эффект сновидения.

«Каким бы сильным ни ощущалось кровотечение,

Оно лишь временно.

Мы хорошие люди

И мы оба заслуживаем покой...»

– АURORA, «Some Type Of Skin» (перевод мой)

Кавех складывает перепачканные грифелем руки перед собой поверх незаконченного чертежа – шуршит, приминаясь под их весом, бумага – и смотрит на них, словно впервые видит. Зрение плывет – от усталости, от пульсирующей в висках нервной боли – и голова сама клонится к столу, а заколки, удерживающие непослушные, то и дело лезущие в глаза волосы, неприятно впиваются в кожу. Архитектор протяжно стонет, прикрывая воспаленные глаза, но позы не меняет. Он чувствует, что не должен сейчас засыпать: пять минут не сотворят чуда, а ему бы закончить этот заказ успеть до полуночи. Только пальцы лежащих на чертеже рук судорожно дергаются, прежде чем расслабиться после долгих часов непрекращающейся работы. Кавех отпускает контроль лишь на мгновение – и тьма на обратной стороне век пестрит золотисто-зелеными пятнами. На периферии ускользающего сознания звенит серебром колокольцев тихий смех. Мягкий и ласковый, подобно лучам заходящего солнца, мажущим по бледной коже прощальными поцелуями на закате дня, он кажется знакомым. Так смеялся бы ребенок, лениво проскальзывает в сознании архитектора мысль, отчего его глаза резко распахиваются, а по спине, вдоль позвоночника, к затылку скользкой гадиной устремляется холод. Откуда, в самом деле, в такое время взяться в их доме ребенку?! – Здравствуй, – раздается тем временем голос, мешающийся с новым – хитрым, но беззлобным – серебряным смешком за спиной, со стороны заправленной, однако помятой кровати. И заставляет Кавеха все же поднять голову. Он медленно оборачивается – она сидит там, на самом краю, в своей непосредственной манере болтая босыми ногами с маленькими, аккуратными пальчиками, и тонкое покрывало едва приминается под ее весом. Вешняя зелень в ее больших глазах мерцает в полумраке комнаты, которая сейчас кажется до безобразия... – Малая Властительница Кусанали… – Кавех смущается на мгновение, напряженно впиваясь пальцами в спинку пошатнувшегося стула. Его комната, светлая днем, сейчас, в самый разгар рабочего процесса, кажется нежилой, даже мрачной, являя себя не иначе как кладовой чьего-то безумия: беспорядочно разбросанные черновики, превратившиеся в скомканные кусочки бумаги, инструменты, несколько чашек на столе – одна с еще недопитым, но уже остывшим кофе – которые архитектор собирался унести в мойку еще вчера, но забыл, отвлекся… И он сам… Немытый, взлохмаченный, с явными признаками длительного отсутствия сна на бледном лице и кофейными пятнами на кипенно-белом манжете блузки… Осознание этого, стыд за ненадлежащий архонту прием жжет грудь разочарованием. – Прошу прощение, я не ждал… Взгляд молодого человека мечется по комнате в поисках чего-то, что можно было бы сейчас же исправить, чем можно было бы смягчить ужасное положение и… – Прошу, зови меня Нахида, – разливается безмятежностью. Архонт, кажется, находит его творческий беспорядок любопытным. Она говорит: – У тебя довольно уютно, Кавех. И едва ли насмехается над ним. Ее взгляд со слишком живым интересом скользит по столу, по книжной полке и резной тумбочке, на которой стоит незажженный ночник; она улыбается. Открыто, как ребенок, исследующий совершенно новый ему мир, хранящий множество нераскрытых тайн. Ее не смущает его беспорядок, кажется, будто даже восхищает – она видит в нем первозданный, еще не принявший формы и не обузданный искусной рукой Хаос, предшествующий Великому Творению… Но он смущает его самого. Ему приходится улыбнуться в ответ, борясь с желанием тут же кинуться расчищать пол. Чтобы занять нервные руки, Кавех вынимает из волос перо – синее, как разлившиеся за окном сумерки, – и защипывает между пальцами тонкие волоски его опахала. – Госпожа Нахида… Она снова смеется и мило жмурится, смотрит на него. – Воздержимся от титулов? Сегодня я… пришла как друг. Маленькая запинка в ее речи заставляет архитектора вскинуть взгляд. Ему сложно, но он старается. В конце концов, она права, и это мало похоже на официальную аудиенцию в Храме Сурастаны… В его пустынном зале, залитом лишь светом в сплетающемся пении Хора. Кавех вспоминает об этом и немного успокаивается, поглаживая чуть взлохмаченное оперение импровизированной заколки, а затем возвращает ее на привычное место. – Хорошо, как по… Я… Боюсь, ныне я окажусь не самым внимательным собеседником, – его пальцы все еще подрагивают, когда он сбивчиво извиняется с мягкой улыбкой и вздыхает, оборачиваясь к столу: – Мой проект… – Ничего страшного, Кави, – говорит архонт, спрыгивая с кровати и хватая архитектора за руку, – обещаю, это не займет много времени… У нее все такие же мягкие интонации в голосе и слышны все те же серебристые колокольцы. Она – маленькая на вид и хрупкая – тянется к нему, заглядывает в лицо и лучится спокойствием; лучится материнской заботой, которой он не знал так давно, что успел позабыть ее согревающее тепло. И о том, как нежны и сакральны бывают касания ее ладоней. Эта девочка лишь легко прикасается к его плечу, гладит его, а ему кажется, что ее маленькие ладони достают самую его душу. Кавех невольно содрогается от нового – забытого – ощущения, чувствуя себя без вина пьяным им, словно жадно глотнувшим свежего воздуха после длительной гипоксии. Нахида вглядывается в его лицо, чуть хмуря светлые брови, но улыбается все так же нежно. «Я хочу кое-что тебе показать,» – говорит она и ненавязчиво тянет его за широкий рукав в направлении двери. За ней коридор, дальше – общий зал, миновав который, можно попасть в прихожую… Кавех знает это, ведь живет в этом доме уже столько времени, но непонятной природы страх овладевает им при одной лишь мысли о необходимости покинуть комнату, словно стены ее – его кокон, безопасная зона, спасительное убежище раненого мечтателя. Нахида позволяет ему небольшое промедление – кажется, будто она слишком увлечена старыми кистями в глиняном стакане, лохматыми и перепачканными краской. Кавех не отвлекает ее, собираясь с мыслями. Когда он прикрывает глаза и сглатывает, время замирает. «Ты усердно работаешь, чтобы ростки твоего промысла увидели солнце, пробившись сквозь сдерживающий их песчаный саркофаг, но на сей раз это почти истощило все твои силы. Дитя Оазиса... Покуда цветы не увяли в песках бесплодно… Утоли их жажду. Позволь себе отдохнуть,» – слышится голос на периферии сознания – тихий шепот листвы Великого Древа, обдуваемой легким ветерком, что несет желанную прохладу раскаленному послеполуденным солнцем городу. Голос Мудреца, который не дает обещаний, не отдает жестких приказов, но которому невозможно не подчиниться. Кавех глубоко вздыхает и трет переносицу. Значит, я все-таки уснул, думает он, и его губы дергаются в кривой, горьковатой улыбке. Наверное, он разочарован… собой. Немного ему любопытно – осознанные сновидения для него в новинку. Все еще удивительно видеть сны в принципе – детям Сумеру привычно грезить наяву, но до недавних времен их ночи были пусты и бессодержательны. Кавех лишь учится владеть собой в этих сновидениях, тревожащих его в периоды короткого отдыха. Они пробуждают в нем искренний интерес исследователя. Нахида вновь берет его за руку – ее прохладные пальцы бережно обхватывают чуть вспотевшую ладонь с темными пятнами грифеля и рассыпанными по ней, уже поджившими – и совсем свежими – мелкими бумажными порезами, появившимися по неосторожности. Кавех не сопротивляется. Он позволяет ей увлечь себя в неизвестность, ни о чем не спрашивая. Тело, когда он поднимается со скрипнувшего стула и делает первые шаги по направлению к выходу из комнаты, ощущается легким и даже каким-то чужим. Но он устал и чувствует, что не может мыслить слишком ясно сейчас, а потом вдруг понимает, что они уже миновали холл и входную дверь и теперь стоят на крыльце. – Подожди… – готовая было ступить на мощеную дорожку, Нахида оборачивается и смотрит на него с немым вопросом в теплой зелени взгляда. Кавех хмурится, похлопывая себя по карманам: – Кажется, я забыл ключи… – его плечи вздрагивают прежде чем поникнуть. Наверное, он оставил их на крючке… или в чашке на низкой тумбе в прихожей… Аль-Хайтам точно его отчитает, если он вздумает разбудить его. Окно в его спальне… закрыто. Нет, он не станет будить своего соседа – тот и так спит слишком чутко, его сны, полные образов, нынче тяжелы и прерывисты, и Кавех не позволит себе снова нарушить его хрупкий ночной покой, тем более, по столь незначительной причине. На самом деле, не так все и страшно, он вполне может переночевать и на улице или заглянуть в таверну, в конце концов (как будто ему нужен был повод), но точно не успеет закончить свой чертеж не то, что до полуночи. До утра… – Ох? – архонт переводит взгляд с расстроенного архитектора на пустынную улицу, освещенную лишь всполохами зажженных огней и небесных созвездий, и кажется, что она искренне не понимает. – Ключи… Они нужны людям, чтобы открывать двери? Со стороны сейчас она более всего напоминает ребенка, пытающегося вспомнить, зачем взрослым требуются все их чудные приспособления, и как именно они их используют. Получив подтверждающий кивок от своего спутника, который после этого стал выглядеть совсем несчастным, Буэр продолжает: – И чтобы закрывать их… Двери, сундуки, клетки… Меньшее, что Кавех успевает флегматично перебрать в памяти, слишком поглощенный своими эмоциями, а следующий вопрос застает его врасплох. – Что именно ты собираешься с ними сделать? Он молчит. Не потому, что у него не ответа. Он не знает. Запереть сейчас и отпереть по возвращении? Но ему кажется, вопрос ее не касается зеленой двери, темнеющей за их спинами – все куда сложнее. Ему кажется, от его ответа будет зависеть буквально все, от следующего шага до бесконечного течения времени. Ему… не хватает воздуха, чтобы сделать вдох под гнетом внезапной ответственности; он им захлебывается и вдруг вспоминает, что это, вообще-то, сон. Наваждение тут же бьется со стеклянным звоном, дышать становится легче. Ну конечно, сон, и принятое им в этой грезе решение не перевернет в одночасье ни его, ни чью-нибудь еще жизнь с ног на голову, а значит… Архитектор смотрит на девочку возле себя, все еще держащую его за руку, и она отвечает ему пристальным, глубоким взглядом. Ему отчего-то вдруг хочется отвернуться, но он не может. Вырвать руку, пока она не прочла истину в неровном биении его пульса, но не смеет – так и стоит, малодушно впитывая чужое тепло, что обволакивает его существо, греет его и не обжигает. Эта девочка – Богиня Мудрости, твердит внутренний голос глухо. Маленький росточек Вечного Древа, хранящего Память. Ей уже известны все ответы, которые ты озвучил… И тем более те, о которых смолчал. «В Разломе я видел эти ключи!» – зло думает Кавех с разгорающимся внутри пожаром раздражения. Малая Властительница Кусанали безмолвно наблюдает за его внутренней борьбой. Он сам молчит, покуда его не начинает тяготить эта тишина. Никто не торопит его, но – закрадывается подозрение – не тянет ли он время непозволительно, до неприличного долго, обдумывая свои следующие слова? – Госп… Нахида, – едва не придав тону непрошенную официальность, которую они оба сегодня согласились отринуть, архитектор прочищает пересохшее горло, – ты говорила, что хотела что-то мне показать… Вернуться к первопричине кажется ему правильным. Нахида хмыкает. Может быть, сжалившись над ним, а может быть, точно так же не имея желания концентрироваться на нынешней теме, она кивает: – На самом деле, – ее лицо преображается, теряя былую серьезность, становится крайне