Нарисуй меня как Мону Лизу

День Чонгука прошёл в монотонном, яростном ритме. С утра он избивал грушу в тренировочной до тех пор, пока мышцы не загорелись огнём, а дыхание не сбивалось. Потом — холодный душ, который не смыл напряжения. Затем мастерская: он пытался рисовать, но порвал три листа, потому что линии снова и снова складывались в знакомый силуэт — изгиб спины у бассейна, тень ресниц, контур губ. После обеда, проходя мимо полуоткрытой двери на кухню, он услышал обрывок разговора омеги по телефону: —… шоппинг, потом вечером в клуб… Чонгук замер, но не стал подслушивать дальше. После того, как в доме стихли шаги Чимина и хлопнула входная дверь, он итак всё понял. Ушёл. Не сказав ни слова. Хотя отец наказал присматривать. Хотя… Хотя что? Они же не разговаривают. Но это бесило. Бесило дико. Вечер тянулся мучительно. Чонгук пытался читать, смотреть фильм, но внимание не цеплялось ни за что. В голове стоял образ: Чимин в том полупрозрачном, чёрт побери, наряде, который он мельком увидел в окно, когда тот уезжал на такси. В клубе. Среди чужих альф. Около полуночи он не выдержал. Взяв телефон, он, стиснув зубы, зашёл в Instagram. Он не подписан на Чимина, но аккаунт был публичный. Лента взорвалась яркими снимками всего несколько часов назад. Фото из клуба. Неоновый свет, дым, вспышки. Чимин в центре кадра, его рука небрежно лежит на плече Тэхёна. Они смеются, и смотрят прямо в камеру. Чимин сияет — подводка, блёстки, влажные от танца волосы. Он выглядит ослепительно. И доступно. Но не это заставило кровь Чонгука стынуть, а потом вскипать. На заднем плане, в глубине кадра, виднелись альфы. Не один, а несколько. Их взгляды были прикованы к Чимину — недвусмысленно, голодно, с той похотливой оценкой, которую Чонгук знал слишком хорошо. Один из них смотрел прямо в камеру, будто бросая вызов, его глаза говорили: «А твой омега сегодня здесь, и он беззащитен». Чонгук швырнул телефон на диван. Морской запах вокруг него стал резким, почти удушающим от внезапного всплеска ярости и страха. Его альфийская натура рвалась наружу, требуя действий. Его омега. Даже если он отрёкся. Даже если назвал его отвратительным. Он не мог позволить… Он… Он вскочил, схватил ключи от Porsche и, не раздумывая, направился к выходу. Разум кричал, что это безумие, что он нарушает все границы. Но инстинкт, дикий и неоспоримый, уже вёл его к машине, в ночь, в тот проклятый клуб.

