Кровь со вкусом риска

POV Женя

27 августа, Санкт-Петербург, «Юбилейный» Я потянул дверь на себя и шагнул внутрь. Было раннее утро. На льду было пусто — ни одной живой души. Тишину нарушало лишь размеренное гудение вентиляции. Я не знал, зачем пришёл сюда. Ведь теперь тренироваться не было смысла. Все три года я лез из кожи вон, чтобы в один момент остаться за бортом корабля под названием «Квота на Олимпиаду». Я прошёл вдоль белого борта, проведя сверху ладонью, ощущая шероховатую поверхность. Дойдя до калитки, где все выходят на лёд, опустил руку. Та просто повисла плетью. На глаза попалась скамейка. Я часто на ней переобувался, если не успевал это сделать в раздевалке. Сейчас я просто сел на неё. На ногах у меня были кроссовки, в кармане штанов — телефон и ключи от шкафчика. Больше ничего. Никаких вещей. Ни коньков, ни бутылки с водой. Я не знал, сколько просидел, замерев на месте. Минут двадцать? Тридцать? Просто сидел и смотрел на гладкую белую поверхность, которую ещё не успело поцарапать лезвие. Тело стало деревянным, ноги и руки затекли, но пошевелиться не было сил. Зачем, если никто не оценит? Слева послышались шаги. Я медленно повернул голову на звук. Это была Лиза Туктамышева — в чёрных леггинсах, футболке, а поверх накинута красная олимпийка. Увидев меня, она нахмурилась и с недоумением посмотрела. — Женя? — спросила Лиза, будто не верила, что это был я. — Ты что здесь делаешь в такую рань? — А ты? — со слабой ухмылкой спросил я в ответ и отвернулся обратно ко льду. — Эй, я вообще-то первая спросила! — по-доброму возмутилась она и присела рядом. Теперь мы оба смотрели на лёд перед собой. В голове было пусто, как и внутри. — Я… — начал я и тут же осёкся. — Не знаю. Надо начать тренировку. Но есть ли теперь смысл? Я в пролёте, как фанера над Парижем. Федерация не дала мне шанса на квоту. Лиза молчала несколько секунд. — Шанс на квоту, говоришь… — протянула она и, опустив глаза в пол, слегка улыбнулась. — Я тебя понимаю. У меня было три шанса. И я все пропустила. Первый — из-за травмы, второй — потому что были девочки взрослее меня, а третий… Там много обстоятельств. Возраст, травмы, слабый контент по сравнению с другими. Я не могла прыгать те же четверные, что Сашка или Камила. Мой потолок — это триксель. Да ты и сам знаешь. — Просто я не понимаю, — сказал я и, поставив локти на ноги, уронил голову вниз, — почему шанс выпадает тем, кто и вовсе не хочет, а те, кто пахал ради этого, проходят мимо. — Ты сейчас конкретно кого-то имеешь в виду? — спросила Туктамышева, слегка улыбнувшись. Я не смог сразу ответить. Подбирал слова, чтобы верно донести свои мысли. — Кауфман, — ответил я спустя время, — ведь она после объявления списка так и не пришла на тренировку. Второй день пропускает. — Кауфман… — повторила за мной Лиза протяжным тоном. — Ты на неё зол? У вас конфликт? Вы же были друзьями, разве нет? Я чувствовал, как сквозь кроссовки проникает холод. Лиза не торопила меня с ответом, лишь тяжко вздохнула. Лишь гул разбавлял наше молчание. Да… Мы были друзьями. Близкими. До конца января. Из радостной, весёлой девушки она превратилась в мрачную тень. Шипела, орала и только отталкивала всех от себя. Особенно это стало нарастать после того, как она уехала на шоу в Вашингтон, в честь погибших фигуристов. Всё, что я знал, — её туда пригласили. А почему — никто не знал. И на вопросы она не отвечала, лишь огрызалась. Я перестал пытаться как-то пробиться сквозь стену. Не хочет — и не надо. — Мы… — я запнулся, — были. Но… я не знаю. После того как слетала в Америку, она словно заболела звёздной болезнью. Считает себя выше всех. Не считает нужным тут появляться. Ну да, место уже получила… Я горько усмехнулся и покачал головой. Почему одним всё, а другим