Бета?

      Ноябрь 2013, Пусан.          – Юн-ги! Юн-ги! Юн-ги! – скандировала безликая толпа на манер кричалки.          У Чимина в ушах гулко трепыхалось собственное сердце, все внешние звуки долетали до него словно из-под толщи воды. Такой же мутной и грязной, как в луже, в которую его силой пытался затянуть этот несносный альфа. Перед глазами влажно и размыто из-за подступающих слез, которые он из последних моральных сил удерживал под веками. Какого черта? Три дня назад Юнги назвал его «сладкой штучкой» и совершенно по-блядски улыбнулся, не скрывая сарказма ни на лице, ни в голосе. Впрочем, Чимин на него не смотрел и той же ночью с легкостью в своей голове нарисовал совершенно другой сюжет с этим же прозвищем из этих же уст, просто чтобы дышать стало легче. Как жаль, что не помогло. Но он надеялся, что Мин разглядел в нем хоть что-то, и теперь все его подколки будут в извращенно-приятном русле, а теперь что? Он пытался опрокинуть его в лужу? Что у него вообще в голове?          Пак смутно расслышал треск где-то около уха и удивленно уставился на появившуюся дырку на плече рубахи. Это было ошибкой. Юнги воспользовался его секундным замешательством и с силой пихнул прямо в грудь двумя руками. Мгновение – и он уже лежал с распростертыми руками в грязной и холодной воде. Толпа взревела. Затылок неприятно саднило, но лужа явно смягчила удар, одежда тут же промокла насквозь, неприятно прилипая к коже, а предательские слезы все-таки сорвались с глаз. Как хорошо, что только в этот момент – можно спутать со всплесками от падения. Чимин медленно открыл глаза, когда был уверен, что не разрыдается еще больше, и тут же ткнулся в очень внимательно разглядывающего его Юнги. Спутанные мятные волосы, чуть отросшие у корней, то ли улыбка, то ли оскал с обнаженными клыками и прищуренные лисьи глаза. Красивый, блядь.         – Ничего не скажешь, фруктик? – елейно протянул Мин.          Чимин безразлично перевел взгляд на пасмурное небо и сложил руки на груди. Внутри было как-то… пусто? Нет, неправильное слово, в нем много чего билось. Хотелось врезать Юнги прямо с кулака в нос. Выбить ему челюсть, рассечь бровь, ударить пустой башкой о колено до хруста в шейных позвонках, отпинать по ребрам, чтобы он начал давиться своей же кровью, выдрать его поганые крашенные волосы и сломать нахер обе ноги, чтобы за помощью ему пришлось ползти на коленях. И поцеловать. Сука, чтоб этот проклятый мир сгорел к чертовой матери, как бы ему хотелось, чтобы Мин не был таким красивым ублюдком, и заметил, что Чимин на самом-то деле неплохой. Он симпатичный, у него приятный феромон, он добрый и понимающий, он может утешить и поддержать. Пак бы приходил на все матчи по баскетболу не в капюшоне и мешковатой одежде, а в цветах команды, с баннерами, нарисованными вручную, и поддерживал бы кричалками. Он мог быть хорошим партнером. Да, он не состоял никогда в отношениях, да, ему всего лишь пятнадцать, но в его представлении об идеальной паре… и вообще, с ним так нельзя!          А потом вдруг в груди стало действительно пусто. Почему нельзя? Он «дефектный», «бракованный», он всего лишь «сладкая штучка», которую никто и никогда не будет воспринимать всерьез. Кому он нужен? Отец пропал с радаров полгода назад, не пришел даже за остатками своих вещей, сменил номер телефона и даже на работе отпуск взял, чтобы мама не смогла его там найти. А она искала, звонила его коллегам и друзьям, писала, даже съездила к бабушке с дедушкой, но те ее и на порог не пустили, обозвав, кажется, шлёндрой. И все это, потому что Чимин дефектный. Так Юнги говорил. Пак ему, в общем-то, начал верить.          Еще полгода назад он убеждал себя, что это не так, что Мин просто безбашенный и абсолютно бескультурный придурок, которому просто доставляет удовольствие издеваться над теми, кто не может дать сдачи. Чимин, в общем-то мог, даже собирался это сделать, но каждый раз, когда Мин цеплял его где-то в школьном коридоре, из него будто утекали все силы на сопротивление. В голове лишь первые секунды шла борьба, но диалог был очень коротким и все попытки ответить на оскорбления разбивались о глупое «Зачем?»          