В этот момент Гарри обратился к Рону. Тот стоял спиной, упершись ладонями в подоконник, фигура напряжена до предела, взгляд прикован к серым полосам рассвета.       — Рон.       Парень резко обернулся. Лицо было бледным от сдерживаемой ярости. Губы сжаты в тонкую белую нить. Его глаза, холодные и жёсткие, метнулись к кровати Драко, потом к Гарри и Гермионе.       — Кто-то должен следить, — его голос был низким, хриплым, едва сдерживаемым, — чтобы этот… — он кивнул в сторону Драко, избегая имени, — …не навёл сюда своих дружков-убийц. Или не смылся, пока вы… — он снова кивнул на Гарри и Гермиону, и в его взгляде промелькнула мучительная смесь обиды и ревности, — …возитесь с ним. И чтобы семья… — голос дрогнул, он сглотнул, — …была в безопасности. Пока все это… — он махнул рукой, охватывая всю комнату и ситуацию.       — Ладно. Поставлю дополнительные чары. Скажу маме… что-нибудь. Про магглов-грабителей. — Слова вылетали отрывисто, как пули. — Буду патрулить. — Он уже шёл к двери, не глядя ни на кого. — И присмотрю. Очень. Внимательно. — Последнее слово прозвучало как угроза, адресованная скорее Драко, чем кому-либо еще. Дверь захлопнулась не с оглушительным грохотом, а с коротким, резким щелчком, от которого всё же задрожали стаканы на тумбочке. Тишина, наступившая после, была густой и неловкой.       Рон спустился в пустующую гостиную. Тишина дома давила, как свинцовый колпак. Он достал палочку, начал бормотать заклинания укрепления стен, окон, наложения невидимых барьеров, чувствительных к чужеродной магии. Каждое движение было резким, пропитанным яростью.       Они сошли с ума. Прячут Малфоя. В доме, где Фред… Образ брата — весёлого, озорного, с искоркой безумия в глазах — встал перед ним. Боль, острая и знакомая, кольнула под рёбра.       — Фред… — прошептал Рон, голос сорвался. — Ты бы точно не позволил этому змею тут жить. Ты бы… ты бы придумал что-нибудь оглушительно смешное и ужасное…       И вдруг он почувствовал. Легкий, почти неосязаемый ветерок, обдувший шею, как чье-то дыхание. Запах… запах пороха от Взрывающегося Леденца? Или нафталина от старого фокусного костюма? И странное, отчетливое ощущение — будто кто-то стоит за спиной, одобрительно хмыкает, почти слышно. Он резко обернулся. Никого. Пустота. Но гнев внутри чуть схлынул, сменившись острой, сжимающей горло грустью и… странным, необъяснимым успокоением. Фред был тут. По-своему. Невидимо. И Рон почувствовал, что должен стоять на страже. За дом. За семью. Для Фреда. Для всех.       Рон стал тенью Норы. Он патрулировал коридоры с тяжёлыми, намеренными шагами, подолгу замирал у окон, всматриваясь в предрассветную серость сада, затянутого утренним туманом. Каждые полчаса он возвращался к входной двери и чердачной лестнице, проверяя и усиливая свои защитные заклинания — сложные, многослойные барьеры, которые он выучил за последние месяцы войны. Не для защиты от маглов-грабителей — от куда более страшных гостей. Бормотал заклинания под нос, резкие и отрывистые, как выстрелы. Для них. Все для них, — гвоздём сидела мысль, заглушая гнев. Гарри. Гермиона. Мама. Джордж…       Он видел, как Гермиона, закутавшись в потрёпанный плащ Молли, с решимостью, не соответствовавшей её измождённому виду, вышла через заднюю дверь и направилась к озеру — туда, где нашли Малфоя, туда, где разверзлось лиловое пекло.       Сердце Рона сжалось. Одна. В темноте. Он чуть не рванулся следом, но остановился, вцепившись в косяк окна. Его место было здесь— сторожем уязвимого тыла. Если там, у озера, засада, он должен быть готов встретить её в доме. Его пальцы снова сжали палочку до побеления костяшек.       