Мой по контракту.

После того матча Хината жил в странном, тревожном ожидании. Он убеждал себя, что ничего не изменится. Ну подумаешь, встретились. Ну подумаешь, Кенма поцеловал ему руку и поклонился — это просто дань традиции, ничего личного. Они разошлись по разным сторонам площадки, Некома уехала обратно в Токио, а Карасуно осталась в Мияги. Всё вернулось на круги своя. Тренировки, школа, крики Кагеямы, смех Танаки, ворчание Цукишимы. Обычная жизнь. Та, которую Хината выбрал сам. «Ничего не изменится», — повторял он себе, засыпая в ту ночь. Он ошибался. В понедельник у ворот школы Карасуно остановился чёрный фургон без опознавательных знаков. Из него вышли двое мужчин в безупречных тёмных костюмах — с каменными лицами и наушниками-гарнитурами, словно сошедшие со страниц фильма про якудза. Вся волейбольная команда как раз выходила с утренней тренировки. — Хината Шоё-сама? — осведомился первый мужчина. — Вам доставка. И они извлекли из фургона букет. Огромный, невероятный, занимающий, кажется, половину кузова. Тысяча и одна роза — глубокого, тёмно-алого цвета, словно бархат. Каждый цветок был идеален: ни единого увядшего лепестка, ни одной сломанной веточки. Густой сладкий аромат мгновенно заполнил всё пространство у школьных ворот. А в центре композиции, выложенное белыми розами, сияла буква S. — Охренеть, — выдохнул Танака. Нишиноя не мог вымолвить ни слова. Ячи прижала ладони к щекам. Даже Цукишима медленно моргнул, не найдя язвительного комментария. В конверте, вручённом Хинате с поклоном, лежала карточка: «Шоё. Тысяча роз за каждый день, что я думал о тебе. Белые — потому что твоё имя всегда светится в моей голове ярче всего. К. Кенма.» — Он сумасшедший, — прошептал Хината. Но это было только начало. На следующий день доставили новенький 17 iPhone — последнюю модель, серебристый, с максимальным объёмом памяти. На экране — наклейка: «Для удобной коммуникации со мной. К. Кенма» Через день приехали коробки со сладостями. Килограммы. Бельгийский шоколад, французский марципан, японские вагаси ручной работы — столько, что хватило бы накормить всю школу и ещё осталось бы соседней. — Мой диабет, — простонал Хината, глядя на это великолепие. — Моя зависть, — вторил Нишиноя, уже утаскивая коробку с шоколадом. Потом пришла посылка с новой волейбольной формой — сшитой на заказ, из невероятно лёгкой ткани. На спине — его номер и фамилия. А на воротнике, с внутренней стороны, крошечная вышивка: кошачья лапка. — Он метит территорию, — констатировал Цукишима. — Как кот. В буквальном смысле. Потом были кроссовки — профессиональные, для волейбола, с идеальной амортизацией. Потом — спортивные часы последней модели. Потом — сертификат в лучший спортивный магазин префектуры на сумму, которую Хината даже не решился произнести вслух. Команда Карасуно пребывала в состоянии перманентного шока. Танака и Нишиноя уже заключали пари, что привезут завтра. Ячи каждый раз ахала и прижимала руки к сердцу. Сугавара качал головой с тёплой улыбкой. А Кагеяма мрачнел с каждым днём всё больше и больше. Хината терпел неделю. Ровно неделю он принимал подарки, краснел, прятал глаза от любопытных взглядов и складывал карточки от Кенмы в отдельную коробочку, которую прятал под кроватью. А потом не выдержал. Он набрал номер Кенмы. Гудок. Второй. Третий. — Шоё, — голос Кенмы был спокойным, но Хината, знавший его много лет, уловил в нём лёгкое напряжение. — Ты позвонил. — Кенма! Прекрати это! — выпалил Хината в трубку. — Хватит присылать мне вещи! Это ненормально! Что обо мне люди подумают?! — Что ты — будущий супруг очень обеспеченного и очень внимательного человека. Это плохо? — Это смущает!!! И вообще, с чего ты взял, что я согласен на эту помолвку?! Я уехал из Токио именно потому, что был против! На другом конце провода повисла пауза. Долгая. Такая долгая, что Хината уже подумал, что Кенма отключился. — Шоё, — наконец произнёс Кенма, и его голос звучал иначе. Никакой маски, никакого спокойствия. Только усталость и что-то очень искреннее. — Ты прав. Я перегнул. Хината моргнул. Он ожидал чего угодно — новых аргументов, холодной логики, может быть, даже обиды. Но не этого. — Я думал, что если буду посылать тебе подарки, то смогу… не знаю. Напомнить о себе. Показать, что я