Петля

Утро выдалось серым и тихим. Синчень стоял у очага и помешивал кашу в старом котелке. Двигался он медленнее обычного — сказывалась ночь, проведённая на пороге в обнимку с мокрым, дрожащим соседом. Руки слегка затекли, спина ныла, но каша не пригорала, и это было главным. А-Цин сидела за столом, подперев кулаком щёку, и всем своим видом выражала глубокое недовольство жизнью. — Я не выспалась, — заявила она в третий раз за утро. — Ты уже говорила, — отозвался Синчень, не оборачиваясь. — И скажу ещё. Я не выспалась, потому что некоторые сумасшедшие среди ночи устроили представление! Кричали, плакали, смеялись, блевали во дворе! А потом на них пришлось вылить ведро воды! Ты знаешь, сколько эта вода весит? Очень много! Я её тащила через весь двор! Сюэ Ян, сидевший на другом конце стола, мрачно уставился в свою миску. — Я оценил, — буркнул он. — Что? — Воду. Хорошая была вода. Холодная. — Издеваешься? — Нисколько. Лучшее пробуждение в моей жизни. А-Цин прищурилась, но продолжать перепалку не стала. Что-то в тоне Сюэ Яна — может, усталость, может, странная, непривычная серьёзность — заставило её промолчать. Синчень поставил котелок на стол и сел. Повисла тишина, нарушаемая только стуком ложек о миски. Сюэ Ян ждал. Ждал вопросов. Но Синчень молчал. Ел кашу. Спокойно. Ровно. Будто ничего не случилось. И это молчание оказалось хуже любых вопросов. — Мне приснился кошмар, — сказал Сюэ Ян, не выдержав. — Я не сумасшедший. Просто кошмар. — Я знаю, — ответил Синчень. — Откуда ты знаешь? — Ты кричал во сне. Это было очевидно. — И всё? Ты не будешь спрашивать? — А ты хочешь, чтобы я спросил? Сюэ Ян открыл рот. Закрыл. Уставился в миску. — Нет, — сказал он наконец. — Не хочу. — Тогда я не спрашиваю. Тишина. Ложка звякнула о край миски. А-Цин переводила взгляд с одного на другого, но благоразумно помалкивала. — Наверное, — произнёс Синчень мягко, — мой безымянный друг потерял кого-то очень дорогого. И эта потеря всё ещё болит. Так бывает. Боль не проходит только потому, что мы не говорим о ней вслух. Сюэ Ян замер. — Ничего я не терял, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто через силу. — Мне нечего терять. Никогда не было. Синчень ничего не ответил. Но, кажется, не поверил. Сюэ Яну вдруг захотелось добавить что-то — что угодно, лишь бы стереть это мягкое, понимающее выражение с его лица. Но он не нашёлся. Просто уткнулся в кашу. --- После завтрака Синчень мыл посуду во дворе. Вода в ведре была холодной, пальцы быстро покраснели, но он не торопился. Монотонная работа успокаивала. А потом он услышал стук топора. Не размеренный, как при колке дров. Быстрый. Яростный. С треском расщепляемого дерева. В дом влетела А-Цин. — Даочжан! — завопила она. — Даочжан, он опять! Этот сумасшедший! Он гробы рубит! — Что? — Гробы! Наши гробы! Там, в сарае! Он их все порубит, и нам негде будет спать! Синчень вытер руки о край одежды и быстрым шагом направился в сарай. Он не бежал — но шёл быстрее, чем обычно, и посох стучал по земле чаще. В сарае пахло свежей щепой и старой пылью. Сюэ Ян стоял посреди разгрома: один гроб был уже разобран на доски, второй лишился крышки, и топор как раз опускался на третий. — Сосед, — окликнул Синчень. — Остановись. — Не остановлюсь. — Это наши гробы. — Вот именно, — Сюэ Ян обернулся, и в его голосе загорелся тот самый опасный огонь, который Синчень слышал ночью, — надрывный, почти безумный. — Ваши. Твои. Её. Вы спите в гробах. Живые люди спят в гробах! Этого больше не будет. — Но