застенчивым, – прежде чем мы отправимся туда, я хотела бы предложить тебе сыграть в одну игру. Кавеха эта просьба удивляет, но лишь слегка. И только потому, что у него не было готовности услышать сейчас подобное от нее. Морально он настраивал себя на серьезный разговор, но, когда Нахида спрашивает его об этом, образ могущественной богини развеивается по ветру цветочными лепестками – ее не существует больше ни в тоне ее голоса, ни в ауре; перед ним стоит лишь малое дитя, придумавшее сотни игр для своих (будущих) друзей, ни разу в них, однако, так и не сыгравшее. Уязвимое в своей беззащитности, оно доверчиво обвивает руками его предплечье, почти повисая на нем и ластясь к архитектору голодным пустынным лисенком. И Кавех сдается – невинному, грустному взгляду, нежным рукам и мягкому ореолу света вокруг белой макушки. В груди болезненно тянет, когда мужчина приподнимает темную бровь со слабой улыбкой на губах. – Хорошо, давай сыграем. – Тогда, – воодушевленно произносит маленькое божество, чуть щуря свои большие глаза, – сегодня ты будешь моим братом. Я не раз наблюдала за людьми на улицах Сумеру. Особенно за детьми. Они… казались мне счастливыми. Мне стало интересно, после стольких лет… Каково это – иметь настоящую семью. Ее хватка на его предплечье становится крепче, словно она боится, что он в любой момент передумает. Кавех вновь улыбается ей, не разрешая себе разбить чужой радости отказом. В нем самом в разы меньше энтузиазма, и мысли текут в привычно невеселом направлении. Вряд ли я тот, к кому стоит обращаться с подобной просьбой, думает он, глядя на бегущее впереди дитя, уводящее его вверх по винтовой тропе, ни на мгновение не отпуская его руки. Будучи единственным ребенком в семье, поначалу Кавех действительно рос беззаботным и обласканным родительским вниманием. Случившаяся позже трагедия, что забрала его отца, едва не отняла и мать – та стала тенью себя прежней, много плакала, и у сына все никак не получалось ее утешить и развеселить. Их дом из теплого гнезда превратился в одночасье в мавзолей скорби, в котором, как ни закрывай глаза и голову руками, все укажет на то, что было – и чего больше не будет никогда. Кавеху было больно смотреть на покрасневшие уголки материнских глаз, на незанятое место за обеденным столом и оставленные – так и не убранные – стопки бумаг и писем в отцовском кабинете, покрывшиеся толстым слоем пыли. Блуждая неприкаянным духом из одной опустевшей комнаты в другую, он чувствовал, будто ходит по интерактивному музею под прицелом невысказанных, но повисших в воздухе упреков и не лишенных почвы обвинений – ведь именно он стал тем, кто разрушил свою семью неосторожной просьбой, эгоистичным желанием. Хуже всего, казалось ему, то, что сделанного было не исправить, ведь мертвые не воскресают, а пески, жадные до человеческих жертв, расступились, выпуская заточенного в их недрах пленника, лишь однажды… Кавех мрачнеет под натиском воспоминаний. Ему хочется верить, что по прошествии времени он избавился от необходимости преувеличивать собственную роль в равнодушном течении жизни, однако убежденность в своей прямой причастности к произошедшему с его семьей засела в нем слишком глубоко. Так глубоко, что въелась в его личность, став ее неотъемлемой частью вместе со страхом сломать еще что-нибудь столь же хорошее, яркое и хрупкое. Он не разрешает себе даже единой мысли в подобном направлении. А Нахида просит его сыграть с ней в семью. Его, разрушившего собственную, не способного и дня прожить без тревожной оглядки на свои решения и речи, ибо не испортили ли они еще что-нибудь за то время, как он, забывшись, случайно являл окружающим эту безобразную, ощетинившуюся и обиженную часть своей души? Неправильный выбор. Неразумный. Ужасающий в своей фатальности. От погруженного в собственную голову аль-Хайтама, кажется, было бы больше смысла просить о подобном. В конце концов, он умеет заботиться. Своеобразно, грубо, но умеет. Кавех же… Да, помогает нуждающимся самоотверженно, слушает, улыбается, участвует в жизни окружающих, небезразличных ему людей. Отдает себя им и творчеству авансом, возможно, отдает чуть больше, чем имеет… Потому что не имеет права отказать им. Их хрупкое благополучие – его единственная настоящая награда на пути искупления. Но он слишком изломан сам – и боится, что это рано или поздно обнаружат, обличат и тут же сведут на нет все прежние старания. Что он не только никого не спасет, но снова погубит. Потому что такое не так-то легко починить. Потому что такое не устранить простыми словами поддержки и улыбкой. С таким попросту не захотят возиться долго. Ни у кого не найдется столько времени, даже у тех… Особенно у тех, кто однажды сломался сам – и Кавех не может их в том винить, выживших, едва заживших и потому слишком уязвимых для новых – чужих – несчастий. Он понимает это лучше, чем, наверное, должен понимать человек его возраста и статуса. И в этом находит еще одну причину молчать. Он – определенно не тот, кого стоило выбирать на эту роль. Но, набравшись смелости, однажды уже всеми покинутая, девочка с грустными глазами доверчиво вкладывает свою нежную, теплую ручку в его израненную ладонь и просит его об этом, и для него, прежде тоже сполна глотнувшего холода того-иного одиночества, становится невозможным ее отвергнуть. Преодолеваемый ими путь тянется бесконечно. Но даже если бы Нахида водила архитектора кругами, он, настолько поглощенный собственными эмоциями, не заметил бы этого, как и того, что они уже давно свернули с мощеной улицы, продвигаясь вглубь высокой заросли на широкой ветви у подножия Академии. К белой беседке с полукруглым куполом, резными колоннами и узорчатой мозаикой пола. Распустившиеся в центре лиловые бутоны наполняют окружающий воздух тонким благоуханием. Кавех не уверен, что помнит