жду. Но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Поэтому слушай внимательно. Хината замер. — Я больше не буду ничего делать без твоего согласия, — сказал Кенма. — Никаких подарков, никаких поклонов, никаких появлений без предупреждения. И когда мы достигнем совершеннолетия… если ты всё ещё будешь против этого брака, я лично разорву помолвку. Я пойду против отца, против совета директоров, против кого угодно. Потому что я не хочу, чтобы ты был со мной по принуждению. Я хочу, чтобы ты был со мной, потому что сам этого захочешь. А если не захочешь — что ж. Я отпущу. В горле Хинаты встал ком. — Ты… ты правда это сделаешь? Разорвёшь помолвку? Против воли отца? — Да. Потому что твоя свобода важнее любых контрактов. И твоё счастье — тоже. Хината молчал. За окном его маленького дома в Мияги шумел ветер, раскачивая ветки старой сосны. В трубке было слышно дыхание Кенмы — ровное, спокойное, но почему-то сейчас казавшееся очень уязвимым. — Ладно, — прошептал Хината. — Ладно, Кенма. Подарки можешь больше не присылать. Это правда слишком. Но… ты можешь писать мне. Иногда. Если хочешь. — Я всегда хочу, Шоё. — Тогда пиши. И Кенма начал писать. Сначала это были короткие сообщения: «Как тренировка?», «Ты ел сегодня?», «Какая погода в Мияги?». Хината отвечал односложно, из вредности. Но Кенма умел ждать. Постепенно их переписка становилась всё длиннее. Кенма присылал ссылки на разборы волейбольных матчей с комментариями: «Посмотри подачу под номером семь. Это твой стиль. Можно улучшить». Хината, который жил и дышал волейболом, не мог устоять. Они обсуждали тактики, спорили о технике, делились новостями с тренировок. От волейбола перешли к музыке. От музыки — к играм. От игр — к мелочам прошедшего дня. Хината ловил себя на том, что, просыпаясь утром, первым делом тянется к телефону — проверить, не написал ли Кенма. И если сообщение было — на душе становилось теплее. «Я не скучаю по нему», — говорил себе Хината. «Просто привык». Он сам не верил в это. ————————— Летний тренировочный лагерь в школе Шинзен встретил их жарой, запахом пота и воска для пола, и гулом десятков голосов. Карасуно, Некома, Фукуродани, Шираторизава, Аоба Джосай — все сильнейшие школы региона собрались в одном месте. Хината был в своей стихии. Новые соперники, новые знакомые, бесконечные тренировочные матчи с утра до ночи. Бокуто Котаро, звёздный ас Фукуродани, немедленно взял над ним шефство, объявив своим «учеником номер один». Лев Хайба, новичок Некомы, смотрел на Хинату с восторгом и постоянно просил показать, как тот так высоко прыгает. Кенма держался на расстоянии. Он больше не подходил первым, не делал замечаний поверх сетки, не бросал многозначительных взглядов. Только иногда, когда их глаза случайно встречались, Хината замечал в его взгляде ту самую теплоту, которую помнил с детства. И от этого почему-то щемило сердце. Вечером третьего дня Хината шёл по коридору спорткомплекса, направляясь в общую столовую. Тренировка закончилась поздно, все уже разошлись, и в здании было непривычно тихо. Он уже собирался свернуть за угол, когда услышал голоса. — Козуме. Стой. Голос Кагеямы. Хината замер. — Что тебе нужно, Кагеяма-кун? — спокойный, чуть усталый голос Кенмы. Хината осторожно выглянул из-за угла. Они стояли в полумраке коридора: Кагеяма — прямой, напряжённый, с сжатыми кулаками; Кенма — расслабленный, с руками в карманах, но с острым, внимательным взглядом. — Не подходи к Хинате, — процедил Кагеяма. — Ты его напрягаешь. Он из-за тебя сам не свой весь лагерь. — Хината сам решит, кто его напрягает, а кто — нет. — Ты не понимаешь, — Кагеяма шагнул вперёд, и его голос зазвенел. — Ты думаешь, что имеешь на него право только потому, что какие-то там старики подписали бумажку десять лет назад?! Ты ничего о нём не знаешь! Ты не знаешь, как он тренируется до крови на ладонях! Как он встаёт в пять утра, чтобы бегать! Как он плачет после поражений, а потом улыбается и говорит, что станет сильнее! Ты не знаешь его так, как знаю я! Кенма молчал. Когда он заговорил, его голос был тихим, но наполненным такой силой, что Хината почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Ты прав, Кагеяма-кун. Я не знаю его так, как ты. Меня не было рядом эти два года. Я не видел, как он плачет после поражений, и не слышал, как он смеётся после