Just us

      Когда шторм начал уходить, никто сначала не поверил.       Не потому что не заметили, конечно, все заметили. Просто после таких часов тело переставало доверять миру. Ветер всё ещё бил, дождь всё ещё хлестал по лицу, корабль всё ещё стонал на волне, но в этом уже не было прежнего бешенства и той слепой силы, которая валит дерево, рвёт ткань, ломает пальцы и тащит человека в море, будто он никогда и не был живым.       Сначала ветер перестал рваться. Он всё ещё был сильный, но уже не бил в разные стороны, не швырял паруса, не выл в снастях так, будто внутри мачт сидит зверь. Потом дождь стал мельче, превратился в тяжёлую мокрую пыль, которая липла к ресницам, к губам и к разбитым рукам.       Море ещё ходило высоко и волны поднимали корабль и бросали вниз, но теперь между ударами появлялось время.       Андреа стояла у штурвала.       Она уже почти не чувствовала пальцев. Кожа на ладонях была содрана, соль въелась в трещины, кровь засохнуть не успевала её тут же смывало дождём. Рубаха прилипла к телу, волосы выбились из прически и липли к лицу. Нога болела так, будто в бедро снова вонзили нож и повернули его там несколько раз, но она стояла.       Пока корабль не был посчитан, капитан не садится.       — Даг, — сказала она сорванным голосом.       Он был рядом, тоже у штурвала. Лицо серое, глаза красные, губа разбита. Он держался одной рукой за дерево, другой за бок, где что-то болело при каждом вдохе.       — Живой, — ответил он прежде, чем она спросила.       — Курс?       Он глянул на компас, потом на небо, потом на воду, делал это медленно, потому что голова уже работала хуже.       — Нас снесло. Сильно. Но не к камням.       Андреа коротко кивнула.       Это было уже победой.       — Держи пока. Не выравнивай резко. Пусть идёт, как идёт.       — Понял.       Она отцепила руки от штурвала не сразу. Пальцы не хотели разжиматься, они почти приросли к мокрому дереву и пришлось почти оторвать их. Боль вспыхнула горячо, но она только сжала зубы.       Потом повернулась к палубе и увидела, что осталось.       Корабль был жив.       Это первое.       И этого почти хватило бы, если бы не всё остальное.       Палуба выглядела так, будто по ней прошла не буря, а война. Ящики разбиты, доски вспучены, у носа торчали обломки рей, бочки лежали на боку, одна раскололась и из неё вытекала мутная вода с остатками соли. Канаты спутались в мокрые тяжёлые клубки. Вдоль борта тянулась тёмная полоса, где волны содрали смолу и верхний слой дерева. Один из пушечных лафетов сдвинуло, хотя его крепили двойной верёвкой. Ещё чуть-чуть и эта тварь покатилась бы по палубе, давя всё на пути.       Люди лежали, сидели, ползали, работали. Кто-то блевал прямо у мачты. Кто-то пытался смеяться, но смех срывался в кашель. Кто-то стоял на коленях над канатом и не мог развязать узел, потому что пальцы больше не слушались.       Андреа вдохнула.       Мокрое дерево. Соль. Кровь. Рвота. Разбитый ром. Страх. Живое мясо.       — Перекличка! — рявкнула она.       Голос сорвался на последнем слоге, но команда услышала.       Сначала никто не двинулся, потому что все были слишком измотаны, чтобы понять сразу. Потом Лили подняла голову. Половина лица у неё была в крови: висок рассекло, кровь стекала по щеке, размазывалась дождём до шеи. Она стояла у мачты, держась за неё одной рукой.       — Слышали капитана! — заорала она. — Рты открыли, пока можете!       И тогда корабль начал отвечать.       — Карло!       — Живой, мать вашу! — донеслось от носа. — Но если кто найдёт мой зуб — верните!       — Кай!       — Здесь!       — Эмили!       — Жива! — отозвалась она из люка, ведущего вниз.       — Матео!       Пауза.       — Матео?!       — Здесь… — голос снизу, слабый. — Ребро, кажется.       — Ребро потом! Живой ведь?       — Живой.       Имена шли одно за другим. Грубые, привычные, иногда смешные, иногда чужие для Миранды, но для корабля — необходимые. Каждый отклик был как удар сердца. Жив. Жив. Жив. Здесь. Внизу. У мачты. Не могу встать. Держу. Кровь идёт. Рука. Нога. Голова. Жив.       