их название, однако не может не залюбоваться светлячками, привлеченными этим ароматом и плавно кружащими вокруг цветов, подобно маленьким волшебным огонькам. Здесь, под сенью листвы, в ночной тишине, на него накатывает странное умиротворение, какое он искал во время своих длинных прогулок по Порт-Ормосу или в долгие часы медитаций над эскизами перед возвышающимся там же, чуть в отдалении, маяком, но внезапно нашел в эфемерном сновидении. Ему хорошо. Так хорошо, что страшно, и он старается запомнить это чувство – и себя, переживающим его, – инстинктивно прикрывая глаза с кривой улыбкой, горько ломающей тонкую линию рта. От осознания, что обретенное счастье истает по утру, у него перехватывает дыхание, от чего крупно вздрагивает тело – и не вздох, а рваный всхлип срывается с губ. – Здесь… красиво… – архитектор давится следующим вздохом так же, едва сумев протолкнуть наружу эти простые слова, лишившие его последних сил. Медленно, точно пребывая в трансе, он опускается на скамью, и холод каменной поверхности его немного отрезвляет. Но глаза начинает жечь, и зрение расплывается – едва ли от аллергии. Кавех медленно закрывает лицо ладонями и веки смыкает до танца золотистых искр, рассыпавшихся в темноте на их внутренней стороне. Лишенный зрения, он заставляет себя сосредоточиться на прочих ощущениях и замечает, что… …легкий ветерок, шепчущийся с листьями, легко и ненавязчиво играет с его волосами, щекоча отросшие на загривке пряди… …ночь оживает, наполненная звуками: стрекотом цикад, уханьем совы и плеском спинокроков у широкой воды… …его собственное поверхностное дыхание постепенно выравнивается, становится глубже… Он с жадностью оголодавшего вдыхает окружающие его запахи и улыбается дрожащими губами – робко, неуверенно, не открывая глаз. Привычная тяжесть узла, мешающего дышать полной грудью, все еще ощутима, но давит чуть меньше, позволяя насладиться этим моментом относительной свободы тела – и разума. Относительного покоя, пока тревога не засуетится вновь, вгрызаясь в его сознание. Нахида, стоящая за ним, на границе беседки, не тревожит его, и Кавех – к своему стыду – на мгновение даже успевает забыть о ее присутствии, увлеченный открывшимися ему ощущениями. Ее шаги бесшумны, и он не успевает заметить, когда именно она подходит и встает перед ним, мягко отводя от лица его же руки, а потому вздрагивает, распахивая глаза, и застывает – безоружный перед пытливым взглядом божества, ярким огнем горящим в ночном сумраке. – Нахида… – только и может прошептать. – Я надеялась, что тебе понравится. Все еще удерживая его от попытки закрыться и спрятаться, Буэр привстает на цыпочки и ладошкой дотрагивается до острой скулы, и наивность ее голоса снова совершенно не вяжется ни с жестами, ни с выражением глубокой печали, появившемся на прелестном лике в обрамлении светлых, чуть пушащихся от тропической влаги волос, кажущихся наблюдателю святым ореолом. Невольно Кавех щурится – до того ярок этот свет, что почти слепит его раздраженные от усталости глаза. Нахида лишь слабо улыбается ему, ее пальчики гладят замерзшую кожу, и тепло, расходящееся от их нежных подушечек, едва не заставляет архитектора застонать. – Я прихожу сюда, когда мне грустно, – говорит архонт, ловя его немного растерянный взгляд, замечая в нем еще неоформившуюся, но уже поднявшую в ответ голову болезненность, паразитирующую на чужом горе, и уточняет: – Прихожу, чтобы почувствовать себя вновь счастливой. Нахида оборачивается через плечо – на город, там, внизу, растекшийся по древесному стволу и перемигивающийся со звездами рыжими огнями; в это мгновение ее маленькая рука плавно соскальзывает с чужого лица, заставляя тихо выдохнуть с некоторым сожалением. В это мгновение Кавех внезапно чувствует себя еще более осиротевшим. Этого мгновения ему недостаточно для того, чтобы справиться с обуявшими все его существо эмоциями; огни размываются, и архитектор прикрывает веки вновь, чтобы не видеть… Кажется, он сглатывает слишком громко, и запертое внутри существо шипит на него за это кошкой. За очередную оплошность. Архонты… Когда Кавех чуть склоняет голову вперед, на тыльную сторону расслабленной ладони падает пара горячих капель. Он небрежно трет руку о темную ткань узких брюк и спешно промакивает лицо – глаза, нос и щеки – широким рукавом, зная, что это не помогает, что слезы продолжают ручьями струиться по его впалым щекам, затекая за высокий ворот рубашки. Он уже не может их остановить. Как же он устал… Кавех не видит, как Нахида задумчиво протягивает руку навстречу башенным шпилям и покатым куполам крыш, точно уверенная, что Сумеру уместится на ее ладони, как поворачивает к нему голову и скорбно хмурит светлые брови, прижимая эту же самую ладонь к груди, как подходит к скамье и вновь берет его за руки, удерживая длинные пальцы в собственных – маленьких, но цепких. – Скажи, ты… счастлив ли, брат мой? Поэтому, когда ее голос раздается совсем рядом, Кавех вздрагивает и распахивает глаза. Слипаются, раздражая слизистую, длинные ресницы с подсыхающими на них кристалликами соли. Щеки стягивает фантомными шрамами там, где дорожки прочертили мутноватые капли. Сутулятся плечи – невидимая сила тянет их к земле. Горло пересыхает от жажды. От знакомого желания припасть к краю стакана или – сразу – к горлышку бутылки, чтобы утопить в вине царапающие изнутри всхлипы, остудить пожар мыслей, смыть это липкое ощущение неправильности, пока оно не успело осквернить… ничего из того, что дорого этой маленькой девочке, с материнской теплотой взирающей на распростертый внизу город, пронзающий светом ночную мглу. Но в этом сне нет ни вина, ни следующего за ним чувства опьянения. Обычно Кавех пьет, чтобы забыться. Чтобы отвлечься и не думать. Чтобы не чувствовать…. ни горечи досады, ни опаляющего гнева… Ничего. Не