Нулевой уровень / параллельные прямые

***

      Широкие улыбки встречают Светлану Михайловну почти с комсомольской честью — кто-то из пацанов фыркает смешливо, пока малолетняя Юля, сестра Пальто, на вопрос о гостях отвечает вполне красноречиво.       Вернувшаяся шапка неизвестного происхождения посмела растопить сердце сердобольной, пусть наивной, женщины, взывая к гордости за собственного сына и за друзей его, некогда в её глазах видевшихся не более, чем обычными беспризорными бандитами, посмевшими порочить честь её доселе правильного и порядочного сына.       Но сборы, какими бы они ни были, никто не отменял — разговор утренний с отцом оседает песком на зубах, который выкуривается вот уже второй сигаретой, но не смеет выходить. Блядский партизан. Вова крутит сигарету, прикуривает, рассекая широкими шагами площадь импровизированной коробки для хоккея и футбола. Пацаны подтягиваются медленно, тягуче, неспешно семеня по сугробам.       — Реще, реще! Чё вы как помазанные, а? Бухали что ль вчера? — Вова давится криком без кашля, сиплые вскрики роняя.       Субботнее утро позволяло сборы проводить по утрам. Шпана не расходилась по школам, грызя гранит наук, а раннее утреннее пробуждение шло им даже на пользу, несмотря на заспанные лица. Среди них, впрочем, недоставало пары человек, но Вова этот момент благополучно притоптал внутри для дальнейших диалогов, не намереваясь сейчас прочищать своим мозги по поводу того, что сборы можно пропускать лишь по двум уважительным причинам.       К тому же, у Ералаша была только бабушка. Там уж счет явно на минуты шел.       — Итак, скорлупа, выяснился момент эдакий, — стряхивая пепел в сугроб ближайший, меря ботинками армейскими поле снежное, басит Адидас, шагая широким шагом, оглядывая лица молодые, — что кто-то у нас повадился за гаражами курить. Вам че, неясно закон писан? Давайте, признавайтесь реще, иначе все фанеру подставлять будете по очереди. Нельзя, чтоб крыса среди своих заве…       У Владимира Суворова нет намерений рыскать по территории вне поля, чтобы изгнать случайных свидетелей — каждый на районе знал уже, кто конкретно за него стоит, и слухами, как и связями полезными, мир полнится вполне естественно.       Но то, что видит он, совершенно противоестественно в их уличном гарнизоне — кашемировое пальто, бережно обернутая голова с шеей в шелковый черный платок, губы красные бельмом на глазу. Он замолкает лишь на долю секунды, провожая точеный силуэт с осанкой ровной, голову поворачивая к стоящему неподалеку Туркину.       — Турбо, на себя возьми. Тех, кто не сознается, позорно потом выстави и поджопников дополнительно пробей. Я ща, — пока Валера суетится, пихая руки в карманы, и провожает Адидаса взглядом, тот по снегу трусцой пробегается, переваливаясь почти через ограждение.       Сборы из-за женщины пропускать — дело гиблое. Уходить с них — тоже. Но над ним откровенно потешается судьба, а у Вовы нет стальных нервов, чтобы терпеть её насмешки с серьезным выражением лица.       Наивно полагая вчера, что краля просто ошиблась адреском, зарулив вместо кабака в местный общедоступный дом культуры, он успел позабыть о ней, в мыслях не прокручивая больше этот французский пронос и надменный взгляд, брошенный слишком высокомерно для той, кто с потной толпой сливался недавним в танце.       Утро выдается сизым, пропитанным колючей морозной крошкой, оседающей на воротнике белого кашемира. Спальные районы дышат гарью котельных и выхлопами редких утренних автобусов, пока девичья фигура вычерчивает правильную геометрию шага по заснеженному, плохо расчищенному тротуару. Лена несет в себе свою личную Францию, отгородившись от Казанской серости щитом из дорогой помады и привычной надменности.       Маршрут до института пролегает через дворы — так банально быстрее, хоть архитектура хрущевок и не радует глаз.       — Ну че, скорлупа? — Турбо где-то позади почти властью упивается, данной в руки ему, но не пренебрегает, кивая с уважением на вышедших провинившихся. — Рыбак и Жук. Ну вы прям пара года, честное слово. Давайте, фанеру навыкат, щас огребете и над поведением подумаете… Бляха-муха, Рыба, у тя откуда вмятина в башке? Ты че, с младенчества куришь что ли? А-ай, пиздец. Как бить-то тебя, если ты уже отбитый?       Зима гулко гогочет, потешаясь. Вова слышит уже отдаленно голоса, когда подходит к противоположному краю коробки, локтями опираясь об ограждение, точно случайно.       Мадлен выныривает из-за угла, смотря прямо себе под ноги задумчиво. Как и думал — пальто её иностранного лоска, рублей восемьдесят стоящее на рынке, и то, если дырявое. Поясок талию огибает красиво, сапожки цокают по ледяной поверхности, пока одна ладонь, в перчатку обрамленная, держит саквояж, вторая, такая же, — футляр со скрипкой. Он быстро взглядом окинет её повторно, присвистывая, заставляя поднять на себя помутненный рассуждениями серый взор.       Хруст истоптанного снега под изящными сапожками задает ровный ритм, пока впереди, у чугунной ограды безымянного сквера, не вырисовывается донельзя знакомый силуэт.       Мадлен тормозит. Владимир улыбается широко, разводя ладонями, скидывая недокуренную сигарету в сугроб.       — Все дороги ведут к тебе, Мадлен. Судьба, не иначе, — он отталкивается от ограждения, сунув ладони в карманы спортивных штанов. Шагает в её сторону, заставляя молчаливую особу шаг назад сделать, — Вчера так уверено прощалась. Ты куда спешишь так?       — Тебе р-разница какая? — её мурчащее шипенье ему гайку в мозги вкручивает, кассетой проигрывая один и тот же звук, неправильный и чужеродный, — Я ясно вчер-ра понять дала, что встр-реч не желаю больше. Следишь за мной?       Лена мимо проходит. Её лицо по-прежнему спокойное, улыбка в уголках губ играет легкая, скорее отточенная, свойственная маске королевы снежной. Вова провожает ленивым взором, медленно ступая следом.       Шаг девичий ускоряется, выдавая внутреннюю сумятицу под эгидой холодного высокомерия. Он не пытается преградить путь физически, раскидывая руки баррикадой — подобная эскалация ни к чему, уличная прагматика не приемлет примитивного напора там, где требуется методичная осада.       — А я встреч с тобой, Мадлен, и не ищу вовсе. Это ты на районе моем такая красивая шагаешь, что вся скорлупа чавки разинула, в след тебе озираясь. Мешаешь, между прочим, дисциплинарным взысканиям с молодежи. Мы тут, может, комсомольские собрания устраиваем и решаем, как бы гостей наших иностранных встречать необычно, — её ровная спинка и прямая осанка вгрызается в память жадно, напоминая о вчерашнем.       Вова прокручивает момент до драки, вспоминая ощущение мягкой ткани её платья под пальцами.       — Ну, куда побежала, француженка? Давай провожу хоть, а? Сопровождение твоё потягаю. А то пальцы отморозишь, как потом пиликать будешь?       — Скор-рлупу свою пр-ровожай, а у меня под ногами не канючь. Я сказала вчер-ра ещё языком р-русским — с группировщиками не вожусь, — она разворачивается резко, поскальзываясь на месте, тут же выравниваясь, отступая вновь, точно не произошло ничего.       Грассирующее «р» бьет неестественно вновь, только укол этот проходит через улыбку Вовы.       — Ещё хоть шаг сделаешь — в милицию заявлю. К пацанам иди своим, поняла я, что р-район твой. Ходить не буду больше тут.       Заявление в милицию — угроза донельзя обывательская. Система правосудия для выросших на этом асфальте является структурой эфемерной, не имеющей реального веса в противовес законам, зиждущимся на дворовом авторитете. Чужой ропот и очевидное недовольство не вызывают в нем ответной агрессии; напротив, в этом упорном отрицании кроется своеобразный катарсис для уставшего от серой предсказуемости разума.       — Да нет, ходи, Мадлен. Рады гостям, — от истинной гостеприимности, естественно, только спрос на женское появление. Раскошеливаться на чушпанов или мотальщиков районов других не станет, — ты только скажи, куда лыжи навострила. А то, гляжу, по гололеду справляешься так себе, а вот, судя по атрибутам, курс вряд ли во Францию берешь. А заявление… пиши, — покладисто соглашается.       