Петля

Петля Глава четвёртая Сюэ Ян не помнил, как провалился в сон. Он просто лежал в темноте, смотрел в потолок, перебирал в голове обломки сегодняшнего дня — рынок, торговка, «кроме...», сломанный стул, «спокойной ночи, сосед» — и вдруг темнота стала глубже, тяжелее, и мысли рассыпались, как сухие листья. Впервые с того дня, как он очнулся в этой лачуге, Сюэ Ян засыпал один. Все предыдущие ночи он дожидался, когда дыхание Синченя станет ровным и глубоким. Тогда он поднимался со своего тюфяка, крался через комнату — тихо, как вор, как убийца, как призрак — и опускался на пол рядом с его циновкой. Просто сидел. Потом ложился, сворачиваясь на голых досках, и протягивал руку. Касался волос. Или плеча. Или края рукава. И только тогда позволял себе закрыть глаза. На третью ночь на полу появилось старое покрывало. Кто-то — он не спрашивал кто — постелил его ровно на том месте, где он обычно ложился. Сюэ Ян сделал вид, что не заметил. Синчень сделал вид, что не стелил. Но сегодня он не пошёл. После ссоры. После стула. После того, как выгнал его из комнаты. Он не имел права идти к нему сегодня. Поэтому остался на своём тюфяке — и уснул. И проснулся от ужаса. Ему снился гроб. Тот самый гроб — из тёмного дерева, с вытертыми до блеска краями. Он стоял посреди комнаты, как стоял все восемь лет. И в нём лежал Синчень. Белые одежды, белая повязка, руки сложены на груди. Мёртвый. Молчаливый. Холодный. Сюэ Ян стоял перед гробом и не мог пошевелиться. Он знал этот сон. Он жил в этом сне восемь лет. Каждую ночь одно и то же: гроб, белый шёлк, тишина. Только раньше он просыпался в том же мире, где Синчень был мёртв. А теперь... Он открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось. Пот стекал по вискам. Он сел на тюфяке, вцепившись пальцами в край одеяла. «Это был сон. Просто сон. Синчень жив. Он здесь. Он спит на своей циновке, как спит каждую ночь. Сейчас я встану, подойду, коснусь его плеча — и всё пройдёт». Он встал. Ноги дрожали. Комнату заливал лунный свет, серебристый и холодный. Сюэ Ян сделал шаг к тому месту, где обычно лежал даос. Циновка была пуста. Сюэ Ян замер. Повернул голову. Оглядел комнату — и увидел. Гроб. Тот самый. Тёмное дерево, вытертые края. Он стоял посреди комнаты, как стоял все эти годы. И в нём лежал Синчень. Белые одежды. Белая повязка. Руки сложены на груди. Мёртвый. Молчаливый. Холодный. Сюэ Ян не закричал. Воздух застрял в горле, не пропуская ни звука. Он стоял и смотрел, и мир вокруг него рушился, распадался на осколки — те самые, которые он собирал восемь лет. — Нет, — прошептал он. — Нет. Нет. Это не... Это не могло быть правдой. Все эти дни — живой Синчень, тёплый, говорящий, смеющийся, ждущий на пне, сидящий у его постели, — всё это было сном. Предсмертным бредом. Последней вспышкой умирающего сознания, пока его тело лежало с дырой в боку на холодной земле. А правда — вот она. Гроб. Тишина. Восемь лет. Ничего не изменилось. — Синчень? — позвал он. Молчание. — Даочжан?.. Ничего. Сюэ Ян шагнул к гробу. Ноги не слушались — он споткнулся, упал на колени, подполз ближе. Вцепился в край гроба так, что дерево хрустнуло под пальцами. — Ты не можешь, — выдохнул он. — Ты не можешь опять. Ты не можешь. Я только что... ты был... ты разговаривал со мной! Ты сидел на пне! Ты улыбался! Ты... Он протянул руку. Коснулся белого рукава. Ткань была холодной. И тогда он закричал. Крик вышел хриплым, сдавленным, больше похожим на вой раненого зверя. Он вцепился в одежды Синченя, рванул на себя, прижался лицом к его груди — и не услышал сердцебиения. Не почувствовал дыхания. — Ты не можешь! — кричал он. — Я не для того возвращался! Я не для того... Синчень! Даочжан! Пожалуйста! Пожалуйста, будь живым! Я всё отдам! Всё! Хочешь моё тело? Забирай! Хочешь душу? Я отдам! Я отдам тебе всё, что у меня есть — мою магию, мою жизнь, мои глаза! Хочешь глаза? Хочешь видеть? Возьми мои! Я вырву их прямо сейчас, только будь живым! Будь живым, пожалуйста, пожалуйста, я умоляю тебя...