вникать больше ни в свою, ни, тем более, в чужую боль. В чужие причины… Но какой в этом смысл, если во сне голове его суждено оставаться ясной. Иногда – и особенно сейчас, лишившись единственного известного ему и действенного способа спасения, Кавех видит себя трусом, малодушно сбегающим посреди представления даже не в мир сладких иллюзий… Нет, Кавех предпочитает пустоту, что обволакивает голову ядовитым туманом, унося из тела напряжение, неизменно следующее за всеми этими мыслями, за всеми этими чувствами… Он не лучше прочих, даже, пожалуй, хуже – ведь сбегает бесчестно, достаточно незаметно (подумаешь, снова выпил чуть больше!) и по привычке растягивая губы в улыбке – все хорошо, – которая не касается его глаз. Понимая это, он едва останавливает себя всякий раз от намерения выцарапать эти глаза, чтобы они не посмели более его выдать… В конце концов, от слепого архитектора пользы будет еще меньше. Ему повезло – он еще не выжил из ума настолько, чтобы полностью игнорировать здравый смысл. Но их так много… Кавех прячется за улыбкой, ненавидя себя в этот момент больше, чем в любой иной день. За то, что не может ответить честно. За то, что эта честность станет его прямым спуском к погибели. У него ведь… все под контролем? А Нахида… – Я… У него есть крыша над головой, еда, когда она в него влезает, хорошее образование и какая-никакая работа. Он постепенно, исправно выплачивает свой долг, в который влез не иначе чем по глупости, по навету собственных принципов, и о чем ни разу не пожалел и сделал бы так снова, предоставься необходимый случай. С аль-Хайтамом они иногда обедают в кафе и ужинают в таверне в компании Сайно и Тигнари. Иногда к ним присоединяется Коллеи или Нилу… Его матушка так же постепенно возвращается к жизни в Фонтейне и шлет сыну по праздникам цветастые открытки и изысканные коробки из знаменитого кафе в Вазари Пассаж, полные сладостей, каких обычно не сыскать в Сумеру. У него большой круг общения, блистательная, пусть и скандальная отчасти, карьера и наследие, которым он уже, по праву, может гордиться… Он… то ли от усталости, то ли не справившись с новым эмоциональным потрясением, когда она задает ему этот вопрос, ломается. Разыгрывая счастливую жизнь, он и не заметил, как весь покрылся трещинами. Одно, казалось бы, неосторожное, но до страшного точное движение – и крошится покрывавшая его глазурь. Облетает позолота, некогда с таким вниманием нанесенная, осыпается к носкам туфель осколками драгоценных камней, точно по ним слишком долго стучали молоточком, а теперь он… – Это тяжело… …ломается беззвучно; с тихим, едва слышным щелчком где-то глубоко внутри что-то перемыкает. И ему кажется, что скажи он, что счастлив, это выдало бы с головой его лукавство. Обнажило бы его фальшь. Нахида ведь и так уже знает ответ. Зачем она спрашивает? Он отчаянно хочет вернуться в то состояние. На несколько мгновений назад, когда все было хорошо… так непривычно, невозможно хорошо! Ему не хочется потерять ее доверие. Еще никогда одиночество не грызло его с таким остервенением. Если он слукавит… Она узнает. А узнав, поймет ли или отвернется и покинет его? Но он не хочет этого. И боится. Боится остаться сегодня один на один с этой болью. Собрав волю в кулак, ему приходится говорить правду. – Я… устал, – Кавех вздыхает, хрипло втягивает ртом воздух, хлюпая заложенным носом и размазывая слезы по лицу, – держать оборону, сражаться с тенями… Все это время они обитали в моем разуме, порожденные им… Я знаю это… Чувствовал, как они растут… И я… Я боюсь... Но я уже не знаю, что делать без них. Кто я без них?.. Больше всего я боюсь, что без них у меня ничего не останется... Его голос, сухой и ломкий поначалу, взлетевший на середине сбивчивого монолога призраком истерично-панической интонации, к его концу падает тяжестью внезапного смирения – глухого и бесцветного, горького, как одуванчиковое вино, привезенное на пробу из Монштадта. Признаваться в собственной слабости оказывается неожиданно легко. Может быть, все дело в том, что Нахида выглядит как ребенок, изъясняется просто, и при том ее рассуждения полны образов и смысла, которые в них вложить способно одно лишь древнее существо. И делает это играючи, как наивное дитя. И это обезоруживает. Или в том, что она прикоснулась к нему и не ушла, раздразнив, но осталась и выслушала – его внутренний хаос облизнулся и, не почувствовав угрозы, тут же послушно лег подле ее ног верным, тоскующим псом. Кавех вдруг чувствует, что его прежние тревоги были напрасны, и он может ей доверять. Рядом с ней он позволяет улыбчивой маске справляющегося человека упасть и разбиться и даже не пытается поймать ее в полете. Его, так долго не имевшего возможности выговориться, оказывается нелегко теперь остановить. Нахида вновь не осуждает его. Лишь смотрит пристально, глаза в глаза, и едва заметно хмурится. – Я вижу в тебе куда больше, – говорит она, – ты держишься за тени прошлого осознанно, хоть и понимаешь, что это вредит тебе, потому что не веришь, что без них в тебе есть что-то примечательное и значимое, что-то кроме бесконечной скорби и терновых шипов… Но, наблюдая за тобой, я увидела куда больше настоящего. Ты добр, Кавех… – Я… Он не дает ей договорить, уже предвосхищая то, что последует дальше. Что должно последовать. Оно всегда следует, причиняя ему невыносимые страдания. Не хвали меня, кричит его умоляющий, обращенный к божеству взгляд, пожалуйста, не хвали меня, не мучай меня заверениями в том, чем я не являюсь. Неужели никто не видит, что он кровоточит, что его обнажившиеся раны не рубцуются уже который год и гноятся, смердят, расковыренные нарочно, чтобы горели огнем, чтобы служили напоминанием ему – он никогда не воспарит к небесам; чтобы он все равно к этим небесам тянулся... Чтобы его творения превзошли