Руки привычно прячутся глубоко в карманы куртки, укрываясь от кусачего мороза.       — Так и укажи в протоколе: подозрительный тип с наглым прищуром покушался на честь, предлагая донести музыкальный инструмент. Статья расстрельная, не иначе.       Взор его цепляется за физиологию чужого раздражения с холодной клинической обстоятельностью: румянец, проступивший на бледной коже из-за нарушенного кровообращения и выброса адреналина, пульсирующая жилка на тонкой шее, сбившееся дыхание. Фокус его внимания сужается исключительно до этих светлых глаз, отсекая размытый, лишенный цвета, утренний пейзаж на заднем плане, выхватывая из серой массы бытия единственную контрастную деталь.       — В институт иду. Учиться. Слово такое знаешь? У-чить-ся. Или на улицах твоих только пять классов пр-ринято оканчивать? — она разворачивается вновь, ступая упрямо по склону небольшому вниз, точно скатиться не боясь, — За мной не ходи. Мне обшар-рпанный протеже не нужен. Адью.       — Ну адью, адью, Мадлен. Надолго ли?       Его взгляд цепляет вновь тонкую спину, футляр скрипки, перекатывающийся из одной руки в другую, смещая вес, пока костлявый пальчик, скованный кожей перчатки, вздымается вверх, показывая прямой посыл.       На районе за подобное с пацанов спрашивают жестко, только жест этот от нетривиальной девчонки породы если не парижской, то явно столичной, хриплым смехом отражается. Французский парфюм оседает в носу напоминанием о вчерашнем,       Вова глядит в след, ощущая явную контрастность со всеми девушками, знакомыми ему лично — он перманентным грузом чувствует разительность их уровней, учитывая положение своего бати интеллигента, и всё же пускает клубы пара ей в след, разворачиваясь на носках, чтобы ступить в сторону опустевшей уже коробки вновь.

***

      В качалке сумбур к вечеру — врывается в помещение Кирилл, кровью истекающих чуть ли не на пороге, заливает слезливую драму, рассказывая и нападении, совершенном накануне, столь щепетильно переживающего за товарища своего, пропавшего в одночасье.       Пацанский кодекс бдит и пашет — никто своих в беде не бросает, то и видно, отчего Маратик порывается первым, выбегая из качалки злополучной в сторону дома Ералаша, веруя глухо в истинность слов, пацаном пришитым брошенных в скулеже.       Перевалочный пункт дальнейший в виде больницы облегчения в себе не несет, только пуще чувство плохого развязывает в животе — идущая под руку Пальто Полина Филлиповна что-то причитает о бедном побитом вновь внуке, пока Марат следом плетется, клянясь искренне, что не он это сотворил, что они — единомышленники взаправду.       Минутами позже Марат кивает на табличку морга, к коей их привел добросовестный работник.       Ералаша больше нет.       Вскрик, неестественно громкий для этого корпуса медицинского, как и для бабушки сиплой, подтверждает очевидность происходящего — нахлынувшая волна тяжелого осознания отражается в лицах, стоящих по периметру осевшего бетонного крыльца, не успевая спохватиться. Спрос с Кирилла, нервничающего явно больше остальных, подкреплен ментовскими цепкими словами — недоверие селится в кругу, разрываясь лишь плачущей на скамейке старухой, потерявшей единственного важного человека на земле. В очередной раз.       — К Вове Адидасу пойдем. Он решит. — скидывая бычок в сторону, басит осевшим голосом Турбо, кивая в сторону прохода.       Разъезд получает своё на следующий же день — прослыв чушпанами с уст Марата, подобно псам цепным, с коих сняли все поводки, неверно истолковали очевидную провокацию, запетляли невольно в сети расставленной Адидасом ловушки. Атакованные камнями, арматурой и цепями, пали почти без толкового боя — избитые, повалились прямиком в смрадные лужи гаражных отходов и талого снега с песком, пачкая одежки и открытые от нападения раны, покуда отступление приходится под крик старшего, вынуждая бежать, чтобы невольно не добить — убивать явно ниже достоинства и имеющегося по сей день законного права.       