Чимин на себя злился, не понимая, что значит «зачем»? Но и это тоже длилось недолго. Он ответил себе на этот вопрос. Не за чем. Потому что все, что говорил о нем Юнги было похоже на правду. Он дефектный – действительно, нормальный бы уже давным-давно бы отправил обидчика на больничную койку, Чимин же разглядывал родинку у него на щеке и думал, нарисованная или настоящая? Он бракованный – не должно было существовать мальчишки с запахом и внешностью девчонки. Он никому не нужен, всем неприятен – даже собственная мать начала от него отворачиваться, когда поняла, что любимый муж пропал с концами, она во всем обвинила, конечно же, его. А кого еще? Не себя же, за то, что выбрала инфантильного идиота в партнеры.          Лицо Мина исказилось какой-то гримасой ненависти и неудовлетворенности, он разогнулся, топнул по луже прямо рядом с его лицом и ушел вместе с толпой очарованных омежек. Дуры, которые попадутся на крючок абьюзеру или тирану из-за своей любви к «плохим мальчикам», и проведут свою жизнь в вечных попытках оправдать его агрессию и рукоприкладство – так думал про них Пак, продолжая лежать. Какой уже смысл вставать? Ну, отморозит он себе член или матку, да и черт бы с ними. Ему все равно не повезет использовать что-то из этого. Никто не захочет такого, как он.         Чимин думал, что так он и подохнет – в луже, с рванной рубахой и совершенно несчастный в своем бессилии, но мимо прошел учитель по математике, что сначала ужаснулся, а потом заставил его подняться и отправил домой, сказав, что обязательно будет ждать завтра у себя в кабинете с объяснением того, что он увидел. Что ж, это будет сложно. Во-первых, он под страхом смерти не пожалуется на Юнги, и не потому что он боялся ответа, а потому что не хотел разочароваться в себе еще больше. Ему же не пять, чтобы ябедничать, как будто у него игрушку в песочнице отобрали, он сам должен уметь за себя постоять. А еще нужно будет как-то оправдать то, что он не собирался вставать, хотя находился в сознании и даже не с пробитой головой. Сложно это все. Пак сам себя не понимал, а тут еще кому-то со стороны объяснить надо будет.          Июнь 2026, Сеул.          С пониманием собственного «я» с тех самых пор так и не сложилось. Чимин сидел в душном кабинете и страдальчески глядел на непропорционально огромного альфу на смешно маленьком на его фоне диванчике, что битый час зачитывал записки из своего дневника и в упор не мог придумать, как бы он мог иначе отреагировать в ситуациях, что вызывали в нем агрессию. Это был мужчина сорока пяти лет, бывший военный с махровым посттравматическим стрессовым расстройством, помимо Пака он наблюдался у психиатра и получал медикаментозное лечение, но без психологической помощи все «колеса», как называл их клиент, были абсолютно бесполезны. Чимину его было даже немного жаль, этот человек был действительно болен, а годы военной муштры настолько законсервировали его мозг, что даже ломом эту банку вскрыть, чтобы перетрясти, не получалось.          – Или вот, например, – перелистнув страницу, – В пятницу вечером ко мне в баре подошел какой-то сопляк с серьгой в носу и попытался познакомиться. Первая реакция – шок. Мысли: я подумал, что он совсем берега попутал, потому что в каком месте он разглядел, что меня могут интересовать альфы? Что сделал – да послал его на-… ну, послал в общем и хотел отвесить ему леща отцовского, чтоб дурью не маялся, но посчитал до десяти и, вроде как, успокоился. И я честно не понимаю, а что еще я мог сделать?          