***

Клуб «Zodiak» был чёрной дырой, поглощающей свет, звук и рассудок. Чонгук, протискиваясь сквозь толпу, не видел ни Тэхёна, ни Чимина ни на танцполе, ни за столиками, их не было и у бара. Но он чувствовал — тонкая, ядовитая нить цветочного запаха, смешанного с чужим потом и алкоголем, тянула его вверх, по лестнице на второй этаж, в зону VIP-лож. Его вело не зрение, а что-то глубокое, альфийское, первобытное — инстинкт, который кричал, что его омега в беде. Дверь в одну из лож была приоткрыта. И картина, которая открылась его взгляду, на секунду остановила ему сердце, а потом заставила закипеть кровь. Чимин лежал на кожаном диване, его прозрачная рубашка была сорвана, обнажив бледный торс, испещрённый уже чужими отметинами. Один альфа, высокий и наглый, с татуировками на шее, прижимал его к дивану, жадно целуя в шею и ключицу, его рука теребила сосок омеги. Второй альфа, пониже, с хищной ухмылкой, целовал его живот, пытаясь стянуть с него узкие расстёгнутые джинсы. Намерения их были кристально ясны и отвратительны. Чимин слабо сопротивлялся. Его взгляд был мутным, отсутствующим, а тело — податливым и вялым. «Он под веществами», — с леденящей ясностью понял Чонгук. В углу, на кресле, Тэхён, тоже явно не в себе, был занят с другим альфой, но та сцена уже не имела значения. Всё произошло за секунды. Первым осознал присутствие Чонгука именно Чимин. Его мутные глаза медленно перефокусировались на дверь, на фигуру в чёрном, что застыла на пороге. В его взгляде не было ни страха, ни радости — только пустота и лёгкое удивление, будто он видел призрак. — Братишка… Ты пришёл… За мной… — заплетающимся языком прошептал омега, и эти слова, прозвучавшие так беспомощно и доверчиво, стали последней каплей. В голове Чонгука, поверх рёва крови и первобытного гнева, пронеслась единственная, кристально ясная мысль, вытесанная альфийским инстинктом: МОЙ. Мой омега. И никто не смеет к нему прикасаться. Этого было достаточно. Тишины не было. Был только рёв. Его собственный. Чонгук не помнил, как он оказался посреди комнаты. Он видел только красное. Его клыки прорезались, острые и болезненные, заполняя рот металлическим привкусом ярости. Первый удар пришёлся в челюсть альфе, что целовал шею Чимина. Звук хруста кости смешался с криком. Второй альфа отпрянул, но Чонгук был уже там — он схватил его за горло и с размаху бросил о стену. В комнате воцарился хаос: крики, звон разбитой посуды, но Чонгук уже не слышал ничего. Он вытащил третьего альфу из-под Тэхёна и отшвырнул его в сторону как тряпку. Он дышал как зверь, грудь вздымалась, а в глазах стояла такая первобытная ярость, что даже подкатившая охрана замерла на пороге, уловив его чистый, неконтролируемый альфийский запах — не морской, а запах шторма, сметающего всё на своём пути. Он наклонился над диваном. Чимин смотрел на него снизу вверх, без понимания. Чонгук срывающимся голосом, сквозь ещё не втянувшиеся клыки, бросил: — Можешь встать? Чимин медленно покачал головой. Чонгук не стал ждать. Он снял с себя кожаную куртку, грубо накинул её на обнажённые плечи Чимина, подхватил его на руки — тот был удивительно лёгким и безвольным — и двинулся к выходу. По пути он схватил за руку ошеломлённого Тэхёна и потащил его за собой. Охрана расступилась. Он усадил обоих на заднее сиденье Porsche и рванул с места. Сначала отвёз Тэхёна, сунув его в руки перепуганной горничной у парадной двери особняка Тэ, даже не заглушив мотор. Потом — домой. Всю дорогу Чимин молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу. Куртка Чонгука пахла морем и гневом, и, кажется, только этот запах и удерживал его в полубессознательном состоянии. Чонгук внёс его в дом и поднялся прямо в комнату Чимина. Он уложил его на кровать, грубо стянул с него джинсы, оставив в одних трусах, и накрыл одеялом. Он стоял над ним, всё ещё дыша неровно, сжимая и разжимая кулаки, на которых уже проступали синяки и ссадины. Чимин смотрел на него сквозь пелену, и в его глазах, наконец, проступило что-то — стыд? Ужас? Облегчение? — Спасибо, — тихо он прошептал и его глаза начали медленно закрываться. Чонгук ничего не сказал. Он развернулся и вышел, тихо закрыв дверь. Но не ушёл. Он опустился на пол в коридоре, спиной к стене напротив комнаты Чимина, и уткнулся лицом в колени. Дрожь, которую он сдерживал всю дорогу, наконец вырвалась наружу. Не от страха. От осознания, что было бы, если бы он опоздал хоть на пять минут. И от жгучего, невыносимого понимания: он не может его отпустить. Не может, даже если должен.