Но желтый пазик вновь встречает их теплотой и теснотой даже в своем отученном пустом репертуаре. Марат стоит меж рядов сидений, цепляется за поручни в своей дутой синей куртке. У него на скуле гематома, рассечены костяшки, на лице — явный адреналиновый триумф.       — Подхожу, там толпа, и я такой: разъезд чушпаны! — он с долей превосходства толкует пацанам, пересказывая произошедшее, —…бегут, как собаки с цепи сорвались. Я от них бегу как на олимпиаде, а сам думаю: блин, а прикинь, не успею... И тут вы такие — та-ам!       Он принимает рукопожатие уважительное от Вовы, пусть переданное с ленцой сквозящей, пока голос Кирилла позади вынуждает взор свой к нему обратить, оборачиваясь.       — Надо было их всех запинать… Чё мы их не запинали-то? За Ералаша всех надо было, — его узкие зенки по лицом скользят трусливым недовольством зайца, покуда Вова взирает с откровенной усталостью. Молодняк, что ж взять с него?       — Пацаны ногами не бьют.       — Пока на войне был, многое поменялось, — Турбо, рядом восседающий, вторит.       — Да, многое поменялось. Бьют как хотят — неважно, с девушкой идешь, с мамой, — уже без тени улыбки, пусть беззлобно, Марат истину талдычит, вновь рукой к поручню примыкая.       — Ну эт не пацаны значит… — взглядом суровым обводя, продолжает, — твари. Нормальный пацан даже врага уважать должен.

***

      Качалка вновь провоняла куревом дешевым — смрад вынуждает поморщиться, но не комментировать столь естественные запахи вместилища всея святых. Пацаны скидывают куртки на лавки и крючки, рассыпаясь вдоль помещения, не сразу обращая внимания на сидящего в попойной каморке Кащея.       — Приведите мне пацана, который знает, что с Ералашем случилось.       Кирилла, не успевшего даже куртку стянуть, Вова под спину пихает в сторону автора устаканившегося, оставляя того в проеме застыть почти виновато.       — Это старшие с Разъезда. Расскажи, пожалуйста, кто Ералаша ушатал, — пока Вова здоровается, Кащей продолжает хриплым говором правду взыскивать.       Ложь почти елейно льется с уст дрожащих, в улыбке изредка изгибающихся, только вот старшие с Разъезда едва ли эту веселость разделяют. Вскрывается правда по кускам, отламываясь от, казалось бы, идеально фасада — Кирилл получает по морде в углу с мусорными баками, отшивается смачными плевками под собственный рёв и мольбы о прощении. Только вот, Кирилл, пацаны не извиняются.       Дядя Толя, баранку крутящий и спивающийся понемногу ежедневно, правду выдает плачась, за душонку почившую пацана младого молясь в сердцах, искренне грех на душу собственную взяв за то, что сохранить не смог. Хоть одного спас, в том и радость. Для одного лишь дяди Толи, естественно. Его исповедь в Кащеево плечо становится точкой невозврата для другого.       Возможно, единственного, кому в итоге удалось спастись. Уже дважды.       — Кирилл у нас поступил не по-пацански, поэтому мы его отшиваем как чушпана. На районе передайте, что он больше не с нами, чтобы за руку с ним больше не здоровался никто, эт понятно?       Сжавшись в комок, забившись в угол, тот взирает через прикрывающие лицо руки на уходящих в иерархическом порядке — пацаны окидывают зияющим пренебрежением нынешнего чушпана, отступая в темень обратно. События прошедшего дня явно вселили смуту в их сердца, закрепив стойкое понимание хладнокровности улиц и её понятий.       Естественно, слишком молодые, не познавшие воистину ужаса трагедий, они ещё не до конца осознают всю тяготу собственного положения — Адидас через плечо оборачивается, смоля сигарету, на своих отпрысков названных поглядывая со строгой дипломатичностью, мысленно уже прикидывая дальнейшие планы.       Ведь если это были не разъездовские, значит убийцы Ералаша всё ещё ходят по асфальту на своих двоих, упиваясь собственным превосходством.