Чимину хотелось разбить себе лоб об стол, потому что действительно? А что еще? Строго посмотреть на самоуверенного юнца так, чтобы у него штанишки намокли, и своим поставленным командирским голосом сказать шуровать отсюда? Или улыбнуться и вежливо ответить, что вся эта ситуация не в его вкусе? Зачем? Можно же сразу промеж глаз и проблема решена. Как он вообще дожил до своих… Ах, точно, он же был в армии больше, чем на воле, там подобная модель поведения точно ни у кого вопросов не вызывала. Пак взял в руки свой многострадальный карандаш и перекрутил его между пальцев, ожидая дальнейшего рассказа, но альфа перевернул страницу, кивнул сам себе, а потом закрыл махонький дневник и очень аккуратно положил его в нагрудный карман, машинально приглаживая, чтобы не было складок. Педантично. За это можно зацепиться, пожалуй.          – Что скажете, а, док? – с приподнятой бровью спросил мужчина.        – Вы отлично постарались, очень ответственно подошли к заполнению дневника, хвалю, – если Чимин что и знал про альф за сорок, так это то, что они расплывались из-за парочки добрых слов, – Могу я задать вопрос, связанный с вашей службой?        – Конечно, но вы же знаете, мне не все можно рассказывать.        – Думаю, что в моем вопросе нет ничего такого, – улыбнулся Чимин, – Вы в армии строго следовали уставу?          Чимин вцепился взглядом в альфу, что сразу же машинально подтянулся: выпрямил спину, расправил плечи, сложил руки на коленях. Это была их восьмая встреча, они перепробовали все: спорт для эмоциональной разгрузки, кружок по лепке из глины – ну мало ли, медитацию, осознанное дыхание – все это работало лишь наполовину, потому что альфа научился лишь тормозить себя и не распускать руки, но этого было мало. Найдись раздражитель посильнее какого-то мальчишки из бара, и привычная реакция возьмет свое. Нужно было переписать установку в голове.          – Само собой. Устав – святое писание каждого бойца, ему нужно подчиняться, – тоном, не терпящим возражений.        – Хорошо, я в вас не сомневался, – на всякий случай, – Скажите, тяжело вам далось возвращение на гражданку?       – Ну, не без этого, – честно признался альфа, – Здесь ведь нет никаких инструкций, никто не отдает приказы, как-то самому нужно это все.          Вот оно. Два месяца потребовалось на то, чтобы выйти на нужную дорогу. Некоторые клиенты щелкались, будто орешки, сразу же выворачивая все свои проблемы, а некоторые, как этот мужчина, держали все в себе, приходилось тянуть клешнями, хоть с виду и действительно пытались как-то помочь в поисках корня всех проблем. Чимин улыбнулся и достал чистый лист бумаги, складывая его пополам, как книжечку. Он вооружился ручкой и с надеждой посмотрел на альфу.          – Что, если мы с вами сейчас составим устав с некоторыми истинами и правилами, которые относятся к жизни на гражданке? Это поможет вам адаптироваться и переучить себя?        – Я думаю да, это можно попробовать, уж следовать приказам я научился, – воодушевился мужчина.          Еще час ушел на то, чтобы прописать какие-то совершенно нелепые для обычного человека инструкции в стиле: «В случае, если кто-то усомнился в твоей компетенции, стоит применить технику дыхания по квадрату и вежливо напомнить о своем опыте в данном вопросе». Накидывать подобное можно было бесконечно, но Чимин записал то, что вспомнил из всех проведенных сессий, постарался зафиксировать самые триггерные ситуации и желательные реакции, и отдал листочек мужчине с пометкой, что правила можно дополнять по ходу. Он не был уверен в надежности этого метода, но у них еще две сессии в запасе, можно будет глянуть на результат в перспективе хотя бы двух недель.          Альфа попрощался и даже пожал ему руку. Пак на это ухмыльнулся где-то в глубине души, а вот знал бы он, что Чимин на самом деле омега, он бы так сделал? Что он вообще мог сделать с омегой, что оказала ему помощь? Поцеловать запястье и поклониться? Черт, хотелось бы на это посмотреть, иногда какая-то совершенно сучья часть его личности выбиралась наружу и елейно накидывала ему идей, как можно было бы кошмарить общественность фактом своего существования. Он не успел стереть с лица гаденькое выражение, когда в кабинет без стука вошел Юнги в отвратительном настроении. Пак закатил глаза на свою выученную реакцию тела – он по оттенкам мяты научился различать, как себя чувствовал этот дурацкий альфа. На стол с хлопком приземлился ежедневник в дорогой кожаной обложке, а его обладатель сложил руки на груди и встал прямо напротив.          – Я сделал, проверяй, и я пойду, – и снова этот тон, будто никто слова поперек вставить не имеет право, что ж это такое, его альфам при рождении раздают что ли?        – Нет, – просто ответил Чимин.        – Нет?        – Нет, это не так работает. Во-первых – здравствуй, – совершенно спокойно, – Во-вторых, мы всегда начинаем сессию с общего впечатления о прошедшей неделе, потом обсуждаем какие-то провоцирующие моменты, если таковые были, а потом чему-то учимся и получаем домашнее задание по необходимости. Так что бери дневник, садись на диван и настройся на два часа беседы со мной. Минимум два, Юнги.          Мин с раздражением схватил свои записи и плюхнулся на диван с высоты своего роста. Чимину показалось, что хлипенькие ножки не выдержат и с треском проломятся, роняя тощую бледную – ну, судя по открытым участкам тела – задницу прямо на пол. Ох, как бы Паку хотелось воочию это лицезреть, но мебель оказалась качественной, лишь страдальчески скрипнула, и ему осталось довольствоваться своими фантазиями. Тоже неплохо, впрочем. Он оглядел альфу с ног до головы, подмечая сцепленные челюсти, напряженные скулы, раздувающиеся ноздри и руки, сжатые в кулаки. Чимин, конечно, ожидал, что Юнги откатит в самое начало, но не думал, что на тринадцать лет назад – примерно так альфа реагировал на безразличие Пака в те годы.          – Итак, – Чимин достал свою стопку листов, отведенных специально под Юнги с какими-то заметками с прошлого занятия, – Как прошла твоя неделя?        – Нормально, – сквозь зубы.        – Хорошо, можешь рассказать подробнее?        – Все было просто замечательно, блядь, – гаркнул Мин, – Давай ты просто обвинишь во всем моего отца, поставишь галочку в повестке, и я поеду домой, чтобы пару часов поспать, а?          Огромных усилий стоило удержать себя на месте. Хотелось подойти к этому напыщенному индюку и пару раз настучать ему по башке, чтобы чуть-чуть подправить сползающую корону, потому что, наверное, только царские особы могут себе позволить в подобном тоне приказывать и ожидать полного повиновения. Но бить клиентов было нельзя, даже если очень сильно хотелось, и поэтому Чимин только написал на листе: «непробиваемый долбоеб» и мягко улыбнулся.          – Не выспался? – лаконично спросил он с поддержкой в голосе.        – Очень проницательно, – сарказмом ответил Мин.        – Наверное, работа большим начальником отнимает много времени и сил, я как-то об этом не задумывался, я человек маленький, – задумчиво протянул Чимин, – Ты можешь прилечь. Диван, конечно, маловат, но если скинешь обувь и закинешь ноги на подлокотник, то вполне себе поместишься. У меня и подушечки есть, м?          Юнги очень очевидно замялся. Паку хотелось по-сучьи ухмыльнуться. Ему было интересно, продолжит ли Мин строить из себя раздраженного ублюдка, или пойдет на попятную, запихнув свою гордость и мнимую властность себе в задницу. Чимин такие детские выкрутасы на завтрак ел, еще на первом курсе научился понимать, как сбивать спесь с зазнавшихся придурков, а после наблюдать, что клиент выдаст – выученную реакцию или попытку в осознанность. Чимин поставил на первое и…         – Давай сюда свои подушки, – скуксился Юнги, стягивая свои туфли.          Не прогадал. Мин продолжал вести себя как обиженный на весь мир подросток, даже помощь принимая так, как будто сделал одолжение и в приказном тоне. Чимин не удивился бы, если бы выяснил, что в офисе альфы имеется очередь из тех, кто хочет пересчитать его зубы. Ковыряясь в шкафу в поисках декоративных подушек, он бубнил себе под нос что-то про «несносного мальчишку» и «может чаю еще предложить», при этому забавно хмурясь. Ну, наверное, забавно, потому что Юнги вдруг прыснул и деснево улыбнулся. Пак выпучил глаза и как-то недоуменно уставился на альфу. Невыносимо красивый сукин сын. Где ж их таких делают.          – В чем дело? – поинтересовался Чимин, приподняв одну бровь.        – Ты похож на нахохлившегося цыпленка, – вдруг выдал Юнги.          Чимин почувствовал, как вспыхнули его щеки. Он смущенно прокашлялся и швырнул подушку прямо в самодовольное альфье лицо, заполошно поправляя на себе рубашку и приглаживая и без того выпрямленные сегодня волосы. Ему снова неохотно было заплетаться с утра, он по понедельникам вообще мало что делал с большим и искренним желанием, но вот поколотить Мина ему хотелось прям по-настоящему – редкостное исключение для этого дня недели. Чертов Юнги со своей дурацкой привычкой давать ему прозвища выбивал его из колеи и в пятнадцать лет, и в двадцать восемь. Хоть что-то было стабильным и постоянным. На самом деле, Чимин еще в те года много думал о том, что все похабные «штучка», «сладенький», «фруктик» и «детка», пусть и сказанные с явным сарказмом, в исполнении от Мина были даже приятны. Еще приятнее было на них передернуть в течку. И вот сейчас это «цыпленок»… Пак себя неиронично ненавидел – что тогда, что сейчас.          – Замечательно, только с животными ты меня еще не сравнивал, – буркнул Чимин и уселся на свое место.        – Ну я же не обидно сравнил, – явно расслабившись в лежачем положении, пропел Юнги.        – Конечно, мятлик, – поджал губы Пак, чтобы не засмеяться.        – Эй!       – Ну, давай, еще с лошадью меня сравни.        – А покажешь зубки?        И это определенно пора заканчивать, только пошлых намеков ему еще не хватало. Чимин пытался соблюдать собственные правила, хотел бы придерживаться ролевой модели «психолог-клиент», но все сыпалось, стоило только Юнги открыть рот. Он был чертовски слаб перед этим несносным альфой сколько знал его, только раньше ему не хватало сил, чтобы противостоять буллингу, а теперь – чтобы оставаться безучастным к их общему прошлому на благо терапии. Пак взял в руки красный спинер, который всегда здорово отвлекал его от мыслей, и прокрутил пару раз под столом, чтобы не привлекать нежелательного внимания. Он постарался сконцентрироваться на записях с прошлого сеанса, чтобы не дать своей голове распаковать мысленный поток до невообразимых размеров.          – Так, давай сейчас вместе подышим по выученной технике, – собрался Чимин, – И включимся в диалог.          Юнги неудовлетворенно поджал губы, явно недовольный тем, что на последний выпад он не получил никакого эмоционального отклика, поднял взгляд к потолку и прикрыл глаза. Свои глаза Чимин хотел закатить, но удержался, начиная шумно дышать, подавая пример альфе. Три круга спустя, Пак взял со стола ручку и поставил кончик на лист, готовясь записывать то, что ему будут рассказывать. Мин, казалось, сейчас уснет – только сейчас Чимин обратил внимание на темные круги под глазами, обкусанные губы и мелко подрагивающую венку на виске. Вероятно, он действительно устал, а не строил из себя недовольного ублюдка намеренно.          – Итак, здравствуй, Юнги, как прошла твоя неделя?        – Отвратительно, – сдулся Мин, – Сделка с крупным туристическим комплексом прогорела, потому что некомпетентные… Я могу ругаться матом?        – Вовремя спросил, – прыснул Пак, вспоминая все их диалоги до, – Не приветствую, но если тебе так легче, то пожалуйста.        – Айщ, ладно, некомпетентные подонки из логистики не смогли правильно рассчитать километраж прохождения трансферов от аэропорта к отелю и выставили какую-то совершенно космическую цену, а блядский Чон Чонгук – он мой личный помощник, к слову, не проверил конечный договор. С той стороны тоже идиоты, не разобравшись, устроили какой-то абсолютно неадекватный срач, и мне просто не хватило терпения на все это дерьмо. Я думал, что меня окружают одни тупицы. Что я сделал? Разорвал контракт и устроил Чону психологический триллер длиною в сутки. Потом то же самое со мной проделал отец, потому что мы потеряли какую-то баснословную сумму, по его мнению.          