***

Чимин проснулся от того, что мир раскачивался. Голова гудела тяжёлым, тупым гулом, а во рту стоял отвратительный привкус — смесь алкоголя, и чего-то химического. Он с трудом поднялся с постели, и комната поплыла перед глазами. Он сел обратно. «Душ… Мне нужен холодный душ…» Он дошёл до ванной почти на ощупь. Ледяные струи на какое-то время прогнали туман, вернув чёткость линиям кафеля и собственного отражения в зеркале — бледного, с синяками под глазами. Но облегчение было недолгим. Волна тошноты подкатила внезапно и неумолимо. Он едва успел наклониться над унитазом, прежде чем тело содрогнулось в мучительных спазмах. Вырвав всё, что ещё оставалось в желудке с вечера, он дрожащими руками почистил зубы, стараясь смыть и вкус, и память. Завернувшись в мягкий банный халат, он вышел в коридор, надеясь добраться до своей комнаты, чтобы упасть и не двигаться. Но в коридоре стоял Чонгук. Он был уже одет — простые чёрные джинсы и тёмная футболка, рюкзак за плечами, а в руках ключи от машины. Похоже, он направлялся вниз. Его взгляд, тяжёлый и нечитаемый, скользнул по бледному, влажному от душа лицу Чимина, по дрожащим рукам, сжимавшим полы халата. — Выглядишь неважно, — произнёс Чонгук. Его голос был ровным, без эмоций. — И чувствую себя так же, — хрипло выдохнул Чимин, избегая зрительного контакта. Ему было стыдно, унизительно и невыносимо больно стоять перед ним в таком виде. — Тебе нужно отдохнуть и потом показаться врачу, — констатировал альфа, и в его тоне звучала не забота, а холодная констатация факта. — Спасибо за заботу, братишка, — Чимин попытался добавить голосу дерзости, но получилось только жалко и надтреснуто. — И что спас меня вчера… Но сегодня у меня зачёт по экономике. Я должен быть в универе. Возможно, потом отпрошусь домой и просто просплю до вечера. Он попытался пройти мимо, но Чонгук не сдвинулся с места. Он изучающе смотрел на него, и Чимин чувствовал, как под этим взглядом горит кожа. — Я вижу, что с тобой спорить бесполезно, — наконец сказал Чонгук, и в его голосе впервые за утро прозвучала знакомая усталая раздражённость. — Ладно, тогда собирайся. Я жду тебя внизу и сам отвезу на занятия. Он развернулся и пошёл к лестнице, не оставляя пространства для возражений. Чимин постоял ещё секунду, глядя ему в спину, прежде чем тихо прошептал в пустой коридор: — Спасибо. Слово было таким тихим, что долетело ли оно до альфы — неизвестно. Но Чонгук, кажется, на секунду замедлил шаг, прежде чем скрыться за поворотом. Пока Чимин наносил консилер под глаза и пытался придать лицу хоть каплю жизни, Чонгук успел быстро проглотить кофе с тостом и теперь сидел в прихожей на чёрном кожаном диване, уткнувшись в телефон. Его поза была расслабленной, но напряжение читалось в жёсткой линии плеч. Чимин осторожно спустился по лестнице в тёмном приталеном пиджаке, белой футболке и чёрных джинсах и куда без тёмных очков, скрывавших пол-лица. Он походил на знаменитость, скрывающуюся от папарацци, а не на студента с дичайшего бодуна. Поездка прошла в гробовой тишине. Чимин отвернулся к окну, делая вид, что дремлет, но Чонгук видел, как напряжена его шея и как часто он сглатывает. — Я сегодня не буду читать тебе лекцию о вреде наркотиков и прочего, — вдруг тихо, но чётко сказал Чонгук, не отрывая глаз от дороги. — Потому что вижу твоё состояние. Но я обязательно это сделаю в другой раз. Подробно. Со всеми вытекающими. Чимин ничего не ответил, лишь слабо улыбнулся краешком губ — тень той самой дерзкой ухмылки. Это было и признание, и что-то вроде «попробуй только». В университете, у входа в их корпус, Чимин столкнулся с Тэхёном. Вернее, почти в него врезался. Тот тоже был в огромных чёрных очках и с зелёным оттенком лица. — Ты как? Всё нормально? — хрипло спросил Чимин. — Паршиво. Как и ты, судя по всему, — Тэхён снял очки, показав опухшие красные глаза. — Как дома отреагировали? — Чонгук привёз. Ничего не сказал, но… видимо, злится до сих пор, не хочу про это пока думать. А у тебя? — Прошмыгнул незаметно. Родители спят как убитые. Утром тоже старался не попадаться… Боже, что было в тех коктейлях… В этот момент к ним подошли Юнги и Намджун. Юнги, ухмыляясь, осмотрел их с ног до головы. — Ого. Похоже, кто-то вчера основательно «учился» перед зачётом. Особенно по части коктейлеведения. Мы видели инсту Чимина. Намджун, вежливый, но с хитринкой в глазах, добавил: — Выглядите так, будто кто-то переехал вас танком. Успели и потанцевать, и… по ходу с коктейлями перебрать? Тэхён просто застонал в ответ. Чимин выдавил: — Отстаньте. Идите уже на свою пару. Зачёт они сдали чудом, больше на автопилоте и благодаря остаткам вчерашней наглости. Когда всё закончилось, они молча вышли из аудитории. Тэхён, шатаясь, опёрся о стену. — Такси? — простонал он. — Я домой. Умру там, пожалуй. Чимин кивнул, чувствуя, как каждая клеточка его тела ноет. Университетское фойе казалось слишком ярким и громким. — Давай вместе. Мне тоже только бы до кровати добраться. Он даже не стал искать глазами чёрный Porsche у обочины. Не было сил ни на провокации, ни на благодарности, ни на это тяжёлое молчание в салоне. Проще — отключиться в такси с Тэхёном, который не будет задавать лишних вопросов. Водитель, пожилой бета, лишь покосился на их зелёные лица и тёмные очки, но промолчал. Дорога прошла в полузабытье. Тэхёна высадили у его дома первым. — Держись, — буркнул Чимин ему вслед. — Ты тоже… не помри, — пробормотал Тэхён, и скрылся за дверью особняка. Когда такси остановилось у их дома, Чимин с трудом отсчитал купюры и вылез наружу. Солнце било в глаза, заставляя морщиться. Он прошёл через парадную, кивнув на ходу встревоженному Джуну, и, не раздеваясь, поплёлся к своей комнате. Джинсы, пиджак, очки — всё слетело на пол. Он рухнул в кровать, натянул одеяло с головой и провалился в тяжёлый, беспробудный сон, где не было ни клубного гула, ни чужих рук, ни тёмного взгляда, наблюдавшего за ним из окна. Только тишина и тёмная, бездонная пустота, в которой так легко было спрятаться от стыда, страха и укоризненного взгляда Чонгука.