Андреа слушала, не моргая.       Она не записывала. Всё держала в голове.       Тех, кто ответил. Тех, кто нет.       Когда одно имя не прозвучало, она подняла руку.       Шум стих.       — Томас.       Тишина.       — Томас! — крикнула Лили.       Снова тишина.       Кто-то у борта опустил взгляд.       Андреа повернулась к нему.       — Говори.       Матрос, молодой ещё, с разорванной губой и распухшим глазом, сглотнул.       — Его смыло, капитан.       Андреа не изменилась лицом.       — Когда?       — После второй большой. У носа. Он держал бочку… верёвка сорвалась. Мы… — парень запнулся. — Мы не успели.       Андреа смотрела на него секунду.       — Кто видел?       Двое подняли руки.       — Он был привязан?       Молчание.       Этого хватило.       Андреа медленно выдохнула через нос.       — Кто отвечал за крепление у носа?       Карло шагнул вперёд, но не сразу. У него над бровью была глубокая рассечённая рана, кровь стекала в глаз. Он стоял криво, но стоял.       — Я.       — Почему не был привязан?       — Верёвки не хватило. Я дал ему край от бочки. Думал, успеет закрепиться сам.       Тишина стала плотной.       Андреа подошла ближе медленно не специально — просто сил на быстрый шаг уже не было.       Она остановилась перед Карло.       — Думал?       Карло сжал челюсть.       — Да.       Андреа ударила его не кулаком в лицо, не так, чтобы сломать. Голова у него дёрнулась в сторону. Он не ответил. Даже не поднял руку.       — На море не думают вместо узла, — сказала она тихо. — На море вяжут узел.       Карло кивнул.       — Да, капитан.       — После всего пойдёшь к Эмили. Потом проверишь все крепления у носа сам. Каждое. Если найду один гнилой узел — будешь висеть на нём до следующего порта.       — Да, капитан.       Она отвернулась.       — Второй?       Никто не хотел говорить.       Андреа это почувствовала сразу.       — Второго кто видел?       Даг ответил сзади, тихо:       — Юрген.       Андреа повернулась.       — Как?       Лили вытерла кровь с лица тыльной стороной ладони, но только размазала сильнее.       — Сорвался с реи. Его ударило парусом, потом волной. Хенрик пытался зацепить.       Пауза.       — Не достал.       Андреа закрыла глаза на одну секунду, не дольше.       — Тело?       — Нет.       Значит, море забрало. Без прощания. Без ткани. Без веса в руках. Без последнего взгляда.       Только имя и пустое место.       Андреа кивнула.       — Томас и Юрген. В журнал.       Даг кивнул.       Никто не сказал: «может, выживут». Все знали. В таком море ночью, после такого шторма, без верёвки, без лодки — человек не выживал. Можно было молчать из вежливости, но море вежливости не понимало.       Андреа снова обвела палубу взглядом.       — Хенрик!       Ответа не было.       Не сразу это стало страшным. Сначала просто тишина. Потом кто-то опустил голову. Кто-то отвернулся. Лили перестала держаться за мачту и медленно посмотрела в сторону носа.       Андреа пошла туда.       Люди молча расступались. Даже те, кто сидел на палубе, пытались сдвинуться, освободить дорогу. Никто не хотел стоять между капитаном и тем, что она сейчас увидит.       Хенрик лежал у основания передней мачты.       Его не смыло только потому, что он был запутан в снасти. Верёвка обмоталась вокруг груди и руки, врезалась так глубоко, что ткань рубахи порвалась, а под ней кожа была тёмной. Одна нога лежала неправильно. Шея тоже. Лицо было повернуто в сторону, глаза открыты, рот чуть приоткрыт, будто он собирался выругаться, но не успел.       На его лице почти не было страха.       Только злость.       Даже мёртвый выглядел так, будто шторм его выбесил.       Андреа остановилась рядом и некоторое время она просто смотрела.       Два года.       Не самый близкий. Не тот, с кем она говорила по ночам. Не Лили. Не Даг. Не Эмили.       Но два года — это срок.       Два года он держал людей за шкирку, когда те тупили. Два года орал так, что новички начинали работать быстрее. Два года мог нажраться и устроить драку, а утром всё равно первым лез на реи. Два года знал, когда Андреа не надо задавать вопросов. Два года был частью корабля.       