нам удобно... — Удобно?! — Сюэ Ян хохотнул, и смех этот был невесёлым. — Тебе удобно спать в гробу? В гробу, даочжан? Ты знаешь, для чего нужны гробы? Для мёртвых! А ты живой! Ты дышишь! Ты не будешь спать в гробу! А-Цин, прятавшаяся за спиной Синченя, выглянула и жалобно протянула: — Мой гробик... Он был тёплый... Я его соломой устелила... Там было уютно... — Я сколочу тебе кровать! — рявкнул Сюэ Ян. — Нормальную! На ножках! С матрасом! Всё, что угодно, но не гроб! — А если не сколотишь? — всхлипнула А-Цин. — Что тогда? На полу спать? — Если не сколочу — заставлю продавцов продать. Или отдать. Или сделают они. Или вообще украду! Но спать в гробах вы больше не будете! — Мой друг, — твёрдо произнёс Синчень, делая шаг вперёд, — я обещаю тебе, что не лягу больше в гроб. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Я буду спать на циновке круглый год, если нужно. Но только при одном условии. Сюэ Ян замер, тяжело дыша. — Каком? — Ты не будешь применять насилие. И не будешь доставать кровати нечестным путём. Никаких угроз продавцам, никакого воровства. Мы справимся сами. Повисла пауза. Сюэ Ян смотрел на Синченя, сжимая топор в побелевших пальцах. Потом выдохнул — долго, шумно, со свистом. — Ты неисправим, — сказал он. — Честное слово. Сидишь тут, в своей белой хламиде, и строишь из себя святого. А мир вокруг — дерьмо. Но ты всё равно заставляешь меня быть хорошим. Как ты это делаешь? — Я просто прошу, — ответил Синчень. Сюэ Ян покачал головой. Бросил топор на пол. — Ладно. Кровати. Честным путём. Будете спать как люди, а не как покойники. Он вышел из сарая, на ходу бросив: — Я на рынок. Вернусь к обеду. --- К обеду он вернулся с двумя большими отрезами плотной ткани. Молча бросил их на пол в углу, потом так же молча достал иглу и принялся кроить. Синчень слышал, как он шипит, когда нитка не попадает в ушко, как ругается, когда ткань съезжает, как яростно пыхтит, распарывая кривой шов. Но помощи не просил. И когда Синчень, не выдержав, предложил: «Давай я помогу», — Сюэ Ян буркнул: «Сиди. Сам». Через час два неровных, но крепких матрасных чехла были готовы. Сюэ Ян сунул их А-Цин: — Набивай соломой. Плотно. Чтобы не комкалась. — А ты? — А я пойду стучать молотком. Не мешайте. Он ушёл во двор, и вскоре оттуда донеслось ритмичное «тук-тук-тук». Иногда ритм сбивался, сменяясь громким шипением — видимо, молоток попадал по пальцам. Потом снова «тук-тук-тук». Синчень сидел на крыльце и слушал. Ветер трепал его волосы. Солнце медленно ползло по небу. А-Цин возилась в доме с соломой, и оттуда доносилось её пыхтение и изредка — чихание. — Эй, — позвал Синчень. — Чего? — донеслось со двора. — Может, я всё-таки помогу? — Я сказал — не мешайте! Я сам! И вообще, не называй меня так! — Как? — «Сосед»! Сто раз уже слышал! Придумай что-нибудь другое! — Но ты не назвал мне своего имени. Пауза. Стук молотка затих. — Это не значит, что надо звать меня соседом. Зови... не знаю. Эй, ты. — «Эй, ты» звучит грубо. — Тогда никак не зови! Молча! — Молча обращаться к человеку трудно, — заметил Синчень. Сюэ Ян издал сдавленный рык и снова застучал молотком. Втрое громче прежнего. Синчень позволил себе лёгкую улыбку. Очень лёгкую. Чтобы никто не заметил. --- К вечеру две кровати стояли посреди дома. Сколоченные из гробовых досок — тех самых, что Сюэ Ян нарубил утром, — они были неказистыми, но крепкими. Ножки чуть разной длины, спинки слегка кривоваты, но в целом — настоящие кровати. На ножках. С матрасами. Не шатаются. А-Цин