***

Вечером, вернувшись из университета, Чонгук обнаружил дверь в комнату Чимина приоткрытой. Из щели лился слабый свет и доносилось тяжёлое, неровное дыхание. Он замер на пороге, внутренне споря с собой, но шагнул внутрь. Чимин лежал, укрывшись одеялом по самый подбородок. Румянец на его щеках был неестественно ярким, а волосы прилипли ко лбу. Но тело его мелко, часто дрожало. Чонгук, нахмурившись, осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони к его лбу. Кожа обжигала. Температура. В этот момент Чимин зашевелился и приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, блуждающим, но узнал его. — Чонгук… — голос прозвучал хрипло, с мольбой. — Мне холодно… Побудь пожалуйста со мной. Согрей меня… — У тебя жар, — голос Чонгука прозвучал резко, но в нём слышалась тревога. — Нужно померить температуру, выпить лекарство и вызвать врача. — Нет, пожалуйста, только не врача, прошу, — Чимин слабо ухватился за его руку, и его пальцы были сухими и горячими. — Просто… полежи со мной немного. А потом я выпью лекарства… Обещаю. Он выглядел таким хрупким, таким беспомощным и нуждающимся, что аргументы Чонгука рассыпались в прах. Он стиснул зубы, но кивнул. — Ладно. Но только на минутку. Он лёг на край кровати, поверх одеяла, стараясь сохранить дистанцию. Но Чимин тут же, словно магнитом, притянулся к нему, уткнувшись лицом в его шею. Сначала он просто тяжело дышал, вдыхая его запах. Потом его губы коснулись кожи — сначала робко, потом настойчивее. Язык провёл влажной, обжигающе горячей полосой по чувствительному месту у ключицы. Чонгук вздрогнул, будто его ударило током. Волна жара, острая и неожиданная, прокатилась по всему телу, собравшись внизу живота напряжённым, болезненным комком. — Чимин… что ты делаешь, прекрати… — его голос прозвучал чужим, хриплым от нахлынувшего возбуждения. Но Чимин будто не слышал. Он прижимался всё ближе, его руки обвили талию альфы а затем проскользнул под футболку, а губы и язык продолжали своё медленное, исследующее путешествие по его шее, будто пробуя на вкус, будто пытаясь впитать в себя. Его собственный цветочный запах, обычно лёгкий и сладкий, теперь стал густым, тяжёлым, пьянящим. Он вился в воздухе, проникал в лёгкие Чонгука, будоража сознание и заглушая голос разума. Чонгук замер, парализованный противоречием. Его тело отвечало диким, первобытным желанием, а разум кричал о болезни, уязвимости и той опасной грани, которую они вот-вот переступят. Он чувствовал, как теряет контроль, и единственным ясным ощущением была дрожь в собственных руках, желавших не оттолкнуть, а притянуть этого больного, безрассудного омегу ещё ближе. И пошло всё к черту! Будь что будет. Он устал терпеть провокации от этого мелкого соблазнителя, а потом неистово дрочить в душе. Будь, что будет… О содеянном он подумает завтра. А сегодня хотелось поддаться искушению. Чонгук больше не сопротивлялся. С низким стоном, вырвавшимся из самой глубины груди, он наклонился и захватил губы Чимина в поцелуй — не нежный, а голодный, отчаянный, полный всей накопившейся ярости, страха и желания. Его руки, раньше сжатые в кулаки, разжались, чтобы скользнуть по спине Чимина, ощутить горячую, нежную кожу. Чимин ответил с такой же жадностью, его пальцы вплелись в волосы Чонгука, а нога оказалась на бедре парня, прижимаясь пахом к твердой, отчётливой выпуклости в штанах альфы. Он начал двигаться — нетерпеливо, по-детски неумело, но с