Не последним человеком.       Совсем не последним.       Андреа присела рядом. Колено сразу вспыхнуло болью, но она не обратила внимания. Протянула руку и закрыла ему глаза. Пальцы на секунду задержались на мокром веке.       — Дурак, — сказала она тихо.       Так тихо, что услышали только самые близкие.       Лили отвернулась. Даг снял шляпу, которую зачем-то нацепил, хотя она была мокрая и бессмысленная.       Андреа встала.       — Развязать. Осторожно.       Двое подошли. Один был слишком резок — руки дрожали, он торопился, хотел быстрее закончить. Андреа схватила его за запястье.       — Осторожно, сказала.       Он замер.       — Да, капитан.       Верёвки снимали медленно. Мёртвое тело было тяжёлым по-особенному. Живой человек помогает тем, что сам держит себя изнутри. Мёртвый — нет. Его надо поднимать целиком, и каждый раз кажется, что ты делаешь что-то неправильное, даже если другого способа нет.       Когда Хенрика освободили, его положили на кусок мокрой парусины.       Эмили поднялась из трюма как раз в этот момент. Остановилась, увидев тело. Лицо у неё было усталое, злое, измазанное сажей и кровью — чужой или своей, сразу не понять. Она посмотрела на Хенрика долго, потом на Андреа.       — Быстро? — спросила она.       Андреа поняла, о чём.       — Думаю, да.       Эмили кивнула, подошла, опустилась рядом, проверяя шею, грудь, голову. Не потому что надеялась. Потому что так положено. Потому что мёртвого тоже надо признать правильно.       — Да, — сказала она. — Быстро.       Кому-то от этих слов стало легче. Кому-то нет.       Андреа повернулась к палубе.       — Работаем дальше.       Несколько человек вздрогнули, будто ожидали другого.       Она заметила.       — Что? Хотите лечь рядом? Корабль ещё не проверен.       И это вернуло всех на место.       Смерть подождёт. Дырка в борту — нет.       Палуба снова ожила, уже медленнее, больнее, но ожила.       Андреа пошла по кораблю, не просто смотрела — проверяла.       У носа она заставила снять часть мокрой парусины и проверить крепления под ней. Дерево было цело, но один шпангоут дал трещину. Не смертельно пока. Она велела отметить, забить временными клиньями и не грузить туда ничего тяжёлого.       У борта проверила пушечные крепления. Одна пушка сдвинулась на ладонь. Этого хватило, чтобы она развернулась к троим, которые за неё отвечали.       — Если бы её сорвало, она бы раскатала нам палубу и ноги вместе с ней. Ещё раз увижу такую слабую вязку — будете спать под ней во время шторма.       Никто не улыбнулся.       — Переделать.       У трюма пахло хуже всего. Внизу скопилась вода, смешанная с солью, грязью, маслом и чем-то испорченным. Помпы работали, двое качали, третий вычерпывал ведром. Эмили сидела рядом с Матео, туго бинтовала ему грудь. Он пытался материться, но на каждом вдохе срывался.       — Сколько воды? — спросила Андреа.       Один из матросов поднял голову.       — Было по щиколотку. Сейчас меньше.       — Течь?       — Не нашли. Похоже, через люк и щели.       — «Похоже» мне нахер не нужно. Проверить ещё раз.       — Да, капитан.       Она спустилась сама на несколько ступеней. Вода хлюпнула под сапогом. В трюме было темно, душно и воняло мокрым грузом. Несколько мешков соли испорчены. Часть ткани намокла. Два ящика с железом уцелели. Бочка с сухарями треснула, внутрь попала вода.       Андреа провела рукой по лицу.       Потери не смертельные, но больные.       — Сухари перебрать. Всё мокрое — отдельно. Что можно подсушить — сушить, что сгниёт — за борт, но только после моего приказа. Ничего не выбрасывать без команды.       — Да, капитан.       — Ром?       Карло, стоявший у лестницы, глухо сказал:       — Один бочонок потеряли. Второй треснул, но держит.       — Пить его будем последним. Сначала воду.       Карло выглядел так, будто это хуже похорон.       Андреа посмотрела на него.       — Хенрик умер не за то, чтобы вы нажрались в первую же ночь.       Карло опустил глаза.       — Понял.       