человеческий порок! Их должны возвеличить, их! Но он сам… Он не заслуживает этой похвалы, ему нестерпимо больно слышать ее из чужих уст – она льется на его растревоженные раны кислотой и расстраивает лишь больше. Потому что он не такой. Он слаб. Лицемерен. Немощен. Как она не видит этого?! И ему на сегодня достаточно боли, достаточно фраз, заверений, что ласкают слух и отравляют мысли. Он перебивает Нахиду быстрее, чем сам успевает сообразить, быстрее, чем успевает придумать ответ, а потому осекается на полуслове. Слезы продолжают струиться по его лицу, губы предательски дрожат и кривятся. Отстраненно Кавех успевает подумать, что выглядит он, наверное, в это мгновение безобразно. Но Нахида не упрекает его и за это. – Я не думаю, что это так, – наконец обреченно выдает архитектор под ее спокойным, ожидающим взглядом. И только когда он замолкает, она терпеливо продолжает: – И пусть ты считаешь, что основа этой доброты корыстна, что твои поступки определяет лишь чувство вины и желание вернуть несуществующий долг, важен выбор, который ты делаешь. Другой наступил бы на человека, упавшего в пыль, позлорадствовав над его несчастьем, но ты поможешь этому человеку подняться, справиться с болью от падения и залечить раны… – Лишь потому… что знаю, как тяжело справляться с ней в одиночестве… – снова оспаривает он ее дрогнувшим голосом. И потому, что он чувствует себя лучше лишь тогда, в те короткие моменты, когда помогает… – Именно потому, что знаешь и выбираешь разорвать этот порочный круг. Это требует мужества, Кави... Его губы чуть кривятся, точно он съел нечто до крайнего кислое, что не укрывается от наблюдательности архонта. Нахида вздыхает: – Тебе не нравится, когда о тебе говорят хорошо. Почему? – Мне… неприятно, – Кавех прочищает горло. Вот и все. Его подобный ответ устраивает, но не Нахиду. – Мне кажется, все же приятно. И именно это тебя пугает, потому что ты не даешь себе возможности поверить, что действительно заслуживаешь этой похвалы… Ты же ведь… – Буэр протягивает ладошки, касаясь пальчиками его блестящих от слез щек, и нежно стирает капельки соленой влаги с бледной кожи. – О, дитя мое, у меня правда разрывается сердце, когда я наблюдаю за тобой. За тем, что с тобой происходит. Всхлипывая, Кавех чуть подбирается и нервно передергивает плечами. С призрачным гулом в ушах падает последний барьер его защиты. Архитектор готов поклясться, теперь она точно видит его душу со всеми ее несовершенствами, изъеденную коррозией человеческого сомнения, жалости и горя. Ее большие глаза влажно блестят в голубоватом свете беседки. Она моргает раз-другой – по ее собственным щекам устремляются тонкие ручейки, – но не отстраняется. – Почему ты делаешь это с собой?.. – ее голос – неожиданно глубокий – проникает в уши тихим шелестом. – Так необходимо, – говорит архитектор, пытаясь аккуратно высвободить руку из ее ладони, но ее хватка оказывается удивительно сильна. У него не получается избежать ее, как не получается больше избегать самого себя. Он набирает в легкие побольше воздуха, чувствуя неприятное покалывание в висках от перенапряжения. – Боль напоминает мне, для чего это все… – И для чего же? – ее взгляд, сонно-печальный, в своей неподвижности подобен озерной глади в безветренный день. – Для того, чтобы преодолеть ее. Себя. Смерть. Создать что-то вечное, что-то, что станет выше… Кавех не уверен, стоит ли объяснять. Не уверен, не сделает ли его объяснение хуже. При виде чужих слез у него щемит сердце, но он находит в себе силы улыбнуться привычно и подается чуть вперед, к Нахиде, собирая костяшками росу с ее лица. – Я не такой, каким ты меня описала, – хмыкает архитектор, – смотри, теперь ты плачешь из-за меня. Это не первый раз, когда дитя Дендро спорит со своим архонтом. Но впервые этому дитя хочется, чтобы его переубедили. И пусть он прячет это желание в самые глубины своего сознания, стесняясь его, недоверчивый, испуганный, отчаявшийся, Нахида видит все, что он пытается скрыть. И чем больше усилий приложено, тем легче ей его разглядеть – так в порожденных ими образах пробравшиеся в грезу ониры читают мысли сновидцев, безоружных и беззащитных в навеянном мороке. – Глупенький братец, – вздыхая с тихим всхлипом, Буэр возвращает Кавеху улыбку – нежнейшую из всех, какие ему когда-либо дарили, – я плачу не из-за тебя, а про тебя. Груз, что ты носишь… такой тяжелый. И крепко обнимает его. – Этого ты боишься? – ее шепот полнится пониманием, удивительным в своей глубине сочувствием, от которого по коже бегут мурашки. – Забыть о нужде и потерять свое творческое начало? Но пробовал ли ты иначе? Она, словно озвучив священную тайну, разрывает объятия и задумчиво прикладывает указательный палец к губам, отвлекаясь от архитектора. Когда тепло ее прикосновения покидает его, Кавех всхлипывает, давясь следующим вздохом. – Я просто… – Кави… – Возможно, – говорит он, и плавную линию его дрожащего рта ломает горькая улыбка, – некоторые люди просто не предназначены для счастья. Она права – не пробовал. Но, может быть, ему и не нужно… – Считаешь ли ты себя таким человеком? – спрашивает архонт, и он судорожно кивает, пряча от нее взгляд. Словно, не сделай он этого, она смогла бы уличить его во лжи. Но Кавех не врет – смыслом его существования давно сделалось служение другим людям, их трагедиям и боли, что выплескивалась разноцветным искусством. С тех пор, как Кавех ступил на этот нелегкий путь искупления, личное счастье стало ему недоступно. Это было бы в высшей степени лицемерно – а его уже порой самого от себя тошнило, от той версии себя, что ничего не могла сделать, думала лишь о веселье и беспомощно, непонятливо наблюдала за взрослыми, катая в руках узорный мячик. Это не плохо, думает Кавех, просто закономерно. Утопия всеобщего довольства потому и желанна, что