ничего? Лиза слушала меня, не перебивая, пока я пытался объяснить, когда наши взаимоотношения с Леей просели. Я не мог выносить её характер. И не хотел. В какой-то момент я начал близко общаться с Соней. Та была другой. Лёгкой, весёлой и звонкой. — Нет, Жень, это не звёздная болезнь, — помотала отрицательно головой Лиза. — А что же! Мы для неё отребье, ведь её, такую звезду, пригласили, а нас — нет! — гневно воскликнул я, резко выпрямив спину. — Жень, нет, — снова возразила Лиза с лёгкой грустью в голосе. — Я в этом спорте много лет. Сколько — считать не буду. Но я видела, как людей меняет популярность. — И как же? — иронично спросил я, скривившись. — Как? — повторила Лиза, а потом начала перечислять: — Человек начинает тут же требовать себе отдельную раздевалку. Отказывается выходить на лёд, если организаторы случайно не ту музыку поставили. И всех считает прислугой — коллег по цеху, тренеров и даже фанатов. А Лея так не делает. — Делает! — запротестовал я. — Только с вами двумя, — подметила Лиза. — Да нет же! И с другими тоже! — С кем? Я замялся, пытаясь вспомнить хоть кого-то, помимо нас. Но таких не было. Кауфман не меняла своё отношение к другим, не перечила Мишину на глазах у всех, а просто делала, что скажут. И только с нами она была капризной девочкой, которой не хватает внимания. Полное олицетворение чертёнка. — Я её не защищаю. Вы оба натворили дел. Возможно, она начала первая, но ты же не хотел узнать причину, что с ней произошло? — Я пытался! Много раз! Но она становилась с каждым разом всё злее и злее. Особенно после перехода Муры! Что ей сделала Лея? Ведь Мура добрая и лёгкая. С такой конфликтовать невозможно! Лиза слушала мою гневную тираду со спокойным выражением лица, не пытаясь как-то возразить или прервать. Она начала говорить, как только я закрыл рот и набрал в лёгкие воздуха, ощущая, как от злости колотится сердце. — Знаешь, Жень, я заметила одну такую вещь, — начала говорить Лиза тихим голосом, повернувшись ко мне лицом и смотря прямо в глаза. — Если человек кричит на каждом углу, что он «пытался», то на самом деле он хотел сделать другого удобным для себя. Ты пытался слепить из неё вторую Муравьёву. — Да нет же! — отрицал я. — Да, Жень, да, — пыталась меня переубедить Туктамышева. — Соня и вправду замечательная девушка. Я не спорю с этим фактом. Но ты даже не стал представлять, каково Лее. — В смысле? — недоумённо спросил я, нахмурив брови. — В смысле? — повторила Лиза. — Жень, ты думаешь, она туда просто так ездила? На шоу. — Её пригласили. У неё же отец в США живёт, тоже фигурист, — ответил я. — Нет, Жень. Её отец умер в январе, — помотала она головой и встала со скамьи. — Мишин просил об этом не распространять в группе. Просто представь себя на её месте. Она молчит, потому что для их семьи это горе. Одновременно на голову падают проблемы со здоровьем, финансовые трудности и многое другое. И вместо поддержки Лея получает, что её близкий друг променял на другую. — Погоди, что?! — ошарашенно произнёс я, с удивлением глядя на Лизу. Всё встало на свои места. Лея стала такой, потому что я был по отношению к ней таким же… Когда Соня только перешла, я тут же кинулся ей помогать адаптироваться в группе, к новому городу. Мы часто гуляли вдвоём по улицам Питера, я помогал в тренировках. А Лея… Она, может, и начала первая, но ей нужно было моё внимание. А я каждый раз, видя её сообщение в личке, откладывал ответ. А потом и вовсе стал игнорировать. Даже переживание по поводу квалификации отошло на второй план. Я думал, что место на турнир ей организовал отец. Ведь тот имел весомое место у федерации, даже будучи в США. — Получается… — я встал с места, и кости в теле тут же хрустнули, — её попадание на квалификацию — это не заслуга