побед. Но я знаю другое. Я знаю, как он выглядит, когда засыпает, — он всегда сворачивается калачиком и дышит тихо-тихо. Я знаю, что он любит сладкое, но стесняется просить добавку. Я знаю, что он боится грозы, хотя никогда в этом не признается. Я знаю, что его любимый цвет — оранжевый, как закат, и что он ненавидит, когда его волосы называют просто «рыжими», потому что они цвета заката. Я знаю его десять лет. И я люблю его десять лет. Моя любовь к нему никогда не угаснет — ни через два года, ни через десять, ни через сто. Если он выберет тебя — я приму это. Если он выберет волейбол — я приму и это. Если он никогда больше не захочет меня видеть — я исчезну. Но моя любовь не станет меньше. Потому что Шоё — моё солнце. А солнце не перестаёт греть, даже если ты от него отвернулся. Повисла тишина. Кагеяма молчал. Его кулаки всё ещё были сжаты, но плечи опустились, будто из них выпустили воздух. А Хината стоял за углом, прижав ладонь ко рту, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Не помнил, как пережил остаток вечера. В голове бились только слова Кенмы: «Моя любовь к нему никогда не угаснет». Он думал, что Кенма просто выполняет долг. Что для него их помолвка — такая же обуза, как когда-то для самого Хинаты. Что контракт есть контракт. Но то, что он услышал… Так не говорят по расчёту. Так говорят только когда любят. По-настоящему. До дрожи. До готовности отпустить. Хината не спал всю ночь. А наутро, увидев Кенму в столовой — бледного, с тёмными кругами под глазами (видимо, он тоже не спал), он понял. Понял всё. После завтрака он нашёл Кенму на заднем дворе спорткомплекса. Тот сидел на скамейке, уткнувшись в телефон, но, заметив Хинату, тут же отложил его в сторону и поднял глаза. — Шоё? Что-то случилось? Хината подошёл ближе. Остановился прямо перед ним. Сжал кулаки, собираясь с духом. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но он знал: если не скажет сейчас — не скажет никогда. — Я слышал твой разговор с Кагеямой, — выпалил он. — Вчера вечером. В коридоре. Кенма замер. Его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение дрогнуло. — Я не должен был, я случайно, — продолжил Хината, тараторя. — Но я услышал. И я… я не знаю, как сказать. Я думал, что ненавижу эту помолвку. Что это просто сделка, в которую меня втянули. Но ты… ты сказал, что любишь меня. И что отпустишь, если я захочу. И это… это перевернуло всё. Кенма молчал. Только смотрел на него, и в его кошачьих глазах застыло что-то мучительно-уязвимое. — Кенма, — Хината набрал в грудь побольше воздуха. — Я не хочу, чтобы ты разрывал помолвку. Мир замер. — Ты… что? — голос Кенмы дрогнул. Впервые за все годы, что Хината его знал, голос Кенмы дрогнул. — Я не хочу, чтобы ты разрывал помолвку, — повторил Хината. — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал. Я не хочу, чтобы ты исчезал. Я хочу… я хочу быть с тобой. Не по контракту. По-настоящему. Потому что я тоже… я тоже тебя люблю. Он не успел договорить. Кенма встал со скамейки одним стремительным движением, шагнул к нему, взял его лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, будто Хината был сделан из самого хрупкого стекла — и поцеловал. Это был первый настоящий поцелуй в их жизни. Не формальный, не по этикету, не для протокола. Настоящий. Тёплый, немного неловкий, с привкусом слёз — Хината так и не перестал плакать. Кенма целовал его так, словно ждал этого всю жизнь. Словно боялся, что это сон. Словно не верил в реальность происходящего. Когда они наконец оторвались друг от друга, Хината рассмеялся — счастливо, громко, на весь пустой двор. — Ты идиот, Козуме Кенма, — сказал он, шмыгая носом. — Надо было поцеловать меня ещё тогда, в мой день рождения. — Тебе было девять, — напомнил Кенма, но его губы дрожали в улыбке. — Это было бы незаконно. — А сейчас законно? — Сейчас — да. И он поцеловал его снова. Потому что мог. Потому что хотел. Потому что теперь — по-настоящему. Где-то в здании спорткомплекса Бокуто громко спрашивал у Акааши, куда пропал его «ученик номер один». Танака и Нишиноя спорили, кто сегодня будет мыть полы в зале. Кагеяма стоял у окна, глядя на задний двор, и молча сжимал кулаки. Но это уже не имело значения. Потому что солнце наконец-то признало себя солнцем. А кот — поймал его. Навсегда.