Она вышла обратно на палубу.       Небо ещё было низким, серым, но на востоке уже появилась светлая полоска. Не солнце. Просто обещание, что мир не закончился.       И у двери каюты стояла Миранда.       Она была в одежде Андреа: рубаха слишком широкая, штаны подвернуты, волосы ещё влажные, но уже не липли к лицу. В руке она не держала нож, но Андреа заметила, что он рядом — за поясом, плохо спрятан, неумело, но не забытый.       Хорошо.       Миранда стояла тихо, не мешала, не задавала вопросов. Просто смотрела: на палубу, людей и кровь, которую дождь не смыл до конца, на разбитые доски, на тело Хенрика, лежащее на палубе.       Она уже пришла в себя. Не полностью — после такого полностью не приходят сразу, но глаза больше не были пустыми. Теперь она видела.       И это было хуже для неё.       Андреа подошла к ней только на пару шагов, не ближе.       — Жива?       Миранда кивнула.       — Да.       Голос тихий, но собранный. Андреа задержала взгляд на её запястье. Синяк уже наливался тёмным вокруг кожи.       — Эмили посмотрит.       — Потом, — сказала Миранда.       Андреа чуть прищурилась. В другой день она бы съязвила. Сейчас только хмыкнула.       — Потом так потом. Не мешайся.       Миранда снова кивнула, но не ушла.       Андреа тоже не стала заставлять, вместо этого повернулась к команде.       — Хенрика готовить.       Шум на палубе стал тише. Даже те, кто продолжал работать, замедлились.       Для Томаса и Юргена тела не было. Им позже скажут слова. Их имена войдут в журнал, их доли разберут по правилам, их вещи поделят или сохранят — как положено. Но Хенрик был здесь. И если море оставило тело, значит, нужно было отдать его морю правильно.       Парусину нашли не лучшую, но целую. Серую, тяжёлую, пахнущую солью и плесенью. Эмили распорола край, Лили принесла иглу и толстую нить. Несколько человек молча сняли с Хенрика ремень, нож, сапоги. Не как грабёж. Как порядок. Вещи мёртвого не должны уходить в воду, если могут служить живым. Так было всегда.       Карло принёс маленький мешочек.       Андреа посмотрела.       — Что там?       — Его доля. Последняя. И кость эта дурацкая, что он таскал.       Он достал выточенный кусок кости на шнурке. Хенрик носил его на поясе, говорил, что это от зверя, которого он убил голыми руками. Никто ему не верил. Он всё равно рассказывал.       Лили взяла кость.       — Это с кухни было, — сказала она тихо. — Я помню.       Карло фыркнул, но без смеха.       — Да. Он мне потом три дня доказывал, что это морской волк.       Лили вдруг коротко улыбнулась очень устало.       — Идиот.       Андреа взяла кость, посмотрела на неё, потом положила Хенрику на грудь.       — Пусть врёт рыбам.       Парусину начали заворачивать.       Миранда смотрела.       Её лицо почти ничего не выражало, но пальцы на краю рубахи сжались. Она, наверное, впервые видела, как эти люди обращаются со смертью не как со зрелищем и не как с наказанием. Здесь не было смеха и грязных шуток. Не было красивой скорби тоже. Только усталые руки, мокрая ткань, игла, которая плохо проходила через толстую парусину, и люди, которые знали, что завтра могут лежать так же.       Эмили зашивала сама. Стежок за стежком, ровно, крепко, без лишней нежности, но и без спешки. Толстая нить плохо слушалась мокрых пальцев. Иногда игла застревала, и Эмили вытягивала её зубами, тихо матерясь сквозь сжатые губы. Никто её не торопил.       Андреа стояла рядом. Не над душой. Просто рядом.       Когда парусина закрыла лицо Хенрика окончательно, кто-то из молодых отвернулся. Карло ударил его по затылку довольно ощутимо.       — Смотри, — сказал он глухо. — Он на тебя при жизни орал. Хоть сейчас уважение покажи.       Молодой побледневший, с мокрыми глазами, снова повернулся.       Миранда смотрела на Андреа.       Та не плакала.       Не было ни дрожи в губах, ни слёз, ни красивого горя. Только лицо стало тяжелее. Старше, что ли. Как будто ночь забрала у неё не только людей, но и что-то ещё, что нельзя было посчитать в трюме вместе с сухарями и верёвками.       