Предсмертный дневник Делайлы

Я была странным ребёнком с самого рождения, мягко говоря. Ещё при рождении я не плакала, не рыдала как все нормальные дети, лишь выплёвывала воду и хрипло дышала. Даже врачи поначалу думали, что я родилась мёртвой. Лучше бы так и было. В целом, я и после росла тихим ребёнком; практически не плакала. Уже тогда это тревожило мою мать. Я также не интересовалась нормальными игрушками. Ну, если быть точнее, нормальными для девочек; куклами, колясками, для кулинарии. Добавлю, чтобы не было путаницы, если мой дневник действительно найдут: игрушки мне делала мать в свободное от готовки, уборки и воспитания времени. Она очень плохо изображала добрую и любящую мать, её маска была ужасна, а настоящие эмоции через чур заметными, но игрушки были неплохи. В целом, матушка не писала очень много чего-то интересного обо мне в младенчестве, так что, думаю, перейду к полному повествованию от себя и закончу вспоминать её дневник. Странной я была и в ребяческом возрасте. Всё такая же тихая, пугающая, серая девочка на фоне "нормальных" детей. Когда меня отпускали гулять или матушка ходила со мной, я бежала собирать в банку или карманы насекомых, чаще всего это были гусеницы. Мне нравилось рассматривать их, они казались мне интересными, а иногда я просто хотела посмотреть на их внутренности, раздавленными они казались интереснее, хотя я всё равно не чувствовала каких-то эмоций и чувств после. С другими детьми я не общалась; либо они сами меня избегали за мою безэмоциональность, либо я их за шум. И пора бы уже поговорить про что-то ещё более интересное.

Школа.