опробовала свою первой. Забралась с ногами, попрыгала, повалялась, посидела, поприминала матрас ладонями. — Жёстко! — объявила она. — Но не гроб! И пахнет деревом, а не покойником! Мне нравится! Сюэ Ян сидел за столом, вытянув уставшие ноги. Руки саднило — пара заноз, сбитые костяшки, мозоль на большом пальце от молотка. Но он почти не замечал этого. Он смотрел, как Синчень готовит ужин. Тонкие пальцы ловко крошили травы в котелок, срезали лишнее, помешивали варево. Белая повязка была, как всегда, безупречна. И Сюэ Ян смотрел. Просто смотрел, как живой человек делает живую работу. Синчень вдруг замер, не оборачиваясь. — Ты смотришь на меня, — сказал он. — Нет. — Я чувствую. У тебя взгляд тяжёлый. — Ничего не тяжёлый. Готовь давай. Синчень чуть заметно повёл плечами — то ли пожал ими, то ли поправил одежду, — и вернулся к готовке. Но движения его стали чуть более скованными, и Сюэ Ян заметил это. Заметил и отвернулся. --- Ночь опустилась на город И, тихая и звёздная. Сюэ Ян лежал на своей кровати — той самой, на которой спал с первого дня, как очнулся в этом доме, — и ждал. Ждал, когда дыхание Синченя станет ровным. Ждал, когда скрипнет в последний раз его матрас, когда затихнет шорох одежды. Ждал долго. А потом поднялся. Босиком, стараясь не шуметь, он пересёк комнату. Опустился на пол рядом с кроватью даоса — и замер. Просто сидел, скрестив ноги, привалившись спиной к деревянной спинке. Дышал. Слушал. — Мой друг, — тихо позвал Синчень. — Ты опять на полу. Сюэ Ян вздрогнул. — Ты не спишь? — Нет. — Я тебя разбудил? — Ты меня не будил. Я ждал, когда ты придёшь. Сюэ Ян не нашёлся, что ответить. В темноте было не видно его лица, но он был рад этому. — Залезай, — сказал Синчень. — Что? — Кровать широкая. Ты специально сделал её такой. Я заметил. Сюэ Ян молчал. Заметил. Конечно, заметил. Этот слепой даос замечает всё. — Я не кусаюсь, — добавил Синчень, и в его голосе проскользнула та самая, едва уловимая нотка — не то иронии, не то теплоты. — Залезай. Сюэ Ян медленно поднялся с пола. Обошёл кровать. Осторожно, будто боясь, что она развалится, забрался под одеяло. Кровать и правда была широкая. Но всё равно — двое на ней помещались вплотную. Сюэ Ян лежал, вытянувшись струной, и не смел шевельнуться. Плечо Синченя касалось его плеча — тёплое, живое. А потом даос повернулся на бок, нащупал край одеяла, натянул его на Сюэ Яна — старательно, до самого подбородка, — и вдруг обнял. Легко. Поверх одеяла. Рука легла на грудь Сюэ Яна, и он замер, боясь дышать. — Зачем? — выдохнул он. Пауза. Долгая. — Я не хочу, чтобы у тебя снова был тот же кошмар, — ответил Синчень. — Этой ночью ты видел меня в гробу. Я не хочу, чтобы тебе это снилось снова. Если ты будешь рядом со мной — живым и тёплым — ты будешь знать, что гроб пуст. Что я здесь. У Сюэ Яна перехватило горло. — Ты слишком добрый, даочжан, — прошептал он. — Нет. Просто ты просил меня не спать в гробу. Теперь моя очередь просить. Сюэ Ян закрыл глаза. Рука Синченя всё ещё лежала на его груди — лёгкая, почти невесомая. И он чувствовал, как внутри, в том чёрном, израненном месте, которое он считал мёртвым, что-то медленно и болезненно оживает. — Ты невозможен, — сказал он. — Ты тоже, — ответил Синчень. И они заснули. Рядом. Под одним одеялом. На кровати, сколоченной из гробовых досок. А-Цин, проснувшаяся на рассвете, заглянула в их комнату и долго стояла в дверях. Потом покачала головой и прошептала: — Всё равно странные. Но улыбнулась. Чуть-чуть. И пошла раздувать очаг.