Когда Эмили закончила, она поднялась с трудом. Спина у неё затекла, пальцы были красные от холода и нитки.       — Готово.       Андреа кивнула.       — Груз.       Двое принесли старую, ржавую, тяжёлую цепь. Её обычно держали для якорных работ, но кусок был треснут, больше мешал, чем служил. Карло притащил ещё железный груз от сети. Положил у ног.       — Хватит, — сказала Лили.       — Хватит, — подтвердила Андреа.       Цепь привязали к ногам. Первый узел лёг плохо. Андреа увидела сразу.       — Переделать.       Матрос вздрогнул.       — Капитан, он держит—       — Я сказала — переделать.       Он послушался. Руки у него дрожали, но второй раз вышло лучше. Андреа всё равно наклонилась, проверила сама, резко дёрнув. Узел не пополз.       — Теперь держит.       Потом Хенрика подняли.       Четверо взялись за парусину. Тело было тяжёлым и неудобным. Мёртвый вес всегда казался больше живого, будто человек после смерти становился не собой, а всем, что на нём осталось: водой в одежде, кровью в ткани, железом у ног, чужими воспоминаниями.       Они положили его на широкую доску у борта.       Доску ту самую, с которой обычно сбрасывали мусор, тухлую рыбу и испорченные мешки. Сегодня её отмыли. Насколько можно было отмыть доску на таком корабле после такой ночи. На ней всё равно остались тёмные пятна, соль в щелях и застарелая грязь.       Но её отмыли.       Это уже значило многое.       Команда собралась вокруг.       Не вся. Кто-то всё ещё качал воду внизу, потому что вода не ждёт похорон. Кто-то не мог подняться. Матео сидел у мачты, держась за грудь, и его привели почти под руки. Один из молодых стоял с перевязанной ладонью, кровь уже проступала сквозь тряпку. Лили стояла рядом с Андреа, бледная, с запёкшейся кровью. Даг держался за борт и выглядел так, будто если его толкнуть пальцем, он упадёт.       Миранда осталась у двери.       Она не знала, имеет ли право подойти ближе.       И, кажется, впервые не хотела занимать больше места, чем ей дали.       Андреа встала у головы тела.       Море за бортом ещё ходило тяжело. Оно не успокоилось. Просто насытилось.       Андреа посмотрела на завернутого Хенрика.       Долго не говорила.       Команда ждала.       Никто не торопил капитана.       Наконец она вдохнула.       — Хенрик был сволочью.       Карло тихо хмыкнул. Лили опустила голову. Кто-то сзади выдохнул почти смехом, но не решился.       Андреа продолжила:       — Громкой сволочью. Упрямой и, блять, такой вонючей. Он орал на людей так, будто если замолчит, корабль сразу пойдёт ко дну.       Пауза.       — Возможно, был прав.       Несколько человек всё-таки тихо коротко больно рассмеялись.       Андреа не улыбнулась.       — Он два года был на этом корабле. Два года ел больше, чем ему давали. Два года спорил с каждым приказом, который считал тупым, и всё равно выполнял его быстрее половины команды.       Она посмотрела на Лили.       — Один раз сломал Карло нос.       — Два, — буркнул Карло.       — Один раз считается, второй ты сам подставился.       Карло хотел возразить, но только махнул рукой.       Андреа снова посмотрела на тело. Голос стал ниже.       — Он умер не потому, что был дураком. Он умер на работе. За корабль. За нас.       Тишина стала плотной.       Миранда стояла неподвижно.       У неё внутри что-то медленно, неприятно сдвигалось. Она не знала Хенрика. Если быть честной, она боялась его. Он был одним из тех, чьи взгляды заставляли кожу стягиваться. Одним из тех, из-за кого она держала спину ещё прямее и старалась не оказаться одна на палубе.       Но сейчас эти люди прощались с ним не как с чудовищем или грубой частью корабля.       Как со своим.       И Андреа говорила о нём без украшений, но с тем уважением, которое не нуждалось в мягкости.       — Томас и Юрген, — сказала Андреа громче. — Их тел нет. Море забрало. Но они тоже были на работе. Их имена в журнал. Их доли — по правилам. Их вещи — разобрать при мне. Никто не полезет в их сундуки, пока я не скажу.       Она обвела всех взглядом.       — Кто попробует — пойдёт следом без парусины.       