её отца? — А причём здесь Ариэль? — недоумённо спросила Туктамышева. — Да, он ставил нашим юниорам программы, но ведь он был в США. И не имел ничего общего с нашей федерацией. — Значит… — только и смог выдавить я. — Ты дурак, Жень. Вот что это значит. Ты всерьёз думал, что её пропихнул отец? — серьёзно произнесла Лиза, осуждающе смотря на меня. — Да… Просто… В какой-то момент мне казалось, что ей всё легко даётся. Новые прыжки, каскады, приглашения на шоу от Навки, Плющенко… — Ты же сам фигурист. И ты сам знаешь, что ничего тут легко не даётся. Давай вспомним: когда ты учил аксель в четыре оборота, получил травму колена. Кто помогал тебе в реабилитации? — с досадой в голосе сказала Лиза. — Лея. — И кто тебе подсказал новый заход на прыжок? — Лея… — Да. Ты не попал на квалификацию. Это обидно. Я по себе знаю. Но ведь ты же не хочешь всё бросить? — сменила тему Лиза, засовывая руки в карманы олимпийки. Я молчал, не зная, как ответить. Сам ещё не понимал, чего хочу. Увидев в тот день списки, не поверил. Ведь Лея постоянно твердила, что её не выберут, что её результаты упали в сезоне. Но найдя её фамилию, я озлобился. Почему ей дали шанс показать себя, а я, двукратный чемпион России, остался у разбитого корыта. Час назад я был готов всё послать к чёрту. Этот лёд, который добивал и отнимал время от учёбы, тренировки, которые изматывали, и бесконечная необходимость показывать, что чего-то достоин. Но теперь… я не знаю, что делать. Перед глазами всплыл давний эпизод. Это было несколько лет назад. Я неудачно приземлился с акселя и повредил коленную чашечку. Меня положили в больницу, и ко мне пришла Кауфман. С костылями. Чтобы я хоть как-то смог ходить. Она сидела со мной всё своё свободное время, ждала, когда сделают процедуры и МРТ. — Знаешь, — заговорила Лиза тихо, прерывая мои воспоминания, — когда я не попала на Олимпиаду в Пекине, я тоже думала, что всё, конец. Давил и возраст, и общество. Кто я без льда? Без спорта? Я постоянно ревела. Дни и ночи напролёт. Пыталась отвлечься сериалами, тренировками. Но мне всё казалось бессмысленным. — И что ты сделала? — с интересом спросил я. — Просто пришла сюда. Одна. Без тренера, без группы. И каталась для себя. Пробовала новые элементы, делала шаги и завитки. Не на оценку, а для себя. — В конце фразы она улыбнулась. — Лёд был всё тем же, а я — нет. Квалификация, квоты и списки — это всё бумаги. Выбери для себя, что тебе важно. Особенно когда учишься на врача. И решение само придёт. Она ушла с катка, оставив меня наедине со своими мыслями. Я посмотрел на часы. 7:20. Всё ещё было утро. Всё ещё был этот день. Дверь хлопнула. — Ты чего вернулась, Лиз? — громко задал я вопрос, не поворачиваясь. — Это я, Жень, — сказала Соня. Она никогда не приходила так рано. Всегда ровно в восемь выходила из раздевалки, уже на ходу закалывая пучок. — Ты чего так рано? — снова спросил я, слегка повернув голову влево. — Решила так, — неоднозначно произнесла Соня и подошла ко мне. Она встала рядом. Я почувствовал от неё запах цветов. — Я писала тебе, — тихо сказала она, подняв на меня голову. — Видел. — Я волновалась. — Знаю. — Я хотела ещё вчера прийти рано, но мама сказала, что лучше не надо, тебе надо побыть одному. Её голос звучал тихо и спокойно. Я лишь усмехнулся краешком губ. Её мама — мудрая женщина. Но Соня здесь. Она всё равно пришла. Ведь иначе быть не может. — Я… — неуверенно начал я, будто не веря, что сам это говорю, — в порядке. Правда. — Нет, Жень, не в порядке. Ты столько делал, а тебя просто проигнорировали. Она стояла на расстоянии вытянутой руки, будто давая выбор: приблизиться или сократить. Соня не давила, не требовала, а просто была рядом. За это я её и ценил. Она не настаивала на своём, не пыталась