Нарисуй меня как Мону Лизу

Чонгук припарковал Porsche у корпуса художественного факультета. Воздух пах влажной травой, но он шагал к мастерской, не глядя по сторонам. Студия была его убежищем — здесь он выплёскивал всё, что кипело внутри. В мастерской пахло масляной краской и терпентином. Пол усеивали пятна, стены пестрели работами студентов: от хаотичных мазков до тонких портретов. Чонгук бросил рюкзак на стул, достал холст — тёмная фигура на фоне бушующего моря, линии резкие, почти яростные. Уголь в руке двигался быстро, но мысли путались. Утренний напев Чимина, его дерзкая ухмылка — всё это лезло в голову. «Этот омега что, навечно поселился в моей голове?», — подумал он, стиснув уголь. — Чонгук, — голос преподавателя, пожилого омеги с ярким шарфом на шее, прервал его. Он изучал холст, поправляя очки. — Сила есть, но слишком хаотично. Ищи равновесие. — Понял, — бросил Чонгук, стирая лишние линии. Равновесие? Внутри был только хаос, и виноват в этом мелкий омега. Он пытался сосредоточиться, но перед глазами мелькнул Чимин — мокрые волосы, тонкая шея, полотенце, едва державшееся на бёдрах. Чонгук выдохнул, скомкав набросок. Иногда, когда злость брала верх, он спускался в подвал и бил боксёрскую грушу, пока ярость не отступала. Но сегодня он остался, пытаясь заглушить мысли холстом. К обеду Чонгук сидел в углу студии с чёрным кофе, глядя на испачканные углём руки. Занятия по композиции и лекции тянулись бесконечно, а образ Чимина, будто пятно, не стирался из головы. Раздражение смешивалось с чем-то тёплым и это бесило ещё больше.

***

Дома было тихо — Соджун и Хён не вернулись, а Чимин, похоже, был где-то в доме. Чонгук прошёл в ванную, скинув пропахшую краской одежду. Горячий душ смыл уголь, но не мысли о Чимине. Вода стекала по татуировкам, пар клубился вокруг. Переодевшись в чёрные джинсы, белую футболку и расстёгнутую рубашку с закатанными рукавами, он откинул влажные волосы назад. Хосок и Джин ждали в баре, это был его шанс отвлечься. На лестнице он столкнулся с Чимином, который шёл в свою комнату, уткнувшись в телефон. Омега замер, его взгляд скользнул по Чонгуку — от расстёгнутой рубашки до обтягивающей футболки. Чонгук стиснул зубы, чувствуя, как клыки зудят от одного присутствия Чимина. — Куда собрался, братишка? — бросил Чимин с насмешкой, но в глазах мелькнула тень. — На свидание? — Не твоё дело, — отрезал он, обходя омегу. Их плечи едва не соприкоснулись и напряжение между ними искрило. Чимин проводил его взглядом, сжав телефон. «Слишком стильный для простого вечера», — подумал он и в груди кольнула ревность. Он хмыкнул, направляясь в комнату. «Похер, пусть катится». Но чувство — смесь злости и чего-то липкого — не уходило. В комнате он рухнул на кровать, открыв сообщение от Тэхёна: «Чимин, фестиваль через неделю! Выступаешь? Прошлый номер до сих пор в чатах, твой танец всех порвёт!» Чимин улыбнулся и мысль о сцене зажгла искру. Выступить? Может это заглушит мысли о Чонгуке.

***

Бар недалеко от кампуса гудел: стробоскопы мигали, запах пива и пота смешивался с громкой музыкой. Чонгук сел за стойку рядом с Хосоком и Джином, заказав виски. Хосок, с оранжевыми волосами, болтал без умолку, Джин лениво помешивал коктейль. — Ну что, как новый братишка? — Хосок ткнул Чонгука локтем, ухмыляясь. — Всё ещё выносит мозг? Чонгук крутанул стакан, хмурясь. — Та ещё заноза, — бросил он. — Утром пел в машине, будто специально меня доводит! Джин прищурился, подперев щёку. — Прям так бесит? — протянул он саркастично. — Или тебе нравится, как он тебя цепляет? — Не гони, — огрызнулся Чонгук, делая глоток. Хосок хохотнул, хлопнув его по плечу. — Ага, так раздражает, что ты только о нём и говоришь! Смотри, начнёшь его в скетчах рисовать. Чонгук стиснул зубы, вспомнив скомканный набросок — изгиб шеи, подозрительно похожий на Чиминову. — Не начну, — проворчал он, но уверенности не было. Джин перегнулся через стойку и сказал, понизив голос: — Если так бесит, игнорь. Или… — он ухмыльнулся, — полнолуние виновато? Ты же альфа, в такие ночи сам не свой. Чонгук хмыкнул, но слова Джина задели. Полная луна всегда будила что-то звериное, но он отмахнулся, заказав ещё виски.