недоступна. Каждому в мире отведена своя роль, просто Кавеху волей случайности выпала… такая. Просто ему повезло чуть меньше, чем тому же аль-Хайтаму, будь он неладен, что также не делает последнего злодеем, хоть он и доводит порой архитектора до ручки, или как-нибудь принижает его достоинства – в конце-концов, они всего лишь исполняют свои партии, от успеха которых зависит качество их следующих перерождений… Если они существуют… Так говорят. Кавеху удобно в это верить. Эта теория хорошо ложится в придуманную им концепцию. Так ему гораздо легче смириться. – Иногда я наблюдаю за птицами, – голос Нахиды доносится до него сквозь толщу мыслей, и он осторожно поднимает на нее взгляд вновь, лишь затем, чтобы обнаружить, что она больше не смотрит на него вовсе – но в сторону, обратившись к своим внутренним воспоминаниям. Ее лицо, не по-детски серьезное, в бледных лучах, пробивающихся сквозь витражи потолка, кажется печальным. – И знаешь, некоторые птенцы выпадают из гнезд… Им, наверное, нравится рассматривать то, что происходит внизу, а еще они бывают ужасно неповоротливы… Может быть, они грезят о полете наравне с родителями, но… Они падают, потому что их крылья еще недостаточно сильны, чтобы взлететь, и иногда погибают… – Они погибают, потому что спешат и совершают ошибку, – произносит архитектор глухо. И никого не оказывается рядом, кто бы смог выходить их или хотя бы вернуть обратно в гнездо. – Не все, – мягко возражает архонт. – Если им помочь, они возвращаются в гнездо, чтобы вырасти и окрепнуть. Да, многие птенцы ошибаются… один раз, но даже не всегда понимают, где именно допустили эту ошибку, ведь они еще малы и не знают этого мира слишком хорошо. Гораздо важнее: значит ли это, что, ошибившись раз, эти птенцы априори становятся непригодными для полета?.. – Малая Властительница Кусанали… – Кавех чуть подбирается, выдыхая резко; у него гудит в голове – все еще от напряжения и от непрошеных догадок. Он радуется, что она не смотрит на него сейчас и не видит его смятения, определенно отразившегося на лице; ему приходится прочистить горло перед тем, как ответить. – Если мы говорим о птицах, то… те, кто выжил, оперившись, свободно покидают родительское гнездо. Но я не понимаю… «В какую игру мы играем теперь?» Пожимая покатыми плечиками, она слабо улыбается, когда вновь поворачивается к нему – светлая, мерцающая. Кавех дивится, как при одном лишь взгляде на нее в груди разливается безмятежность, заглушая иные, тяжелые чувства. – Полагаешь, с людьми все иначе?.. Но… Так ли велика разница, если все мы – дети одного Древа? Кавех знает – она права, и он бы согласился, но внезапно все его существо упрямо противится этому из-за фантомного предположения, родившегося на периферии сознания. Ему слышится треск и следующий за ним грохот – так рушится опора его убеждений. Ему не нравится направление, которое принимает их с Нахидой беседа. – Можешь не отвечать, если не уверен. – избавляет его от этой ноши Буэр, явно видя его замешательство – проявленный след отчаянной внутренней борьбы, попытки сохранить мнимое равновесие. Он благодарно кивает, потому что уже срывается, летит в пропасть, чтобы, подобно тем птенцам, разбиться об острые обломки, ожидающие его внизу, в самом конце его падения. И сквозь свист воздушных потоков в чувствительных ушах слышит, как она зовет его по имени, точно тянется следом за ним длинной ветвью или лианой, за которую он может ухватиться... – Кавех, ты был ребенком, – говорит она, и он закрывает глаза. – И ты ни в чем не виноват. – Нахида… Ох, он жаждал услышать эти слова… многие годы назад, когда сердце сжималось при взгляде на выцветшее, с потускневшими, истончившимися чертами, лицо матери, застывшей напротив окна. Они сказали тогда – те, кто сообщил им, – что произошел несчастный случай. Но он знал, чья в том на самом деле была вина, что на самом деле стало началом беды, принесенной в их дом вместе с остатком песчаной бури на алых, точно кровь, одеждах пустынных вестников. Мама ничего не говорила ему, ни тогда, ни позже, но он замечал… как она смотрела на него временами и потом все время плакала. Ребенок, он мыслил в то время просто и принимал ее расстройство на свой счет. Так было легче… справляться. Легче от того, что ему была известна причина. Он знал, на кого ему стоит злиться, и что это вовсе не было несправедливым происком судьбы, но жестокой закономерностью и следствием эгоистичных желаний. Его желаний. Его горе представало справедливым наказанием, постепенно превращаясь в напоминание, в конце концов обретя форму извращенной мотивации. И не было рядом никого, с кем бы он поделился своими чувствами и выводами, никого, кто бы сумел – и посмел бы – его в них разуверить… Возможно, он ждал слишком долго, чтобы кто-нибудь – родной и близкий, кто хорошо знал их семью и был ее частью, – сказал ему эти слова, так долго, что теперь, произнесенные самим архонтом, самой покровительницей Мудрости, они уже не имеют на него должного эффекта. Не приносят облегчения. Делается лишь горше. И в горле першит. «Пожалуйста…» Кавех сглатывает. – Если мы говорим о птицах, – его голос звучит глухо, когда он открывает глаза и смотрит на божество взглядом, полным усталости и окончательного смирения, – не все выжившие птенцы способны в будущем воспарить. Тем, чьи крылья сильно изранились в падении, суждено стать наблюдателями чужого полета. Такова их судьба. Кавех пытается прочесть ее эмоции, но все, что видит – тихую печаль и сочувствие. – Если мы говорим о людях, то посмотри на них, на то, насколько разную жизнь они ведут… А если говорим обо мне, – архитектор вздыхает и сжимает кулаки на мгновение, – то я не ребенок уже давно. Такие, как он, неизбежно взрослеют рано. Но дело даже не в этом. Говорят, что истинной мудростью полнится разум