Никто не усомнился. Она снова положила руку на край доски.       — Хенрик уходит сейчас.       Лили подошла ближе и коснулась парусины там, где под ней было плечо.       — Старый козёл, — сказала она тихо. — Я тебе говорила, что когда-нибудь тебя убьёт не враг, а собственное упрямство.       Даг добавил:       — Он бы сказал, что умер красиво.       Карло фыркнул:       — Он бы соврал.       — Он всегда врал, — сказала Лили.       Андреа посмотрела на них.       — Да. Но громко.       И это почему-то добило сильнее, чем если бы она сказала что-то красивое.       У кого-то дрогнул подбородок. Кто-то отвернулся к морю. Эмили стояла прямо, сжатыми губами, и смотрела не на тело, а на собственные руки. Будто проверяла, не могла ли сделать что-то, хотя все уже знали — не могла.       Андреа выпрямилась.       — Поднять.       Четверо взялись за доску, отчего дерево скрипнуло и тело под парусиной чуть сдвинулось. Груз у ног глухо ударил по доске.       Море за бортом поднялось, опустилось, снова ударило в корпус не жестоко, просто напоминая, что оно здесь.       Доску положили на край борта.       На секунду всё остановилось.       Андреа стояла рядом, мокрая, усталая, с разбитыми руками, с лицом, на котором не осталось ничего лишнего.       — Хенрик, — сказала она.       Голос у неё не сорвался, но стал тише.       — Два года ты был моим человеком.       Пауза.       — И ушёл моим человеком.       Она кивнула.       — Отдать морю.       Доску наклонили.       Парусина медленно скользнула вниз. Мгновение тело задержалось на краю, будто корабль не хотел отпускать, потом всё же сорвалось.       Плеск был маленьким.       Неправильно маленьким.       Для такого человека звук должен был быть громче. Должен был быть удар, треск, что-то большое. А было только глухое прикосновение воды.       Белая парусина мелькнула под поверхностью, цепь потянула вниз. Ещё секунда и море сомкнулось.       Хенрик исчез.       Команда долго молчала. Даже помпы внизу на мгновение будто стали тише, хотя, конечно, это было невозможно. Просто все слушали одно и то же: как море забрало ещё одного.       Андреа первой отвернулась.       — Всё.       Слово прозвучало грубо, даже жестоко, но именно оно спасло всех от того, чтобы стоять и смотреть в воду до вечера.       — Работаем. Лили — сухие запасы. Даг — курс и повреждения по мачтам. Карло — нос и крепления. Эмили — раненые. Остальные — палубу чистить, трюм сушить, канаты разобрать.       Люди, не хотя медленно, тяжело, но задвигались, потому что мёртвые ушли, а живые всё ещё были на корабле.       Миранда осталась у двери.       Она не могла сразу уйти.       Андреа уже снова стала капитаном. Рявкнула на матроса, который тащил мокрую верёвку по доскам и едва не споткнулся сам. Заставила двоих снять кусок расщеплённого дерева у борта. Проверила руками крепление пушки. Подняла с палубы чей-то нож и швырнула его владельцу так, что тот едва не стал мишенью.       Она не дала себе ни минуты.       Миранда вдруг поняла почему.       Если Андреа сядет сейчас — всё догонит.       Шторм. Двое в море. Хенрик под водой. Корабль, который всё ещё может развалиться, если пропустить трещину. Люди, которые смотрят на неё и ждут, что она будет знать, что делать.       Андреа не могла позволить себе быть просто человеком.       Не сейчас.       И всё же, когда она проходила мимо, её взгляд на секунду зацепился за Миранду без усмешки и угрозы.       Андреа задержалась на полсекунды.       — Не стой как свечка. Если можешь держать тряпку — держи. Если не можешь — свали в каюту.       Это было грубо, но после всего, что Миранда только что видела, она услышала в этом не только грубость. Она медленно опустила взгляд на палубу — на воду, грязь, кровь, щепки, соль, раздавленную крупу. Потом на свои руки, на чужие рукава, слишком длинные, закрывающие пальцы.       Она не знала, как чистить корабль после шторма.       Не знала, как правильно держать мокрый канат.       Но она поняла: стоять и смотреть больше нельзя.       — Что делать? — спросила она тихо.       