***

Глубокой ночью дом утопал в тишине, залитый серебристым светом полной луны. Чимин спал, свернувшись под одеялом, когда скрипнула дверь. Он вздрогнул, открывая глаза. Чонгук стоял у кровати, босой, в чёрных боксерах, волосы растрёпаны. Медленно, почти неловко, он опустился на край матраса, отчего кровать прогнулась под весом альфы. Его ладонь легла на бедро Чимина, пальцы сжали кожу, посылая жар по телу омеги. Глаза альфы блестели в лунном свете, пустые, почти звериные. — Чонгук? — пробормотал Чимин, сердце глухо билось в груди. — Омега… — голос Чонгука был низким, хриплым, рваным, будто луна вырывала слова из его груди. — Такой дерзкий… сводишь меня с ума… — Он наклонился ниже, прижавшись лицом к шее Чимина и сделал глубокий, дрожащий вдох, впитывая его запах. Его губы едва коснулись кожи, обжигая влажным жаром. — Хочу поставить тебе метку… чтобы ни один альфа не смел к тебе подойти… Ты мой… Только мой… Чимин замер, слова ударили как молния. Шея омеги, открытая в вырезе футболки, манила, и клыки Чонгука зудели, выдавая альфийский инстинкт. Но его голос и слова «мой», «метка» нёсли не только похоть, а что-то глубже, почти тёплое, как будто он боялся потерять. — Хочу тебя… — продолжал Чонгук, ладонь большая и теплая с нежностью огладила лицо омеги и большой палец прошёлся по пухлым губам, заставив Чимина затаить дыхание. Но его взгляд, хоть и затуманенный, цеплялся за лицо омеги. — Твоя улыбка… твой запах… ты нужен мне… Прижму тебя к стене… разорву одежду… и никто не заберёт тебя… Жар от слов и прикосновений обжёг Чимина, тело предательски отзывалось, но разум взбунтовался. Он оттолкнул альфу и вскочил с кровати, злость и смятение боролись в груди. — Ты псих! — рявкнул он, толкая Чонгука к двери. — Вали отсюда! Альфа не сопротивлялся, его шаги были медленными, будто во сне, глаза всё ещё горели лунным светом. Чимин захлопнул дверь, прижавшись к ней спиной. Дыхание сбилось, слова «мой», «нужен», «метка» эхом звучали в голове, жгли сильнее, чем грубые обещания. Он взглянул на луну в окне, её свет казался виновником, но жар в груди — злость, смешанная с чем-то липким — не унимался. «Что за чёрт с ним творится?» — подумал Чимин, сжимая футболку. И почему эти слова — «ты мой» — звучали так, будто он хотел верить?

***

Утром Чонгук проснулся с гудящей головой, списав всё на виски. На кухне он жевал тост, когда Чимин вошёл, бросая на него странные взгляды — злые, с примесью чего-то ещё. Омега сжал ложку, избегая его глаз, но губы тронула кривая ухмылка. — Чего пялишься? — бросил Чонгук, хмурясь. — Ничего, братишка, — отрезал Чимин, отводя взгляд. «Лунатик чёртов», — подумал он, чувствуя, как внутри всё кипит. Ночные слова Чонгука — пошлые, звериные — и жар его ладони на бедре жгли, вызывая противное тепло в груди. Его тело реагировало на альфу и это бесило больше всего. Чимин уткнулся в телефон, перечитывая сообщение Тэхёна. Фестиваль, сцена, танец — может это поможет выкинуть Чонгука из головы. Но взгляд альфы, цепкий и тяжёлый, говорил, что это будет не так просто.