дитя, но его руки слишком малы, чтобы объять целый мир. Слишком слабы, чтобы удержать его, покрытый трещинами человеческого горя, от падения в пропасть. Всегда приходится чем-то жертвовать. Кавех пожертвовал самой своей сутью, расстался с детской непосредственностью слишком рано, раньше, чем возмужал телом, но ему противно даже думать об этом в таком ключе. У него не было права поступить иначе – его эгоизм разрушил их жизни. Его эгоизм не позволил ему отдать больше. Его отказ был добровольным. Теперь – тем более негоже скорбеть об этой утрате. Он никогда о ней не жалел. Так почему теперь… – Кави… – Буэр вновь берет его за руки, держит бережно, но крепко, словно покалеченного птенца, обещая одним этим прикосновением позаботиться о его воспаленных ранах, и что-то у него внутри смягчается, тает под взглядом цвета вешней зелени. Тепло возвращается. – Ты не должен страдать. Не должен. Не должен. Не… Эта маленькая девочка, не произнося больше ни слова, с нежностью матери целует его загрубевшие от усердной работы руки и через мелкие порезы на кистях и пальцах незаметно выпивает из тела старую боль. Та выходит, податливая, словно только и ждала, чтобы ее кто-нибудь наконец освободил. Выходит, не оставляя после себя ничего, только зияющую пустоту с неровными, точно кислотой изъеденными, краями. …должен. Но кому? – Дыши, мой названый брат, – говорит Нахида, ее хватка становится крепче. Кавех судорожно хватает ртом воздух и сам за нее цепляется. Лишив его привычного стержня, она теперь – единственный оплот спокойствия, равновесие посреди его иллюзорного хаоса. Архитектор уже не пытается спасти ничего из того, что рушится у него на глазах. Все его внимание приковано к ее лицу, что ныне становится центром… всего. Ее глаза… – Нахида, я… – произносит архитектор медленно и инстинктивно дергается, – что ты сделала? Это… …безмятежные, как воды большой реки в безветренную погоду. – Не больше, чем ты делаешь для других, уж поверь мне. – отвечает архонт, прижимаясь к тыльной стороне его ладони мягкой щекой. Ему и правда становится легче. Но еще… – Так пусто… – Не бойся – эта пустота временна. Однако… не познав ее, как нам очиститься? Дыши, дитя мое… Дыши. И Кавех дышит. И постепенно его бешено колотящееся сердце замедляется в такт размеренному дыханию богини. И отступает сжимавшая так долго голову терновым обручем тревога. Малая Властительница Кусанали держит его до тех пор, пока не успокаиваются его разъяренные тени, и он не может снова дышать самостоятельно, не рискуя ни захлебнуться на вдохе, ни подавиться на выдохе. *** Когда Кавех открывает глаза в следующий раз, утренние солнечные лучи, проникнувшие в комнату сквозь приоткрытые ставни, золотистыми кляксами ложатся на его перепачканные в чернилах запястья, на взлохмаченную копну волос и на примятую бумагу, разложенную на столе… Архитектор резко подрывается, дергая себя пальцами за отросшие прядки, и осоловело оглядывается. Он дома. Уже утро. Он не закончил чертеж. И наверняка проспал встречу с заказчиком. Ушибленное о деревянный ящик колено отзывается тупой болью, но не замечающий этого Кавех трет глаза, чуть ссутулившись. У него сейчас болит все тело вообще, и особенно – спина, протестуя против сна в неудобной позе. Он чувствует себя разбитым и тянет руки вверх, делая простую разминку сидя. Что-то тяжелое падает с плеч, с тихим шорохом приземляясь на пол. Плед. Архитектор смотрит на него с подозрением несколько секунд, прежде чем поднять и расправить. Он помнит эту ткань и этот рисунок, ведь сам выбирал его среди множества представленных на базаре покрывал, агрессивно торгуясь с продавцом под тяжелым взглядом своего соседа. Помнит он и слабую, едва заметную улыбку, коснувшуюся лишь уголков обычно сжатых губ, записав ее в свои маленькие победы. Как помнит и то, для кого покупал этот плед, и что его совершенно точно не должно было оказаться здесь. Только если… Аль-Хайтам… был в его комнате? Неужели он… снял и заколки. Кавех замечает их, горкой заботливо сложенных в керамической пиале чуть поодаль, на достаточном расстоянии, чтобы спящий архитектор случайно не смахнул ее локтем во время сна, и в его груди набухает бутоном призрак теплой благодарности. Архитектор осторожно складывает плед на спинке стула, собирается как можно тише, подхватывая незаконченный чертеж, и выбегает из дома, в мыслях лихорадочно соображая о том, что скажет в свое оправдание. Встреча, на которую он все же успевает вовремя, проходит достаточно хорошо. Лучше, чем Кавех представлял себе, пробираясь сквозь шумную толпу на Гранд-Базаре. Никто не ругается и не бранит архитектора за нерасторопность. Его даже угощают обедом, обсуждая последний чертеж, который он дорабатывал практически на коленке, а расстаются они с улыбкой, пожав друг другу руки. Тем не менее, эта встреча все равно сильно утомляет его, и к моменту ее окончания температурная отметка в Сумеру, кажется, достигает своего максимума. Кавех плавится под яркими лучами, неторопливо ступая по разгоряченным плитам дорожки, нервно теребя ремешок сумки. Ему хочется закрыть ладонями уши – его раздражает уличный шум. Хочется снять с себя все до последней цепочки, нырнуть в речные воды и не всплывать до заката, но он не может сделать этого – его репутация не пережила бы такого удара. Мехрак, плавно следующий за архитектором с тихим журчанием, складывает пиксели в обеспокоенно-вопросительную гримасу. Кавех качает головой, прислоняет ладонь к пылающему лбу и останавливается, глазами выискивая тень. Перед ним – развилка. Налево – пологий спуск, что приведет его к таверне Ламбада. Направо – витой подъем вверх, путь домой. Кавех на мгновение замирает, неуверенно сжав в пальцах нагретую металлическую пряжку, чувствуя, как она неприятно царапает вспотевшую ладонь, и делает глубокий вдох.