такой отчаянной потребностью, что у Чонгука потемнело в глазах. Сам Чонгук, потеряв последние остатки контроля, опустил голову, оставляя влажные, горячие поцелуи на шее, ключице, груди Чимина, пока одна его ладонь сжимала ягодицу омеги сквозь тонкую ткань трусов, чувствуя, как тот вздрагивает и стонет прямо ему в рот. Они двигались вместе в неистовом, неритмичном танце, подгоняемые жаром, запахами и месяцами подавленного влечения. Это было быстро, неловко и невероятно интенсивно. Оргазм накрыл их почти одновременно — волной жара, судорогой внизу живота и глухими стонами в поцелуе. Чонгук, прижимая Чимина к себе, чувствовал, как его собственное бельё становится влажным и липким, и у Чимина было так же. Наступила тяжелая, звонкая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Чонгук опустил лоб на влажное плечо Чимина, пытаясь перевести дух. — Что же ты со мной делаешь, омега? — прошептал он, и в его голосе не было злости, только изнеможение и полная капитуляция. Чимин, всё ещё мелко подрагивая, слабо улыбнулся, прижимаясь щекой к его груди. — Кажется… температура начала спадать… Чонгук с тихим вздохом приподнялся. Липкая прохлада внутри штанов напоминала о том, насколько они оба потеряли голову. — Лежи, — коротко бросил он, вставая с кровати. — Не двигайся. Он вышел из комнаты. Чимин, оставшись один, с трудом поднялся и, шатаясь, дошёл до комода. Он сменил испачканные трусы на свежие, мягкие боксеры и с облегчением рухнул обратно в постель, укрывшись одеялом. Стыд, облегчение и какая-то новая, щемящая теплота боролись в нём. Вернулся Чонгук с градусником, таблетками и стаканом воды. Он молча сунул электронный градусник Чимину под мышку и отошёл к окну, глядя в темноту, стоя спиной к кровати. Через минуту раздался тихий звук. — 38.8, — прочитал Чимин. — Не так страшно. — Всё равно высокая, — отозвался Чонгук, подходя. Он протянул таблетку и воду. — Пей. Чимин послушно проглотил, но когда Чонгук развернулся, чтобы уйти, слабо ухватился за его руку. — А ты? — Пойду переоденусь, — сказал Чонгук, не оборачиваясь, но и не вырывая руку. — И вернусь. Он сдержал слово. Через десять минут он вернулся в чистых спортивных штатах и футболке, пахнущий свежим душем и собой. Без лишних слов он лёг на свою половину кровати, оставив между ними пространство. Чимин сразу же перекатился и прильнул к нему спиной, ища тепла. Чонгук не оттолкнул.

***

Чимин проснулся среди ночи от пустоты в желудке. Он пошевелился, и Чонгук тут же пробормотал сквозь сон: — Что? — Я голодный… Чонгук вздохнул, но поднялся. Через пятнадцать минут он вернулся с подносом: два бутерброда с ветчиной и сыром, нарезанные яблоки и два стакана тёплого молока. — Украл у Джуна, — тихо сказал он, садясь на край кровати. — Если узнает — скажешь, что это ты. Они ели в темноте, при свете уличного фонаря из окна, и вдруг Чимин тихо хихикнул, подавившись крошкой. — Мы похожи на малолетних воришек, — прошептал он. — Или это детский утренник, — парировал Чонгук, но в его голосе тоже слышалась улыбка. Когда они доели, Чонгук убрал поднос и снова лёг. На этот раз Чимин прижался к нему лицом к груди, а рука альфы, будто сама собой, легла ему на талию. Впервые за много дней в доме воцарился не враждебный холод, а тихая, хрупкая, выстраданная тишина. Война закончилась, не выдержав натиска жажды, голода и этой простой, человеческой близости. Но что начиналось на её месте они оба пока не знали.