***

Неделя пролетела в вихре подготовки. Чимин жил фестивалем: репетиции, студийные сессии, споры с одногруппниками о постановке. Он решил выступить с новой песней — Like Crazy, которую написал сам. Трек родился ночью, когда он ворочался, не в силах забыть грубые слова Чонгука под луной. Музыка стала способом выплеснуть это липкое чувство, которое он гнал прочь. Юнги и Намджун помогли довести песню до ума. Оба, помимо лекций, жили музыкой: Юнги творил биты в своей домашней студии, а Намджун умел писать тексты, которые цепляли. Чимин принёс им демо, напетое на телефон, и Юнги, прищурившись, буркнул: — Неплохо. Дай пару дней, сделаем огонь. Намджун добавил синтезаторы и глубокий бас, а Чимин дорабатывал текст, вплетая тоску, злость и желание доказать что-то. Кому? Себе? Чонгуку? Он не хотел думать об этом, сосредоточившись на сцене. Репетиции шли в танцевальной студии кампуса. Чимин собрал команду: двое бэк-танцоров, девушка-хореограф и Тэхён, который обещал снять выступление. Они оттачивали движения часами, пока пот не стекал по вискам. Чимин выбрал наряд: белая майка, обтягивающая грудь, белая куртка с серебряными вставками, кожаные брюки, подчёркивающие ноги, и ботинки на платформе. На шее — тонкая цепочка, поблёскивающая в свете ламп. За день до фестиваля он перекрасил волосы в глубокий чёрный цвет и новый образ в зеркале выглядел дерзко, почти хищно. «Это будет мой лучший выход», — подумал он, поправляя чёлку. Чонгук тонул в рутине. Учёба, мастерская, эскизы. Он часами просиживал в студии, смешивая краски и пытаясь поймать «гармонию», о которой талдычил преподаватель. Но уголь в руке выдавал его: на холсте проступали знакомые черты — изгиб шеи, мягкие губы, дерзкий взгляд. Он стирал наброски, злился, но они возвращались. Чимин был повсюду — в его мыслях, в доме, в каждом углу. Когда злость брала верх, он спускался в подвал и бил грушу, пока пот не застилал глаза, а руки не дрожали. Иногда он зависал с Хосоком и Джином, пил пиво и терпел их подколы. Хосок как-то заметил: — Ты какой-то дёрганый. Братишка твой так действует? Чонгук огрызнулся, но в груди кольнуло. Чимин был повсюду и это бесило. Но хуже было то, что он не мог перестать думать о нём. Однажды вечером Чонгук возвращался из мастерской, пропахший краской. Проходя мимо комнаты Чимина он замер. Дверь была приоткрыта, изнутри лилась Like Crazy — трек, который Чимин напевал всю неделю. Чонгук тихонько заглянул внутрь и почувствовал, как дыхание сбилось. Чимин стоял перед зеркалом в белой короткой футболке и чёрных слипах, босой, с растрёпанными волосами. Он отрабатывал хореографию: резкие повороты, плавные скольжения, бедра качались в такт биту. Его тело было гибким, почти гипнотическим. Чонгук стиснул зубы, чувствуя, как клыки зудят, а в груди разгорается жар. Чимин заметил его в зеркале и замер, ухмыльнувшись. — Подглядываешь, братишка? — бросил он, выключая музыку. Его голос был насмешливым, но щёки слегка покраснели. Чонгук сжал кулаки, стараясь не пялиться на талию омеги, обтянутую футболкой. — Проходил мимо, — бросил он, отводя взгляд. — Громко слишком. Чимин шагнул ближе, цепочка на шее качнулась. — Тогда приходи на фестиваль, — сказал он, прищурившись. — Увидишь, что я не просто шуметь умею. Чонгук хмыкнул, отводя взгляд. — Занят, — отрезал он и ушёл, не оглядываясь. Но слова Чимина засели в голове, как заноза.

***

Утро фестиваля началось с суеты. Чимин спустился на кухню, поправляя чёрные волосы. Он был в лёгкой футболке и джинсах, но уже выглядел так, будто готов выйти на сцену. Чонгук сидел за столом, жуя тост и листая телефон. Омега остановился, уперев руки в бёдра. — Ну, как я тебе? — спросил он, слегка наклонив голову. Чёрные пряди упали на глаза и он смотрел на Чонгука с дерзкой улыбкой. Чонгук поднял взгляд и его челюсть напряглась. Новый цвет делал Чимина резче, опаснее, и это било по нервам. — Нормально, — бросил он, возвращаясь к телефону. — Для мелкого сойдёт. Чимин хмыкнул, но в груди кольнуло. Мелкий? Серьёзно? Он сжал кулаки, злясь на себя за то, что ждал другой реакции. «Посмотрим, что ты скажешь после выступления», — подумал он и, бросив напоследок: «Не опоздай, братишка», ушёл. Чонгук стиснул зубы, глядя ему вслед. «Не собираюсь», — подумал он, но в голове мелькала картинка: Чимин на сцене, чёрные волосы, дерзкий взгляд. Он выругался про себя и допил кофе. Чимин злился, что вообще спросил Чонгука. «Похер, не придёт — его проблемы», — думал он, но в груди ныло. Он бросился в репетиции с новой силой, оттачивая движения. Юнги, сидя за пультом в студии, хмыкнул, когда Чимин в пятый раз перезаписал вокал: — Расслабься, мелкий. Ты всех порвёшь. Намджун, жуя чипсы, добавил: — Главное, улыбайся. Твой шарм — половина успеха. Чимин закатил глаза, но их поддержка грела. Этот номер был его шансом показать себя. И, может, ткнуть Чонгука носом в то, что он не просто «мелкий».