Андреа уже собиралась идти дальше, но остановилась, повернула голову. Вокруг продолжали работать люди. Никто будто не смотрел, но все слышали. Она посмотрела на Миранду долго, оценивающе, не мягко и не благодарно, потом кивнула в сторону ведра и грубой щётки у стены, которые там кто-то оставил.       — Кровь с досок не размазывать, а смывать к борту. Щепки руками не хватать — занозы гноятся. Если найдёшь железо, крюк — не поднимай, сорвёшься. Зови.       Пауза.       — И если тебя сейчас вырвет, делай это за борт.       Кто-то рядом тихо хмыкнул.       Миранда посмотрела на ведро, потом подошла и взяла щётку.       Ручка была грубой, мокрой и какой-то слишком тяжёлой для такой простой вещи, от которой ещё и пахло грязной водой и старой щетиной. Миранда опустилась на колени не сразу — сначала будто тело не поняло, что ей действительно придётся это сделать, потом всё же опустилась и холодная вода сразу пропитала ткань на коленях.       Она поставила щётку на доски и начала неловко и слишком осторожно тереть, из-за чего Лили, проходя мимо, остановилась.       — Не гладь её, — сказала хрипло. — Это палуба, а не собака. Дави.       Миранда подняла взгляд.       Лили смотрела устало, с кровавым лицом и пустыми от недосыпа глазами.       — Вот так.       Она наклонилась, одной рукой перехватила щётку поверх руки Миранды, резко провела по доске. Грязная вода пошла тёмной полосой к борту.       — Поняла?       Миранда кивнула.       — Тогда делай.       Миранда снова провела щёткой уже сильнее.       Доска под рукой была шершавая, мокрая, с въевшейся грязью. Кровь не смывалась сразу. Она расползалась, становилась бурой, смешивалась с водой, цеплялась за щели. Приходилось тереть ещё. И ещё.       Через несколько минут у неё заболели пальцы.       Через десять — плечо.       Через пятнадцать — она уже не чувствовала холод в коленях, только тупое давление.       Она поймала себя на том, что не думает и это было почти облегчением.       Андреа видела её краем глаза, но не подходила, не хвалила, не насмехалась, просто отметила и пошла дальше туда, где трещина в борту, где мокрые запасы, где живые ругались и пытались не умереть уже после того, как море не смогло их забрать.       Корабль был изранен.       Люди были изранены.       Но палуба постепенно очищалась.       Вода уходила к бортам. Щепки собирали в кучи. Канаты распутывали. Пушки снова привязывали так, будто от этого зависела жизнь, потому что так и было. В трюме помпы били ровно, глухо, как второе сердце корабля.       Андреа стояла посреди всего этого — мокрая, злая, хромающая и лицом человека, который ещё не позволил себе понять, кого потерял и Миранда, стоя на коленях у борта с щёткой в руках, впервые увидела не только жестокость этой власти.       Она увидела её цену.

***

      Дверь в каюту была закрыта не до конца — не на защёлке, просто прикрыта. После шторма редко у кого хватало сил на лишние движения.       Миранда постучала, не громко. Два раза всего.       Шаги внутри были тяжёлые, не спешащие. Доска под ногами тихо скрипнула, будто сама устала от этой ночи.       Дверь открылась и Андреа появилась в проёме, оперевшись плечом о косяк.       На ней была только сухая рубаха, не та, в которой она была на палубе. Она доходила до середины бедра, мокрые волосы были кое-как убраны назад, но пряди всё равно липли к шее. Ни сапог, ни пояса, ни ножа в ножнах, только усталость и это почему-то выглядело непривычнее, чем кровь на её лице.       Миранда на секунду замерла.       Взгляд сам соскользнул вниз к ногам.       Сильные. Жёсткие. Не «красивые» в том смысле, к которому она привыкла, а… настоящие. С напряжёнными мышцами, с мелкими порезами, с потемневшими пятнами от старых синяков. Кожа местами стёрта до красноты, где-то уже начала грубеть заново.       Тело, которое не щадили и не просило пощады.       Миранда слишком долго смотрела и поняла это, только когда Андреа чуть приподняла бровь.       — Чего тебе? — хрипло.       Миранда резко подняла взгляд.       — Я… — она замялась на долю секунды, что для неё уже было заметно. — Можно?       