Тени лечебницы

Он шёл по длинному коридору следом за старшей медсестрой Агатой. Её шаги были размеренными, почти бесшумными. Вот только он не хотел показываться каким-то извращенцем. Но это естественный рабочий костюм. Лёгкий шорох юбки и тиканье часов на запястье нарушали тишину. Стены лечебницы, выкрашенные в тускло-серый цвет, казались давящими, а редкие окна пропускали лишь бледный свет раннего утра. Хоть некоторые были с решётками, а некоторые стены были нормальными, а не то что было месте персонала. — Доктор Моргон… он строгий? — не выдержал Эдгар, пытаясь скрыть волнение за небрежным тоном. Агата на мгновение замедлила шаг, бросила на него короткий взгляд через плечо, и парень аж дрогнул. Хоть бояться не стоит, но слухи вне лечебницы… его многие предупреждали о нём. — Он… необычный — осторожно ответила она. — Но талантливый. И знает о душевных болезнях больше, чем кто‑либо здесь. Просто не принимайте близко к сердцу его слова. Грейс кивнул, но тревога лишь усилилась. О докторе Моргоне ходили странные слухи. Даже говорили, что он ставит эксперименты на пациентах, что его методы выходят за рамки общепринятых, а некоторые из его бывших подопечных после лечения становились ещё более замкнутыми или, напротив, заканчивали в палате самоубийством. То, что могли украсть у медсестёр, либо что могли найти для этого шага, либо ушли туда в другой мир, который им показался в черепе каким-то лучше, каким-то безопасным... Он отвлёкся от своих мыслей, когда они остановились у массивной дубовой двери с латунной табличкой: <Д‑р Э. Моргон (Доктор Эрван Моргон). Заведующий отделением>. Агата постучала и, не дожидаясь ответа, распахнула дверь. — Доктор Грейс прибыл — коротко сообщила она и бесшумно удалилась. Молодой врач зашёл в кабинет по приглашению, а кабинет оказался неожиданно просторным. У окна стоял большой письменный стол, заваленный папками и бумагами. На полках вдоль стен теснились фолианты, книги и стеклянные колбы со странными инструментами, напоминающими хирургические, и даже те, что Грейс забыл, как назывались, которые применяли в средневековье. Возле стола стоял старинный глобус, которому лет сто и не больше, выглядел не особо лучше, и портрет какой‑то женщины в парике. С портретом были часы, которые выглядели старыми. Стены были немного потрёпанные и с трещинами, но от лечебницы чего хочешь ожидать. А возле стола стояло небольшое кресло. Что хватит рассматривать, и Эдгар посмотрел на мужчину, точнее на наставника, как ему говорили. А за столом сидел мужчина лет пятидесяти, наверное, а может и больше, с резкими чертами лица и пронзительными серыми глазами. Его волосы, тронутые сединой, но выглядевшие черными, более каштановыми ещё, были аккуратно зачёсаны назад, а чёрный сюртук выглядел так, будто его владелец не снимал его сутками, хоть рукава были белыми. На стенах были паутины, а пол немного скрипел. — А, доктор Грейс? — голос Моргона оказался низким и чуть хриплым, словно он редко им пользовался. Но он отвлёкся от бумаг и посмотрел на молодого парня. — Прошу, присаживайтесь — он указал на кресло напротив. Эдгар прекратил рассматривать, но по приглашению сел, стараясь не выдать нервозности. — Я наслышан о вас — продолжил Моргон, изучающе глядя на собеседника. — Молодой, амбициозный, выпускник столичного университета. Но... Что вы на самом деле знаете о психических расстройствах? Он на мгновение запнулся. — Я изучал их в теории, разумеется — осторожно начал он. — И имел некоторый опыт работы с… — Теория? — перебил Моргон, резко хлопнув ладонью по столу и посмотрев на него, как будто с злостью. Грейс запнулся, а у этого человека было даже больше опыта, хоть и выглядел он, как труп. — В этом наша беда, доктор Грейс. Мы пытаемся разложить безумие по полочкам, дать пациенту чёткие определения, как будто это алгебраическое уравнение x² + bx + c = 0. Но безумие — это же на деле не математика. Оно иррационально, изменчиво, оно дышит и живёт по своим законам. Он поднялся, подошёл к парню и сложил руки за спиной, ходя кругами и смотря на триста шестьдесят ракурсов. Эдгару даже стало не по себе, он начал вспоминать о том, что пропустил в университете Кембридж, или забыл даже практику, и ему стало неловко перед своим наставником. — Возьмём, к примеру, галлюцинации — продолжил он. — Вы думаете, это просто обман чувств? Нет. Это окно в иную реальность, которую наш разум обычно фильтрует. Пациенты видят то, что мы не должны видеть, но что, возможно, существует на самом деле. Они могут видеть. Например, человек рождается с другим видом мира, так? Но не умеет контролировать! Не Бог даёт испытания, а испытания даёт обе стороны, как зло с добром. Бог и Сатана! Сатана даёт испытания, Бог не трогает, а наблюдает. Если человек вывозит, то Бог может забрать, если человек с грехами, но не справился с испытаниями, то ждёт наказания не с Богом, а в аду, который могут отправить, какую тебе бездну гореть... А в аду, как все уже знаем, теории, что там девять кругов... Эдгар невольно сглотнул. — Вы хотите сказать, что голоса и видения… реальны? Моргон обернулся и улыбнулся. Эдгар хотел уже укусить свой язык за вопрос. Доктор Моргон смотрел на него холодно и почти насмешливо. — Реальны ли они в нашем понимании? Вряд ли. Но они реальны для того, кто их испытывает. И наша задача не в том, чтобы устранить их, а в том, чтобы понять, что они пытаются сказать нам. Возможно, это покажется остальным безумием, но это не болезнь, а эволюционный скачок. Способность видеть мир без привычных ограничений. В кабинете повисла тишина. Эдгар чувствовал, как по спине пробежал холодок. Слова Моргона звучали пугающе, но в них была какая-то мрачная логика. — Вы, кажется, удивлены — заметил доктор, возвращаясь к столу. — Но я не жду, что вы сразу примете мои идеи. Понаблюдайте за пациентами. Поговорите с ними. И решите сами, кто здесь действительно безумен: они или мы? А те, кто пытается загнать их опыт в рамки диагнозов? Он открыл папку и протянул Эдгару несколько листов. — Начните с этих историй болезни. А после обеда обход. Я хочу, чтобы вы увидели всё своими глазами. Эдгар взял бумаги, чувствуя, как в груди смешиваются любопытство и тревога. Но перечить человеку, который знает гораздо больше, чем он сам, хоть и заранее считал себя человеком науки, всё такое, куда-то улетучилось. Он ещё не знал, что эти слова станут началом его погружения в мир, где грань между реальностью и безумием окажется тоньше, чем он мог себе представить.