***

      Белоснежные стены, охристые акценты, четкие линии классицизма — всё это тянулось вдоль улицы на добрых сто шестьдесят метров, заставляя прохожих задирать головы. Три портика, словно три торжественных входа в храм науки, задавали строгую симметрию: центральный, двенадцатиколонный, мощный и величавый, и два поменьше, шестиколонные, по бокам. Ионические колонны с их изящными завитками-волютами создавали ритм, который хотелось рассматривать и рассматривать.       Адидас часто проходил мимо него, смирял взором снующих рядом туристов, балакающих на неясных ему языках, фотографирующихся с щелчками едкими напротив величественной структуры — чтобы поступить сюда, нужно отдать либо годовую зарплату обычного рабочего за месяц обучения, либо быть страдальцем, не вылезающим из учебников. Ни тем, ни другим он не был, поэтому свой первый курс некогда, ещё до армии, прозябал в обычном пацанском институте, гоняя скуку по лавочкам инженерного, подпитывая грезы отца вырастить достойного наследника.       Но это было до Афгана. И сейчас этот фасад ему казался слишком вылощенным, чистым для того района, где грязь под ногами только и делала, что не бурлила, оседая буквально везде — начиная с начищенных женских сапожек, заканчивая прозябающими душами скатывающихся в отчаяние людей.       Сейчас он здесь с конкретной целью — цепкий взор проверяюще скользит по выходящим из ворот женским лицам. Некоторые глядят в ответ, кто с улыбкой заигрывающей, кто с пренебрежением открытым, морща свои припудренные носики на представителя уличной расы. Ему, если честно, плевать.       — Э, уважаемая! Ува-жае-мая! — он одергивает проходящую мимо девицу со скрипкой, вынуждая обернуться. — Вы не знаете скрипачку? Ну, с института вашего. Мадлен зовут. Высокая такая, с мордой скукшенной вечно… в пальто белом ещё ходит.       Девушка головой мотнет, отгоняя от себя тут же, каблучками шпилек звонко топая в сторону припаркованного неподалеку жигуля. Адидас впрямь уж решает, что помешался, оступился, вероятно, выдумал не то направление для поисков — его взгляд недовольно ещё раз скользнет по освещенному ночными огнями зданию института, на крючок таки цепляя нужную наживу.       Она идет в сторону выхода, широко улыбаясь — её рука приподнимается, взмах прощальный обращается к рыжеволосой подружке с химической завивкой, что-то кричащей вслед. Мадлен притормаживает, вслушиваясь.       — Лен, только не забудь, ладно? Завтра в семь!       Он усмехается, наблюдая за тем, как французский воск методично плавится с хрупкого женского стана, облаченного во всё то же белое пальто, контрастно выбивающегося среди пестрых на цвета или вовсе черных курток.       Его парижская Мадлен, скрипачка буржуйских филармоний, оказывается обычной Ленкой, наверняка живущей в стабильной хрущевке с родителями, снующая по дворам в поисках приключений на свою светлую голову.       Вова растягивает губы в улыбке приветственной из-под щетины грубой усов, выныривая из-за ворот. Его глаза безошибочно находят её лицо, проходящее мимо, словно не заметила — или впрямь упустила из виду?       — Мадлен, какая встреча! Как неожиданно было вас здесь лицезреть. — в голосе не звучит обида, но её плечи невольно дернуться на несвойственное обращение, фигура почти податливо развернется, окидывая взором, полным искрометного безразличия, воцарившегося, по её мнению, кавалера, ныне — ещё и с разбитым лицом. — скрипка не замерзнет? У нас тут к вечеру до минус пятнадцати обещают.       Она очень тяжело вздыхает, направляясь в сторону, противоположную от остановки транспорта. Вове думается, что крали такие разъезжают на машинах своих — или, на крайний случай, берут такси. Но тогда парадокс настигает вновь — что же ей, такой хрупкой и недоступной, делать во дворах, забытых Богом?       — Владимир-р, вы действительно глупый? Вам что, на вашей бойне не только лицо, но и мозги отбили?       Она отводит его подальше от входа намеренно, застывая возле высоких металлических прутьев забора. Её лицо искажается в очередном приступе восходящего в абсолют раздражения, изгибая идеальные тонкие брови к переносице.       — Сказала же, чтобы не ходили за мной. Чего пр-рипер-рлись?       Он останавливается напротив, выдыхая дым сигаретный в сторону — успел прикурить, пока она ловко цокала от него подальше. Его рассеченная губа кривится в усмешке, взгляд ленивый скользит по лицу, запечатлевая кадр этот, где маска ледяная вновь податливо трещит там, где ему даже нажимать не нужно. Он изводит её молчанием минутным, затягиваясь глубоко сигаретой.       — Спросить хотел, с какого района ты, Мадлен. Не пойми неправильно, шастать за тобой не буду, я парень гордый, — она цокает, выбивая у него очередной смешок под её закатывающиеся в нетерпении глаза, — но погода сейчас на улицах пасмурная, аккуратно двигаться нужно.       — А я, помнится мне, себе охр-рану не искала, — ремешок футляра стискивается в пальцах незаметно сильнее, — и в дела ваши уличные не влезала, чтобы угр-розу для себя заиметь.       — Да-да, я понял уже, что ты от всей нашей панибратской общины далека. Птица высокого полета и все такое, — он приваливается плечом к забору, скидывая в щель окурок сигаретный, — только я к тебе без шуток пришел, не свататься или пасти тебя, как овцу на убой…       Лена морщится вновь на сравнение это, но Вова продолжает.       — Серьезно говорю, Мадлен, сейчас тут по району лица страшные ходят. Не в смысле подбитые, а в смысле отмороженные. Мы ищем пока, но безопасности тут нет. Спрашиваю за район, чтобы понять, не под дулом ли ты.       — Я в общежитии живу на Электр-ротехниках, Владимир-р. Не с твоего р-района, как видишь, так что и забота — не твоя, — её губы, подведенные уже в привычке красным, жмутся в линию одну, взор кошачьего выреза устремляется на него раскосо, — сюда не ходи больше. Имя моё тоже забудь. Всё, адью.       Она резко разворот берет, вновь копытцами своими ускакивая подальше от него в сторону, вероятно, своих Электротехников. Он — спиной жмется к прутьям и дальше, проводя языком по зубам задумчиво.       Бежать за ней, естественно, поводов нет — предостережение брошено вполне ясно в воздух, и глупо будет не послушать его. Но что-то внутри подсказывает — не послушает. Он глухо вздыхает, отлипая наконец от забора. Прикидывает в голове, есть ли вообще истина в её словах? Живет на Электротехниках — район хороший, тихий даже, блатной, можно сказать, только вот… в общаге? Что-то не вяжется. Вова откидывает эту мысль в сторону.       Это и впрямь не его больше забота.