Ненавижу вспоминать те времена до сих пор, но тем не менее, тогда стала зарождаться моя личность. Из-за моего, так называемого, особенного характера, одноклассники конечно же меня забулили. Сначала это были лишь подколы моей тихой натуры и странных увлечений, а потом переросло в открытую травлю. Не могу точно сказать, сильно ли задевало это меня, но как я помню — не так сильно, как могло бы задеть других детей, в какой-то мере даже плевать было. Самое жестокое что они, по моему мнению, делали — это порвали мой рюкзак и блокнот с зарисовками. Если на ранец мне было плюс-минус всё равно, его сшила моя мать, которую я тогда пыталась и старалась любить, то "смерть" блокнота разорвала и меня. Тогда мне нравилось рисовать, как и многим детям в принципе, но даже тут я отличилась и запечатывала на листках бумаги кривые зарисовки насекомых, а ну и их строение, например максимально чётко (насколько умела девятилетняя девочка) фиксировала крыло бабочки. Особенно мне нравилась их особенность — скелет снаружи. И когда все мои рисунки, над которыми я старалась в течении нескольких жалких недель, разорвали в клочья и растоптали на моих глазах... Меня как-будто саму порвали, я до сих пор чувствую обиду за ту тетрадку, хотя сейчас бы я испытывала то же отвращение к нему, что и те дети. Они не были ценными, но тогда я считала их сокровищем. На тот момент, больше ничего не вызывало более яркие эмоции, как эти рисунки и обида за них. И помимо глубокой обиды, то вызвало неописуемую, бесконтрольную ярость. Я набросилась на главного задиру и начала его душить, прямо как в отцовских боевиках, которые он смотрел пьянствуя. Все тогда в шоке расступились и смотрели на эту сцену, никто не мог ничего сделать, всё онемело, кроме нас двоих, и увы, для того мальчика это было в плохом смысле. Но для меня в тот момент всё тоже не так гладко сложилось. Кто-то вышел из ступора и позвал на помощь учителей. Нас разняли. А ведь я почти задушила того несчастного ребёнка. И я всё равно практически ничего не чувствовала, лишь где-то в подсознании витала глухая досада от проигрыша, и наслаждение от причиненной боли. Потом родителей, а точнее мать, вызвали к директору. А после каких-то дискуссий, содержание которых я либо не знала вовсе, либо уже забыла, меня направили к психологу, а после к психиатру. Сначала я молчала, но та тётя идеально использовала маску "хорошего человека", и мой тогда ещё наивный детский разум повёлся. Я всё ей рассказала, пусть и, возможно, не хотя. И честно, я могу лишь похвалить ту женщину за её лицемерие, никто другой, кого я встречала в жизни, не умел так хорошо притворяться, как она. Наверное, на то она и психиатр, знала, как обращаться с мозгами. В итоге она посоветовала мне пить какие-то таблетки, на которые у моей недо-семьи не было денег, и записывать свои мысли и чувства в дневник, чтобы потом показать ей и приклеить мне новый диагноз. Ну, доверчивый ребёнок так и сделал. Я стала повторять за матерью, но в отличии от неё писала всё подряд; от реакции на буллинг до описании листика, который упал на меня утром. Мне нравилось, если так можно выразиться с моей безэмоциональностью. Кстати о "любимой" матушке, тётя психиатр поговорила с ней, и мать стала учить меня "правильно реагировать" на действия, учила одевать ту самую маску "хорошего человека", и учила эмоциям (точнее изображать их, будто я нормальный человек). Конечно же, тогдашние лживые заявки на "ты поймёшь свои эмоции лучше" не оправдались, я не стала чувствовать себя лучше, а банка таблеток, на которые матушка кое-как насобирала — также не дали какого-либо успеха и закончились, зато я действительно стала подражать адекватному обществу, пытаясь реагировать. После диалога психиатра с матерью, в котором последняя явно говорила о том, что больше не сможет меня приводить из-за нехватки средств, мне быстро провели последний сеанс и так же быстро поставили диагноз. Психопатия. Не знаю, насколько правдиво, не сильна в психологии, но я точно психопатка. Кстати, после инцидента в школе, всё вернулось к подшучиванию и обсуждению за спиной, только теперь меня действительно боялись. Слух о том, что третьеклассница чуть не задушила сверстника разлетелся моментально. А того мальчика перевели в другую школу, если ничего не путаю. Потом, уже в более зрелом возрасте, наша классная руководительница решила устроить экскурсию в музей. Вроде это было в девятом классе. Я тогда не совсем законно подрабатывала, расклеивая листовки, так что могла сама себе оплатить поездку. Мы приехали, и старая бабушка нам рассказывала про всякие технологии прошлых веков. уверенна она сама их застала, она действительно выглядела очень дряхлой И на удивление, мне "понравилось", меня очень увлекли механизмы. Кстати там показали не только старые, но и новые проекты для всяких реакторов, двигателей. Это действительно было увлекательно, меня затянуло, в какие-то моменты я даже отходила от группы и тайком зарисовывала их. Особенно меня затянул визуальный трюк с чернилами, которые каким-то образом создавали эффект зеркала с инверсией. До сих пор помню, насколько красиво они извивались, и насколько долго я зависла около них. Но не всем было так же интересно, как и мне. Кто-то из нашего класса волшебным образом пронёс зажигалку и хотел тайком покурить, или побаловаться, честно не знаю, но в итоге ковёр загорелся и начался пожар, а я как дура смотрела завараженными глазами на извивающиеся горящие чернила, пока учительница не вытащила меня из здания силой. После той не совсем удачной поездки в музей, у меня появилось новое увлечение, которое потом несло и кормило меня всю жизнь — механизмы и чернила. Мой мозг пылал и трещал, стоило мне лишь задуматься об этом, а думала я о них часто. Я рисовала кучу эскизов своих собственных, от всяких новых видов реакторов, которым не придётся сжигать тонны материалов и которые не будут уничтожать экологию, до модифицированных механизмами насекомых и животных, особенно насекомых. И я начала писать. Очень много писать. На тот момент, я никогда не писала с таким энтузиазмом. Я горела этой идеей, как те деревянные шестерёнки в музее. Я записывала все свои теории в блокнот, который из-за всех заметок и вклеенных листов уже разрывался на части. Я фантазировала о живых чернилах, о могущественных механизмах, о новых технологиях. И вся эта гиперфиксация продолжалась долго, пока мозг не стал сгорать, но до этого ещё дойдём. Из-за своего нового увлечения, я неосознанно продвинулась по учёбе, и каким-то образом вышла из школы с золотой медалью и кучей грамот. Учителя хвалили меня, но они тоже носили маски "хороших людей", на деле им было плевать на заслуги своей ученицы. Но даже тогда меня это не волновало, мне было всё равно на их лживые улыбки, ведь я занималась любимым делом. Увы, на какое-то время мне пришлось его бросить. Закончив двенадцатый класс и придя домой с грамотами, меня не ждали с честным безразличием. Наоборот, ждали с той самой натянутой, полной лицемерия и наплевательства улыбкой. Старый товарищ из армии моего отца пришёл проверить друга спустя много лет, и он стал намного успешнее моего папаши. Жирный Толстый, в дорогом костюме, пах вином. И этот тип пришёл не только проведать товарища, но и предложить сделку. Пока я была на выпускном и получала неискренную похвалу, богатый дядь разузнал обо мне и решил завести молоденькую жену. Взамен на меня, он пообещал сожителям родителям большую сумму, и конечно же они согласились. Пусть мать и "ломалась", она достаточно быстро сняла маску, и всё же согласилась продать дочь сорокалетнему уроду. Потом нас посадили за ужин, и он как-то успел до моего прихода привезти в их наш дом кучу еды, а мать как-то всё приготовить. Столько свежей еды я никогда в жизни не видела, но я всё равно не притронулась ни к чему, я чувствовала подвох и ту самую маску даже в тех тарелках. Этот педофил тип ещё хотел остаться на ночь, и попробовать уже меня. Фу, мне до сих пор противно вспоминать его подмигивание и шуточки в мою сторону. Тогда я убедилась, что не только отец, но и всё его окружение мерзотное. И также убедилась, что теперь точно "родной" дом является опасным, и что я не могла там больше оставаться. В ночь того же вечера, я собрала самые важные и нужные для меня вещи, деньги, немного еды и сбежала через окно своей комнаты, уехав на метро в другой город. Больше ничего о родителях и том бизнесмене я не слышала, до сих пор не хочу знать, что с ними стало.