переубедить. Наверное, поэтому к ней и потянулся, когда больше не смог выносить поведение и характер Леи. И от этой мысли мне стало горько. Соня не заслуживает быть кому-то заменой. Она всегда была собой, несмотря ни на что. Я набираю в грудь побольше воздуха, но слова так и не могу произнести. А что говорить? «Сонь, прости, но я дебил и не знаю, что теперь делать с тобой и Леей»? — Жень? — тихонько позвала Муравьёва меня по имени. — М? — Я случайно застала твой разговор с Лизой, — призналась она. — И давно ты… — запнулся я, не зная, как спросить. — Нет, я пришла под самый конец, когда Лиза сказала про отца. Я напрягся и повернул голову в её сторону. Соня не смотрела на меня — она разглядывала гладкий лёд и баннеры на бортах. — И знаешь, — продолжила Соня, прерывая моё молчание, — это не даёт ей права вести себя с тобой как озлобленная сука. Да, её отца жаль, но это не повод срываться и пропускать тренировки. — Сонь, я тоже хорош. Вёл себя с ней как последний мудак. Даже Малинин на моём фоне и то лучше с ней повёл себя тогда в Таллине, нежели я тут, — стал я оправдываться. — Малинин? — переспрашивает Соня меня, чуть нахмурив брови. — А причём он тут вообще? Он же в США, а мы в России. — Да так, — попытался я отмахнуться, понимая, что сказал лишнее. — Нет, погоди, — её спокойный голос сменился на недовольный, — ты сравниваешь себя с парнем, которого она видела один раз в жизни три года назад. Зачем? Я не знал и сам, зачем. Я не торопился отвечать. Просто… этот факт сам всплыл в голове. Лея очень ярко и эмоционально рассказывала об этой встрече, и каждый раз, видя Илью по телевизору или в телефоне, недовольно фыркала и закатывала глаза. Я просто запомнил это. Наверное, она теперь так же делает и на мою фамилию… Я тряхнул головой, отгоняя от себя эти мысли. Почему я продолжаю думать об этом? У меня свои проблемы, у неё — свои. Чёрт… — Я не знаю, — честно признался я ей и опустил взгляд в пол. — Жень, — её ладонь проводит по моему плечу, тепло тут же растекается по руке, — я пришла сюда в семь утра только ради тебя. На неё мне абсолютно плевать. Даже если она на моих глазах переломает ноги, я не помогу. Ибо она обидела тебя. Своего друга. Разве так можно? Нет. И ты сейчас стоишь тут и терзаешь себя из-за неё. Сравниваешь себя с тем американцем. Может, пора всё это закончить? — Что ты имеешь в виду? — глухо произнёс я. — Я вижу, как это тебя мучает и напрягает, — Сонины пальцы впились в мое плечо. — Все видят. Ты должен перестать думать о ней. Лея — тень твоего прошлого. Она сама выбрала закончить с тобой общение. В висках противно застучала. Медленно начинала раскалываться голова — от мыслей, событий и людей. — Мы оба виноваты, — прошептал я. — Нет, Жень, — помотала головой Соня, и пара светлых прядок упала на лицо. Я протянул руку и убрал их в сторону. Соня слабо улыбнулась. — Ты не знаешь её так хорошо, как я… — произношу тихим голосом и наклоняю голову к лицу Муравьёвой. — А ты знаешь её? — её взгляд падает на мои губы. — Ты сам говорил, что она стала другой и что с ней невозможно находиться на одном катке. — Я тогда был зол на неё. — Это ничего не меняет. — Но она была моей подругой, — возразил я и неосознанно провёл по её щеке. Пальцы слегка подрагивали, и я не понимал, что делаю. От неё исходило тепло. Родное. Осязаемое. Мой взгляд падает на кончик её носа. Я замечаю лёгкие веснушки на нём. Соня не отводит взгляда от меня. Наоборот, делает шаг ближе, почти прижимаясь ко мне. Она была не особо ниже меня, может сантиметров на двенадцать. Её касания нежные и мягкие. — Жень… — шепчет она мне, и я ощущаю её тёплое дыхание. Я наклоняюсь вперёд и едва касаюсь её губ своими. Поцелуй был медленным и долгим. Соня привстала на носочки и ответила с напором, проводя