Андреа пожала плечом и отступила в сторону.       — Заходи.       Каюта встретила теплом без ветра и воды.       Миранда вошла осторожно, будто всё ещё не была уверена, что имеет право. За спиной скрипнула дверь, Андреа не закрыла её до конца — просто толкнула ногой, потом спокойно, без спешки, потянулась за штанами, лежавшими на сундуке. Натянула их, не глядя на Миранду, хотя было очевидно, что делает это для неё, привычным движением. Ткань зацепилась за кожу в нескольких местах, и Андреа тихо выдохнула сквозь зубы от раздражения, когда задела стёртые участки на бёдрах.       Ботинки, которые стояли мокрым пятном у стены, она даже ради Миранды не тронула, поэтому ноги остались босыми.       Миранда это заметила и почему-то запомнила.       Повисла пауза. Не та вежливая, которую можно заполнить фразой, а тяжёлая, как после боя, когда никто не знает, что говорить первым.       Миранда сжала пальцы на перевязанной руке. Бинт был тугой, чистый, аккуратный — работа Эмили. Боль была тупой, но терпимой.       — Я хотела… — начала она и остановилась.       Слова, которые обычно давались легко, сейчас будто теряли форму.       Андреа медленно села на край койки, как человек, который знает, что если сядет резко потом может не встать. Провела ладонями по лицу, с силой, пытаясь стереть остатки чего-то, что другие не видели.       — Если ты сейчас начнёшь извиняться, — сказала она глухо, — я тебя сама выкину за борт.       Миранда чуть дернула губами.       — Я не собиралась извиняться.       — Тогда быстрее, — коротко.       Миранда выдохнула.       — Я хотела поблагодарить вас.       Она чуть сдвинулась ближе, не вплотную, просто на шаг.       — За то, что вы… — она замялась, — вернулись за мной. И… — взгляд на секунду скользнул в сторону, — позаботились.       Андреа фыркнула тихо, но не раздражённо, просто без интереса.       — Уже говорила, — она чуть откинулась назад, опираясь на руки. — Я в ответе за людей на корабле.       Сказано было просто, как факт, как «вода мокрая».       Миранда поджала губы, кивнула, но не ушла.       Секунда.       Вторая.       Она подняла взгляд.       — Вы могли меня оставить.       Андреа не сразу отреагировала. Сначала просто долго и тяжело посмотрела на неё.       Потом медленно выдохнула.       — Могла.       И всё. Миранда сделала ещё шаг очень маленький.       — Но не сделали.       Пауза.       — Даже несмотря на… — она не договорила, но смысл повис в воздухе слишком явно.       На мгновение в каюте стало тише, чем за бортом.       Андреа опустила взгляд, провела пальцами по переносице, зажмурилась на секунду.       — Между нами ничего не было.       Сказано было устало, как желание закрыть тему.       Миранда не сразу ответила.       — Было достаточно, — тихо.       Андреа резко выдохнула через нос.       — Это у тебя в голове, — сказала она, каким-то чудом без раздражения, но с той же жёсткой прямотой. — У меня — нет.       Она потерла лицо снова, сильнее, чем нужно, зевнула, не прикрываясь. Усталость накрывала уже не волной, а тяжёлым, вязким грузом, который просто опускается сверху и не даёт двигаться.       — Мне нужно поспать, — сказала она, глядя куда-то мимо Миранды. — И тебе тоже.       Это уже было приказом.       Миранда замерла на секунду, потом кивнула.       — Да, конечно.       Она повернулась к двери, рука уже легла на дерево, когда она остановилась, как будто сама не была уверена, что собирается это сказать.       И всё же тихо сказала.       — Спасибо… Андреа.       Имя прозвучало непривычно.       Андреа чуть повернула голову и ничего не ответила.       Миранда не стала ждать, открыла дверь и вышла в коридор, который встретил её сквозняком и остатками сырости. Она закрыла за собой дверь аккуратно и только тогда позволила себе вдохнуть глубже.       В каюте Андреа осталась одна.       Она ещё несколько секунд смотрела на дверь, потом хмыкнула тихо, почти беззвучно.       Легла на койку, не раздеваясь уже и уснула почти сразу.       Как люди, которые слишком устали, чтобы видеть сны.