***

Фестиваль гудел: сцены, палатки с едой, толпы студентов. За кулисами Чимин поправлял светлую куртку с серебряными вставками, белая майка обтягивала грудь, кожаные брюки блестели, подчёркивая каждое движение. Ботинки на платформе добавляли уверенности, а чёрные волосы, уложенные с лёгкой небрежностью, сверкали под софитами. Тонкая цепочка на шее качнулась, поймав свет. Тэхён, настраивая камеру, подмигнул: — Сегодня ты звезда, Чим. Чимин выдохнул, адреналин бил в кровь. Он шагнул на сцену под первые ноты Like Crazy, и музыка окутала его, как вторая кожа. Движения — резкие шаги, плавные волны, поворот головы — были точными, хищными, но с какой-то уязвимой страстью. Его голос, усиленный динамиками, звучал пронзительно, цепляя толпу за живое. Чимин излучал энергию и зрители тянулись к нему заворожённые, крича его имя. В середине песни он замедлил движение, скользя взглядом по толпе, будто искал кого-то. Его глаза пробежали по лицам и вдруг — остановились. Чонгук. Всё-таки пришёл… В задних рядах, скрестив руки, с напряжённой челюстью. Их взгляды встретились и улыбка Чимина стала шире, ярче, почти вызывающей. Он качнул бёдрами чуть резче, цепочка сверкнула, и толпа взорвалась криками. Этот момент — его взгляд, его улыбка — был для Чонгука и он знал это. Альфа стоял в тени, Хосок болтал рядом, но он не слышал ни слова. Он пришёл «случайно», потому что Хосок затащил его, но теперь не мог отвести глаз. Чимин владел сценой — чёрные волосы мелькали в свете, тело двигалось с грацией, которая была одновременно дерзкой и притягательной. Его голос, полный страсти, резал воздух, а улыбка — та, что он бросил Чонгуку — била по нервам. Чонгук сжал кулаки, сердце стучало в такт биту. Этот омега был не просто красивым — он был живым, сияющим, и Чонгук ненавидел, как это цепляло. Он хотел, чтобы эта энергия, этот свет, принадлежали только ему. — Чёрт, какой он… глаз не оторвать, — выдохнул Хосок, пихнув Чонгука локтем. Его глаза блестели восхищением. — Этот Чимин — просто огонь. Смотри, как двигается, будто для него сцена создана. Чонгук стиснул зубы, укол ревности резанул грудь. Хосок — его друг, но сейчас его слова звучали неправильно, будто он смел замечать то, что… принадлежало Чонгуку. «Мой», — мелькнуло в голове, и он прогнал эту мысль, злясь на себя. Но образ Чимина — чёрные волосы, дерзкий взгляд, цепочка, сверкающая на шее — только усиливал это чувство. Он хотел бы шагнуть ближе, отгородить его от чужих глаз, поставить метку, чтобы каждый в этой толпе знал: Чимин — не их. — Он… слишком, — пробормотал Чонгук, голос был ниже, чем обычно, почти рычание. Хосок хмыкнул, не заметив напряжения, но Чонгук чувствовал, как клыки зудят, а морской запах становится резче, выдавая его. Чимин закончил выступление, замерев в финальной позе — грудь вздымалась, пот блестел на коже, глаза горели. Толпа взревела, а он, всё ещё глядя в сторону Чонгука, слегка наклонил голову, будто говоря: «Видел?». Чонгук сжал челюсть, внутри всё горело — восхищение, раздражение, что-то тёплое и опасное. «Ты не должен быть таким для них… только моим», — подумал он, но не мог отвести взгляд.

***

Тем временем видео Тэхёна взорвало интернет. К утру оно набрало тысячи просмотров, студенты пересылали его в чатах, обсуждая «омегу, который разнёс фестиваль». Чонгук шёл на занятия, слыша обрывки разговоров: — Ты видел его танец? Это космос! — Кто этот парень? Он сам написал песню? В мастерской Хосок и Джин тоже не упустили шанса. Хосок, листая телефон, хохотнул: — Ну что, Чонгук, твой братишка — звезда. Не завидно? Джин, помешивая кофе, добавил с ухмылкой: — А ты говорил, он просто заноза. Может уже рисуешь его втихаря и мастурбируешь по ночам? Хосок расхохотался, оценив шутку. Чонгук стиснул зубы, бросив кисть. — Отвалите, — проворчал он, но внутри всё кипело. Он вспомнил Чимина на сцене — чёрные волосы, дерзкий взгляд, сияющий, недостижимый. Это чувство — раздражение, смешанное с чем-то тёплым — пугало его.

***

Чимин, сидя в комнате, листал комментарии под видео. «Ты лучший!», «Хит года!» — писали незнакомцы. Он улыбнулся, но мысли возвращались к Чонгуку. Понравилось ли ему выступление? И почему это так важно? Омега сжал цепочку на шее, чувствуя, как адреналин всё ещё бьёт в кровь. «Если он думает, что я просто мелкий, пусть попробует меня игнорировать», — подумал он и в груди зажглась искра.