от плеча по моей груди. Я опускаю руку на её шею и сжимаю, ощущая, как под пальцами бьётся венка. Я мягко разрываю поцелуй и касаюсь своим лбом её лба. Мы оба тяжело дышали, словно ныряли под воду и у нас не было кислорода. Сонины губы были влажные и слегка припухшие. Её глаза потемнели. Она смотрела на меня теперь иначе. Тревожный взгляд сменился на что-то другое. Непонятное. — Прости, — хрипло выдавливаю я из себя, — я не должен был… да. — Ты уже это сделал, — сказала Соня с лёгкой улыбкой, — и сделал это очень хорошо. — Хорошо, значит? — переспрашиваю я с иронией в голосе. — А оценку поставишь? По десятибалльной шкале. — Пусть будет девять, — хмыкнула Соня. — Балл сняла за то, что он был короткий. — Девять? — говорю я, и губы сами расползаются в кривую ухмылку. — А ты суровая судья. Соня хотела что-то ответить, но замерла, когда в дверях появились Лутфуллин и Мишин. Она отскочила от меня на метр и начала поправлять причёску, которая растрепалась. Её движения были рваными, а глаза испуганно бегали по ним. Глеб с прищуром оглядел нас, пытаясь понять, что мы делаем тут в такое время. Я их тоже замечаю и застываю в ступоре. Внутри всё обрывается. Эйфория улетает куда-то под крышу катка, но адреналин продолжает гулять по крови, заставляя сердце биться чаще. Меня с головой накрывает волна стыда. Ко всему этому примешивается неловкость — за поцелуй, за своё поведение, за свои мысли. Алексей Николаевич проходит вперёд, а Глеб замирает в дверях. Его взгляд цепкий. Он всё подмечает. Раскрасневшиеся Мурины щёки, наше сбитое дыхание и огромное расстояние. Мы стояли, склонив голову и пряча взгляд, как нашкодившие школьники. Алексей Николаевич оборачивается назад. Его лицо остаётся спокойным — он словно ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. — Доброе утро, — приветствует нас Мишин ровным голосом и скрывается в тренерской. Глеб останавливается около меня и ухмыляется краешком губ. — Я потом тебя расспрошу, — угрожает Лутфуллин, но не зло, а больше с интересом. Соня, не поднимая глаз, тихо бормочет себе под нос: — Мне надо переобуться… И быстро уходит с катка, напоследок хлопнув дверью. Я хотел её остановить, но как только я собирался её окликнуть, сзади послышался голос Мишина: — Семененко, зайди, — командует тренер, и мне остаётся больше ничего, как подчиниться.

***

На утреннюю тренировку я так и не пошёл. Разговор с Мишиным отнял не так много времени, но был тяжёлым. Морально. Выйдя из кабинета, едва не влетел в Лею, которая только прибыла на лёд. Она даже не заметила меня. Алексей Николаевич сразу увёл её в тренерскую. Я стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене. За окном был вечер. Через полчаса должна начаться вечерняя тренировка. А перед глазами была Лея. Я её толком не разглядел, только мимолётно увидел тусклый рыжий хвост, сутулые плечи и бледное лицо. Разговор с тренером периодически тоже всплывает в памяти. Он не кричал на меня, говорил спокойно. Или обречённо? Я и сам не понял. Мы говорили о многом: о моих результатах, что те просели в сезоне, что федерация меня больше не видит номером один в сборной, что выезды с прыжков оставляют желать лучшего и надо пробовать новую технику. Но главное, что спросил у меня Алексей Николаевич, — готов ли я продолжать свой путь в фигурном катании. Не для квоты и не для сборной, а для себя. Я не смог ответить ему. Попросил дать время подумать. Он согласился. — И долго будешь пол взглядом пробивать? — с усмешкой спросил Глеб. От испуга я подскочил на месте и тут же вскинул голову. Глеб стоял в паре метров от меня, прислонившись плечом к стене напротив. Он скрестил руки на груди, а на губах была ленивая ухмылка. — Лутфуллин, — выдыхаю я, сдерживая своё негодование в себе. — У