Он видел и Гарри. Друг скрылся в гостиной, дверь прикрыта. Сквозь щель Рон уловил тихий голос, обращённый к камину — Кингсли? Ли? Кто-то из Ордена? Лицо Гарри, мелькнувшее в просвете, было серым от усталости, но сосредоточенным. Несгибаемым. Таким, каким Рон знал его в самые чёрные дни. Мысль вызвала знакомую смесь восхищения и щемящей боли.       Гарри снова взвалил на себя адскую ношу. И теперь ещё этот Малфой… Рон отвернулся, глотая ком в горле. Он ненавидел ситуацию, ненавидел Малфоя за то, что он здесь, заставляя Поттера принимать риски за всех них. Но он верил другу. Безоговорочно. Если Гарри сказал, что Драко сейчас не опасен — значит, так и есть. Даже если каждая клетка Рона протестовала.       Он заглядывал в комнату к Драко украдкой, из темноты коридора. Тот лежал с закрытыми глазами, но лицо его было напряжённой маской даже во сне, губы подергивались в беззвучном стоне. Или смотрел в потолок с пустым, невидящим взглядом, словно застывший в своём личном аду. Рон наблюдал за этим жалким зрелищем без тени злорадства. Только с холодной, каменной тяжестью на душе.       Пусть мучается, — шептала ярость. Он заслужил.       Но другая часть, глубже, устало констатировала: Он сломан. Совсем. И это не вызывало жалости. Только отвращение и ещё большую настороженность. Сломанный зверь мог укусить от отчаяния.       Рон чувствовал себя сторожевой собакой, прикованной к цепи. Изгоем в собственном доме, пока другие занимались спасением его врага. Но эта цепь была его выбором. Его долгом. Защитить дом, мать, которая, слава Мерлину, пока не задавала лишних вопросов, лишь приносила еду и тревожно смотрела на запертую дверь «комнаты гостя». Защитить Гарри и Гермиону от возможной угрозы снаружи и… от последствий их собственного решения. Он сжимал палочку, слушая тиканье старых часов в холле. Каждый удар отдавался в висках. Молчаливое, полное горечи и недоверия, но необходимое.       Потому что они — Гарри и Гермиона — были на другом фронте, и он должен был прикрыть их спины. Даже от призраков прошлого, воплотившихся в бледном, страдающем теле Драко Малфоя. Ради них он терпел эту ядовитую иронию судьбы под крышей Норы.       Когда Гермиона вернулась с рассветом — бледная, с заиндевевшими волосами и образцами земли в пробирках —Рон молча поставил перед ней кружку обжигающе горячего чая и тарелку бутербродов. Запах хлеба и сыра, обычно такой утешительный, сейчас казался чужим, навязчивым на фоне грязного плаща и холодной пыли озера, въевшейся в кожу.       Он не смотрел ей в глаза, уставившись в свою собственную кружку. Воздух между ними был густым, наэлектризованным невысказанным. Эхо их последнего разговора — того, где он бросил ей в лицо, что её место «быть хорошей женой», и что лучше бы Малфоя «оставили в грязи» — всё ещё дрожало в тишине кухни.       Гермиона чувствовала, как каждый мускул в её спине напряжён до боли. Его слова — чужие, жестокие — резанули снова. Могла ли она когда-нибудь забыть этот взгляд — полный непонимания и презрения к её выбору, к её призванию? Она спасла жизнь, а он назвал это ошибкой. Предательством.       — Чары держат. Ничего не шелохнулось, — буркнул он, словно оправдываясь. Голос хриплый, без прежней ярости. Только усталая ответственность и невысказанная тревога — за её физическую безопасность, но не за её моральные муки.       Он не верил Малфою. Но верил им — в том смысле, что защитит их тела от опасности. Верил ли он ей? Её выбору? Её праву решать? После его слов — вряд ли. Он был их щитом от внешних угроз, но сам стал источником глубокой внутренней боли для неё.       