тебя совесть вообще существует? Я старый, больной студент. Мне противопоказан испуг. — У меня-то совесть присутствует, а вот у тебя… — загадочно протянул Глеб. — Что ты имеешь в виду? — не понял я. — Я думал, ты страдаешь, что не попал в списки. Готовил такую речь, а ты… Соню выбрал, значит? Я отлип от стены и устало провёл по лицу ладонью. — Я никого не выбирал, — глухо говорю я. — У меня… всё сложно. Очень сложно. — А когда у тебя всё было легко и просто? — фыркает в ответ Лутфуллин и отталкивается от стены. Он делает пару шагов в мою сторону и оказывается рядом. — Вы оба выглядели утром как главные герои дешёвой мелодрамы. Благо, что я тогда первый зашёл, а не Мишин, — продолжает говорить Глеб. — Вы бы видели, как отскочили друг от друга. Толку — не могу понять. А как вы ушли от просто друзей до…? — Заткнись, блять, пожалуйста, — попросил я сквозь стиснутые зубы. Я не знал на данный момент, какой у нас статус с Мурой. Мозг не справлялся с нагрузкой и практически отключил какую-либо деятельность. За пару дней я перестал что-либо понимать. И этот поцелуй был спонтанным. — Не кипятись, — начал меня успокаивать Глеб, положив на моё плечо руку. — Я просто говорю то, что увидел. Просто до перехода Сони ты мне говорил о симпатии к Лее. Ну… после того как вы с Аней разошлись. — Я… — попытался как можно убедительнее соврать я, но вышло хреново, — не помню такого. — Не помнишь? — глядя на меня лёгким прищуром, переспросил Глеб. — Вправду забыл или не хочешь помнить? Внутри меня всё сжимается в узел. Глеб видел меня насквозь. Я хотел отшутиться, но все слова застряли в горле. Он был прав. Я всё помнил. Как говорил ему о Лее, как было плохо после расставания с Аней. — Я помню. Просто… Это было давно. Года два назад. Я перерос это. Она изменилась. Нам не по пути. Как оказалось… Лея теперь другая, как и я. — Складывается такое ощущение, что вы как малые дети, — выдаёт Глеб и прячет лицо в ладони. — Кто — мы? — Дети, — глухо повторяет он, а потом убирает руки от лица, — которые не поделили игрушку. В нашем случае — лёд. Что ты, что Соня, что Лея, вы твердите одно и то же. «Другой», «другая». И это происходит каждый раз. — Дети… — бормочу я. — Именно. Вы себя со стороны слышите? — устало произнёс Глеб, разговор вымотал его. — Ты постоянно твердишь, что Кауфман изменилась. Да, это так, отрицать не буду. Когда она пришла, ей было шестнадцать, а в следующем году — двадцать. Соня постоянно ходит и говорит: «Вы не знаете её, она скрывается под маской лжи». Поэтому, если ты думаешь, что с Муравьёвой будет проще, то ошибаешься. У неё ещё тот стервозный характер. — И что мне теперь делать? — Вначале разобраться в себе, а потом со всем остальным, — даёт совет Лутфуллин и уходит, обойдя меня. А я… продолжаю стоять как статуя. Нет сил пошевелиться. В голове хаос. Внутри всё смешалось — усталость, вина, злость и чувства. И всему этому я не могу подобрать название. Раньше было проще. Не было выбора из двух. Была лишь одна Аня. Но расстояние сломало наши отношения. Я тогда пообещал себе сделать упор на учёбу и лёд. Так и было. Не бросил фигурное катание, пошли первые результаты. Дважды чемпион страны. Сессии в вузе закрывались с лёгкостью. И вроде бы всё устаканилось, стало стабильным до этой весны. Лея одновременно бесила меня, но и притягивала к себе этим. А Соня смотрела на меня так, как смотрела Щербакова. Влюблённо и с лаской. Я запутался в себе. Запутал их. Я дошёл до раздевалки и сел на скамейку. Надо выйти на этот раз — хотя бы просто сделать пару кругов. Снял кроссовки, надел чёрные коньки. Затянул шнуровку потуже. На льду были все ребята из группы. Даже Лея была тут. Она стояла в стороне и просто смотрела на всех с полным безразличием. Я встал около борта, решая: выходить или передумать. — Я вижу, ты уже здесь, — тепло говорит Лиза и становится рядом. — Я считаю, тебе надо выйти. Просто покататься. — Ты права, — соглашаюсь я и открываю калитку, чтобы выйти. — Чехлы не забудь снять, дурень! — кричит мне в спину Лиза, а потом хихикает, когда я чуть не падаю. Я одним движением скидываю пластик с лезвия и становлюсь на лёд. Он был жёсткий — видимо, только недавно залили. Коньки вгрызались в него и издавали характерный хруст, оставляя длинные, ровные борозды. Я отталкиваюсь в неполную силу. Что-то изменилось. Не на катке, а во мне. И я это ощущал. Я не думал о прыжках и каскадах, не думал, когда начать прогонять программы, чтобы успеть более-менее накатать их до старта. Делаю круг. Второй. Третий. Где-то сбоку мелькала Соня — она отрабатывала дорожку шагов. Сосредоточенная и собранная. Увидев меня, застывает на месте. А в глазах появляется немой вопрос вперемешку с тревогой. Я отвечаю ей беззвучно, одними губами, что всё нормально. Муравьёва кивает и отъезжает в другую сторону. Справа от меня, плотно прижавшись к борту, стояла Лея. Склонив голову и явно думая о своём. Вместо рыжего хвоста её волосы были убраны в простой пучок. Была она бледная и измученная. Лезть к ней я не стал. Потом, когда вся шумиха уляжется. Я так катался минут двадцать. Горло пересохло. Я проехал к выходу, где стояла бутылка с водой. Открутив голубую крышку, поднёс к губам. Успел сделать лишь глоток, прежде чем услышал скрежет лезвий и глухой удар. Я отставляю открытую бутылку в сторону и резко поворачиваюсь на звук. Первое, что вижу, — Лея сидит на коленях и жмурится от боли. Рядом, тяжело дыша, встаёт Соня. Она злобно бросает взгляд на Кауфман и шипит: — Ты глаза начнёшь разувать? Лея поднимает на неё пустой взгляд и не торопится отвечать, лишь набирает в грудь побольше воздуха. — Чего молчишь? — заводится ещё больше Соня. Лея тяжело опирается на лёд и поднимается на ноги. Белая крошка прилипла к её шортам и колготкам. — Простите, ваше высочество, что посмела стоять около борта и не смогла отпрыгнуть, — едко хмыкает Кауфман и смотрит в упор на Муравьёву. Соня подъезжает к ней ближе и ставит руки на талию. — Ты только и можешь мешаться, Кауфман! — восклицает она. — А ты научись смотреть, куда прёшь, когда делаешь упражнение, а потом визжи. Это ты сбила меня, а не я, — подмечает Лея и передёргивает нервно плечами. Она хочет уехать подальше, но Соня тут же хватает её выше локтя и дёргает на себя. — Куда собралась? — гневно спрашивает Мура, а её глаза сверкают от злости. — Отпусти, — холодно приказывает Лея, не поворачивая головы. Соня злобно ухмыляется и крепче стискивает пальцы. — Ну уж нет, — зло говорит Муравьёва. — Ты никуда не пойдёшь, пока не извинишься. — Извиниться? — повторяет Лея и смотрит в упор на Соню. — А что ещё я должна сделать, Муравьёва? Может, перед тобой на колени упасть, а? Или ещё лучше — написать заявление об уходе из тренерского штаба, чтобы ты смогла выдохнуть? — Это было бы отлично, если бы ты ушла нахрен отсюда! Тут не место такой злобной твари, как ты! — Злобной твари… — пренебрежительно говорит Лея и устало смотрит на Соню. — Муравьёва, закончила истерить? А то надоело слушать твои визги. Я слышал, как на фоне кто-то из ребят тихо ахнул. Лиза позади меня шумно втянула воздух сквозь зубы и вышла на лёд, становясь рядом со мной. Она ничего не говорила, а лишь наблюдала. Глеб тихо проматерился себе под нос и поехал в их сторону, но остановился на полпути. — Не смей со мной так разговаривать! — кричит Соня и снова дёргает Лею за руку. Мои ноги приклеились ко льду. А сердце быстро перегоняло кровь по венам и артериям. Я не знал, что делать. — А как должна? Подскажешь? — иронично спрашивает Лея и освобождает свой локоть из хватки, а потом становится напротив Муравьёвой. Последняя преобладала по росту и комплекции. — Никак! Заткнуться и уйти в сторонку! И никому не портить жизнь! — продолжает Соня, нависая над Леей. И я понимаю, что пора вмешаться. Я отталкиваюсь и в несколько шагов преодолеваю расстояние, становясь близко к ним. — Думаешь, если твой папочка подох в Америке, то всё можно, да? Или если ты родилась в другой стране, а за наш счёт покаталась по международке, то можешь делать всё, что хочешь? — голос Муравьёвой звенел от ненависти и ярости. Слова Сони ударили под дых — хлёстко и жёстко. У меня перехватило дыхание, и я посмотрел на Лею. Она молчала. Никак не отреагировала — только начала бледнеть сильнее, становясь цветом как ледяное покрытие. Зелёные глаза вспыхнули, но тут же погасли. И я сорвался с места. Я пересёк несколько метров и встал между ними, закрывая спиной Кауфман. Я не был героем и спасателем — ведь тоже был тут виноват. Но сейчас хотел лишь защитить Лею. — Прекрати, — резко сказал я Соне, как только та замахнулась, но застыла, увидев меня. В её глазах плещется что-то дикое. Но теперь она выглядит как загнанный в угол зверь. Она смотрит на меня так, словно видит впервые. Не друга, не парня, который целовал её утром, а лишь препятствие перед мишенью. — Прекрати, — говорю уже на тон ниже и жёстче. За спиной стояла тишина. Лея не шевелилась. Было только слышно её прерывистое частое дыхание. Нос почувствовал знакомый запах — не геля для душа и не духов, а запах ментоловой мази с обезболом. И исходил он от Леи. — Ты… — голос Сони ломается, — ты сейчас серьёзно? — Да, Сонь, серьёзно, — твёрдо говорю я. — Ты защищаешь эту… эту… — она не могла подобрать нужное слово. — Да, эту, — киваю я. — Ты перешла черту. Ты начала говорить ужасные вещи про мёртвого человека, который тебе ничего не сделал. — Перешла черту? — переспрашивает она, делая вид, что не расслышала меня. — Я? А она, Жень? Не переходила? Когда изводила тебя месяцами и мучила своим игнором? Я провёл языком по сухим губам и ощутил вкус железа на кончике. Кожа лопнула и теперь кровила. — Ты думаешь, я не помню? Помню, Сонь. Но это не даёт тебе права оскорблять её родителей. Понимаешь? Есть такие вещи, которые запрещено трогать. Соня молчит. В глазах плещется обида — на меня, на Лею, на всех, кто тут был. Её грудь тяжело поднималась и опускалась под тканью тренировочного топа. На щеках горел румянец. Между бровями была складка, а губы поджаты в тонкую линию. — То есть то, что она вытворяет, можно, — отчеканила Муравьёва, — а мне сказать правду уже нельзя? Я не успеваю ответить ей. — Что-то мне нехорошо… — пробормотала Лея и оттолкнулась, чтобы уехать от нас подальше. Я повернулся в её сторону и нахмурился. Она сделала два шага, а потом просто свалилась на лёд, падая на грудь и ударяясь головой. — Лея! — испуганно восклицает Лиза и бросается к ней. Туктамышева опускается рядом с ней на колени и проводит пальцами по щеке. Лея была без сознания. Ноги сами оттолкнулись, и я рухнул на колени с другой стороны, рядом с ней. Лиза придерживала рыжую макушку. Крови не было. Уже хорошо. Глеб сбросил оцепенение и кинулся к выходу, лишь напоследок метнув злой взгляд на Соню. Та стояла, закрыв рот рукой. А глаза были широко раскрыты от ужаса. Я лишь покачал головой и отвернулся от Муравьёвой. Лея начала потихоньку приходить в себя. Её ресницы задрожали, и она открыла глаза. Взгляд был мутный, а из груди вырвался слабый стон. — Тихо, тихо, — говорит ласково Лиза, придерживая затылок. — Лежи, не вставай. Ты шандарахнулась в обморок. Я хотел задать несколько вопросов Лее, но меня отвлёк звук уведомления на телефоне. Я вытащил его и включил экран. Это было сообщение от Ани. Только этого не хватало…