Гермиона медленно сняла плащ. Её руки дрожали от холода, истощения и от той новой трещины между ними. Она видела бутерброды, чай — старый жест заботы. Но сейчас он обжигал сильнее кипятка.       «Почему?» — пронеслось в голове.       Почему он может вот так — накормить, защитить дом, но при этом выплеснуть такую ненависть к самой сути того, кто я есть?       Гермиона села, взяла кружку, чувствуя, как жар проникает сквозь окоченевшие пальцы. Она сделала глоток — обжигающе горячий, почти болезненный. Как их отношения сейчас. Молчание повисло тяжёлым занавесом. Она взяла бутерброд, но не откусила. Просто сжала его в руке, чувствуя, как хлеб мнётся. Ей было не до еды. Ей было не до него. Внутри бушевал хаос: усталость от битвы за жизнь Малфоя, страх перед тайной меткой, холод рассветного озера под кожей — и этот новый, глубокий надлом в самом фундаменте того, что она считала незыблемым. Их любовь.       Рон сидел напротив, сгорбленный, пил свой чай большими глотками, будто смывая неловкость. Он чувствовал её дистанцию — молчаливый укор. Но в его взгляде не было раскаяния. Только упрямство и уверенность, что он «защищает». Он не понимал, насколько сильно её ранил. Он думал, что оберегает Но на деле — загонял её в маленькую коробку «идеальной жены». Это непонимание и было самой мучительной пропастью между ними.       Гермиона ела молча, механически, чувствуя, как стена между ними растёт.       В комнате Перси царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Драко и шелестом страниц. Гермиона вернулась, её руки были ледяными, в кармане плаща звенели пробирки с образцами воздуха и почвы. Она сидела на стуле у кровати, тяжёлый фолиант «Артефактные аффиксы и магические симбиозы» лежал у неё на коленях. Страницы были испещрены сложными диаграммами и древними рунами. Она переводила абзац на старолатыни, потирая виски. Усталость свинцовой тяжестью давила на веки.       — Всегда с книгой, Грейнджер, — раздался тихий, хрипловатый голос с кровати.       Гермиона вздрогнула, оторвав взгляд от текста. Драко смотрел на неё. Не сквозь неё — на неё. Его серые глаза, всё ещё запавшие, но более ясные, были лишены привычной насмешливости или высокомерия. В них читалась усталость и что-то ещё.       — Даже спасая жизни врагов, — продолжил он. Голос был слабым, но в нём слышалось не язвительство, а усталое наблюдение. — Неутомимая. — Он замолчал, взгляд его стал расфокусированным, устремлённым куда-то в прошлое, за стены этой пыльной комнаты.        — На пятом году обучения… помню, ты так же сидела в библиотеке. Перед С.О.В. Солнечный луч падал прямо на твой стол… Пылинки танцевали в нем, как золотая пыль. А ты… — он сделал паузу, словно удивляясь собственной памяти, — …ты была вся там, в книгах. Казалось, в них — ответы на все загадки мира. И ты их обязательно найдешь. — Он замолчал, словно оглушённый воспоминанием. Потом взгляд вернулся в настоящее, к трещине на потолке комнаты Перси. — Я… не ожидал этого. От тебя. — Голос стал ещё тише, почти шёпотом, искренним, без тени прежнего снобизма. — От кого угодно, честно говоря. После… всего.       Гермиона замерла. Она смотрела на него, поражённая. Он запомнил это? Библиотеку? Пылинки в солнечном луче? Это было не просто наблюдение — это было внимание. Непривычное, тревожащее.       Она видела его взгляд — изучающий, без враждебности, с тенью чего-то, что всегда пряталось за маской надменности. Любопытства? Интереса к ней? На пятом курсе? Сердце сжалось странным, непонятным образом.       — Я не могла поступить иначе, — ответила она просто, отводя взгляд к книге, но не видя рун.       Когда она подняла глаза снова, в них читалась не только усталость и аналитический блеск, но и новое, глубокое любопытство к этой неожиданной, раскрывающейся грани Драко Малфоя. К человеку под маской.       Уверенность в Роне, и без того пошатнувшаяся, дала ещё одну трещину. Его ярость перестала казаться просто защитой — теперь она выглядела как слепая стена, отказ принять сложность происходящего. То, что раньше казалось понятным гневом, теперь ощущалось тяжёлым, чужим грузом, мешающим увидеть истину и помочь.       В дверном проеме возникла тень. Гарри. Он, очевидно, собирался что-то сказать, но замер, увидев их.       Он видел, как Драко смотрит на Гермиону — не как пленник на надзерателя, а с какой-то странной, сосредоточенной сложностью. Видел, как она отвечает ему взглядом — без ненависти, с усталой задумчивостью и этим новым, тревожным интересом.       Поттер нахмурился. Зелёные глаза сузились, стали оценивающими щёлочками. Понимание и глубокая озабоченность смешались в взгляде. Он молча отступил, не нарушая хрупкий момент, но тревога засела в нём ещё глубже. Что-то происходило. Что-то, что могло расколоть и без того хрупкий мир вокруг них.       Возвращение Гарри чуть позже повисло в комнате тяжёлым, влажным одеялом. Он вошёл, его лицо было красноречивее любых слов — напряжённое, бледное под веснушками, с тенью разочарования и тревоги в глазах. Он не смотрел прямо на Драко, обращаясь к Гермионе.       — Ли ответил, — начал он тихо, голос низкий, как гул надвигающейся грозы. — Тишина. Абсолютная. Никаких сигналов тревоги с Малфой Мэнора. Никаких сообщений о взломах, перестрелках, разрушениях. Ни в архивах авроров, ни в журналах патрулей. Ничего.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Пропажа Люциуса Малфоя? Не числится. Нарциссы — тоже. Кингсли, по словам Ли, ничего не знает. Или… делает вид, что не знает. — Голос Гарри был ледяным. — Словно их стёрли с лица земли. Весь инцидент. Как будто ничего не произошло.       Тишина в комнате стала гробовой, давящей. Драко побледнел ещё сильнее, его глаза округлились от чистого, немыслимого ужаса. Эта тишина была страшнее любого подтвержденного нападения. Значит, никто не пришёл на помощь. Значит, они там одни с этими тварями. Значит, мать…       — Нет… — вырвалось у него хриплым шепотом, полным отрицания. — Этого не может быть…       — Озеро, — переключилась Гермиона, пытаясь найти опору в фактах, отвлечься от леденящего душу сообщения. Она достала пробирки. — Следы есть. Слабая пространственная аномалия. Остатки энергии… не аппартационной. Я собрала образцы. Но ничего конкретного, что прямо укажет на артефакт или точку выхода. Пыль… пахнет озоном и горелым деревом. Как после удара молнии. — Она поставила пробирки на тумбочку. Пока это были лишь жалкие крупицы в океане неизвестности.       Рон появился в дверях, услышав голоса. Он замер на пороге, уловив суть «тишины» от Гарри. Его лицо не выражало торжества — лишь мрачное, тяжёлое удовлетворение и усилившуюся настороженность, как у зверя, почуявшего большую опасность.       Вот она, правда, гадина,»— промелькнуло в его взгляде, брошенном на Драко. — «Твои дружки замели следы почище метлы.       — Книги… — вздохнула Гермиона, возвращаясь к фолианту, как к спасительному плоту. — Намеки на симбиозы, паразитизм магических сущностей, артефактные клейма… Но ничего про этот узор. Ничего про сочетание темной метки и… этой лозы. — Она провела рукой по странице, чувствуя шероховатость пергамента. — Нужны более редкие источники. Библиотека Хогвартса… Там есть закрытые разделы… — Мысль была логичной, но висела в воздухе как признание поражения.       — Мэнор, — тихо сказал Драко.       Все взгляды устремились на него. Он говорил, глядя в стену, словно видел сквозь неё план проклятого поместья:       — Тайный ход из оранжереи. За третьей кадкой с ядовитой Фаленопсис Ноктюрной. Чёрная орхидея. Нажать на камень с гербом под ней. Ведёт вниз, в старый винный погреб, а оттуда — наружу, в грот у восточной стены, заросший диким плющом.       Пауза. Он собирал мысли, боролся со слабостью.       — Потайная комната в кабинете отца. За камином. Левый кирпич с клеймом дракона — нужно нажать. Там он хранил вещи. Тёмные артефакты. Информацию. Может… мать там? Или они искали это? — Он описал слабые точки в защите: старый щит на южном фасаде, где защитные руны потускнели от времени; подземный ход для слуг, полузаваленный, но известный старой гвардии Пожирателей; балкон в бальном зале, с которого можно было незаметно обойти внутренние охранные чары. Каждое слово давалось ему с усилием, но он выдавливал их — это был последний шанс, соломинка для утопающего.       Гермиона сидела у постели Драко, который, наконец, погрузился в беспокойный сон, лицо подёргивалось, губы шептали неслышные мольбы или предостережения. Она смотрела на его руку, где под рукавом угадывался зловещий, пульсирующий контур проклятой метки. Потом её взгляд медленно переместился в окно. За стеклом, в первых, холодных лучах рассвета, мрачно шагал Рон. Его фигура, очерченная багровым светом зари, казалась воплощением непримиримого гнева и подозрения — чёрной тенью на фоне пробуждающегося мира.       Дверь скрипнула. Вошёл Гарри. Его лицо было красноречивее любых слов — тревога, горечь от «тишины», тяжесть неведомого давила на плечи.       — Что теперь? — тихо спросил он, глядя на Гермиону, ища в её глазах ответ, который не мог найти сам.       Она не ответила сразу. Её ум, острый и быстрый, прорабатывал варианты, как шахматист в цейтноте, отбрасывая слабые ходы. Ли — тупик. Озеро — намеки. Книги — полуправда. Драко рассказал о Мэноре…       И тут её осенило. Страшная, безумная, но единственная мысль, способная разорвать этот порочный круг молчания, страха и неизвестности. Она подняла глаза на Гарри, и в них читалось леденящее, непоколебимое решение.       — Теперь… — начала она, и голос её был низким, твёрдым, как кремень, — …теперь нам нужно идти туда. В Малфой Мэнор.       Она почувствовала, как взгляд прикован к ней. Не Гарри. Она повернула голову. Драко проснулся. Его серые глаза, широко открытые, были прикованы к ней. В них не было удивления. Была тень безумной, почти недосягаемой надежды, смешанной с бездонным ужасом. И немой вопрос, висящий в воздухе: «Ты? С ней? Ради матери?».       Рон, проходя мимо окна, случайно заглянул внутрь. Он увидел их: Гермиону, сидящую у кровати, Гарри, стоящего рядом, и Драко, смотрящего на Гермиону с таким выражением… Его собственное лицо исказилось. Кулаки сжались так, что дерево палочки под пальцами затрещало. Трещина, пролегшая между ним и друзьями, в этот миг превратилась в зияющую, непреодолимую пропасть.       Он видел не необходимость, не долг, не шанс спасти женщину. Он видел предательство. Предательство памяти Фреда. Предательство их доверия. Предательство всего, что было между ним и Гермионой.       Гроза, назревавшая с момента падения Малфоя, нависла над Норой чёрной, грозовой тучей. И она грянула не дождём, а этим решением — безумным, опасным, способным изменить или погубить их .