Чимин написал на листочке: «нуждается в комфортном пространстве и положении, чтобы вести продуктивный диалог», а потом снизу подписал «неженка» и пририсовал противный смайлик. Возможно, он слишком привык к дяденьке-военному, которому был явно мал его диванчик, но он смиренно сидел на нем, согнувшись в три погибели, и не возмущался. А еще возможно, что его просто немного раздражал сам Юнги, поэтому хотелось мелко пакостить и придираться – плохой признак для терапии, но очень приятный для него, натерпевшегося в подростковые годы. Пак с интересом подметил для себя, что Мин взял в помощники парня-омегу, что вообще не сходилось в паззл с тем, что Чимин для себя выяснил. Даже если допустить тот факт, что Юнги мог быть к этому более лоялен из-за имеющегося опыта с ним самим, то как к этому отнесся его отец? Это протест? В тридцать лет? Если да, то Паку хотелось умильно поджать губки и наворковать свое «утю-тю-тю, какой смелый малыш». Господи, если он сумеет помочь Мину, не смотря на все дерьмо и паскудство в своей голове, он подаст прошение о присвоении ему высшей категории.         – Позволь уточнить, – воспользовавшись тишиной, вклинился Чимин, – Что означает «психологический триллер».        – Ну, эм… – явно замешкался Мин.       – Юнги, ты можешь говорить в этом кабинете прямо, без приукрашивания реальности и попыток обелить себя, я не буду тебя осуждать. К тому же, я готов выслушать все, что ты хочешь рассказать и, если честно, мне даже интересно, – ласково сказал Чимин с намеком на понимание.       – В общем, я заставил его на калькуляторе пересчитывать все суммы в маршрутных листах, которые были внесены в эксельке. Смысла в этом не было, мне просто захотелось, чтобы он помучился. Потом я при всех коллегах уточнил, действительно ли он получил диплом в сфере администрирования и не пришлось ли ему ради этого стоять на коленях перед пед.составом, – Юнги зажмурился, видимо, пристыженный, – И под конец уточнил, не течка ли у него, раз он такой раздраженный.          Ублюдок – уже почти вырвалось откуда-то из глотки, но Чимин запихал этот порыв обратно, чуть не подавившись. Он как-то автоматически потянулся к своему стакану и сделал пару глотков, что не укрылось от внимания Юнги, но тот лишь с интересом отследил эту реакцию, и Пак готов поклясться, что уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. Может, не нужно было себя притормаживать? Чимин вновь ощутил это зудящее желание почесать кулаки о придурка, но он не для того столько лет психолог, чтобы не уметь применять собственные техники. Успокоиться получилось довольно быстро и незаметно. Пак откинулся на спинку стула и задумчиво накрутил один из своих локонов на палец.          – Спасибо, что честно все рассказал. Ты анализировал все это в своем дневнике? – с интересом спросил он.        – Да, я честно пытался об этом не забывать.        – Хорошо, тогда скажи, пожалуйста, ты бы мог как-то иначе повести себя во всей этой истории с твоим помощником? И, кстати, он не уволился после инцидента?        – Да хер он уволится, там такой упертый характер, если этот малец чего-то хочет, он этого добьется, даже если землю придется жрать. Плюс, мне бы самому не хотелось терять такого специалиста, он очень способный парень. Я даже не знаю, есть ли что-то такое, что он не умеет делать, – переворачивая листы в своем дневнике, сказал Юнги, – Ага, вот. В общем, я все эти случаи объединил в один, потому что они относились к одному человеку и одной ситуации, и пришел к выводу, что мне следовало бы просто вынести ему дисциплинарное предупреждение или снизить премию.          Чимин сам себе кивнул. Юнги прекрасно понимал, что в его руках сосредоточена некая власть, которая может позволить наказывать своих сотрудников без применения психологического прессинга, он уже не подросток, у которого из инструментов только собственный язык и остроумие, но при этом продолжал травить выбранную жертву в угоду личным интересам. Интересно, что не смотря на всю положительную браваду о парнишке, Мин все равно выбрал его – омегу – своей точкой эмоционального слива. Что-то вообще картинка не сходилась, и Паку действительно стало интересно.          – Отлично, ты прав, – все также задумчиво, – Применение фиксированных в коллективном договоре взысканий было бы эффективнее, потому что затюканный сотрудник перестает быть трудоспособным. Замотивированный, пусть и отрицательно, помощник мог бы принести тебе больше выгоды. Есть какая-то причина, по которой ты не воспользовался этим?        – Во-первых, я был очень сильно раздражен всем этим сырбором, возникшем на ровном месте, – явно не договорил «и мне нужно было это выплеснуть» Юнги, – Во-вторых, все эти меры должны быть официально проведены через верхушку предприятия, мне бы пришлось подавать эти служебные записки через директора фирмы, а мне этого не хотелось. И до сих пор не хочется.          Каким же ублюдком был Мин Соджун, если собственный сын, пусть и в роли подчиненного, не хотел с ним взаимодействовать? Или дело все-таки в том, кем был Чонгук.          – Я хочу задать вопрос, но даже не знаю, с какой стороны подступиться, – честно признался Чимин.        – Ну, давай прямо, раз мы тут слушаем и не осуждаем, – обреченно протянул Юнги.        – Ты боишься отца? – в лоб.        – Что? Какого хуя? Нет? – моментально вертикализировался Мин, – Я его не боюсь и никогда не боялся, он не тиран или типа того, не беспокойся, тебе не нужно сообщать об этом в опеку, или куда там обращаются, когда с детьми поступают плохо.        – Тебе тридцать, Юнги, не бойся, злые тетеньки из ПДН тебя не заберут, – все-таки закатил глаза Чимин, – Я уже понял, что тема отца для тебя табуированная, но ее не получится обойти, потому что он еще и твой начальник, поэтому постарайся сейчас собраться и настроиться поговорить об этом.          Паку так хотелось настучать Юнги по лбу, что он даже убрал руки под стол. Вообще, ему это не свойственно, в редких случаях ему хотелось покалечить клиента, чаще он задумывался над тем, чтобы хорошенечко врезать самому себе за выбор такой профессии. Он понимал, что в такие моменты за человека говорили его рефлексы, призванные защитить собственное устоявшееся представление о мире, поэтому не сильно цеплялся за подобные реакции. С Мином все было иначе, впрочем, как и всегда. Его раздражал сам факт существования какого-то дерьма в голове этого альфы, хотелось его вытрясти.          – Мой отец довольно строгих правил человек. Сколько себя помню, он всегда был управленцем, занимал какие-то руководящие посты, когда мне исполнилось шестнадцать, ему предложили должность директора туристической фирмы в Пусане, и мы с семьей переехали. Первые два или три года я вообще его не видел, только на пороге маминой течки, и то, меня всегда отправляли к бабушке или Тэхёну, ты должен помнить его, на пару дней, ничего не объясняя. Только через несколько раз до меня дошло, зачем это было нужно. И ты был прав, он очень консервативен, для него все, что не подчиняется его представлениям о жизни, не имеет право на существование, в принципе. Он был против того, чтобы я нанимал открытого парня-омегу, вещал что-то о репутационных рисках для компании, но я настоял. Это был грандиозный скандал, я думал, что уволюсь к чертовой матери и уеду в Тэгу, поднимать наследный дом деда. Даже посмотрел, как выращивать клубнику, – только сейчас Юнги улыбнулся как-то по-настоящему, – Но отец уступил и позволил мне, с условием, что один промах, и он вышвырнет Чонгука по статье даже без положенных выплат. Поэтому теперь все его ошибки я беру на себя, даже драку записал на свой счет, хотя этот малец ее спровоцировал и ударил первым. Я вообще давно уже кулаками не махал, если вдруг это тебе важно.          Чимин наконец-то сообразил. Ему вообще все, в принципе, стало понятно. Маленький Юнги действительно сильно скучал по отцу, который пропал из его жизни в самый нужный для мальчика момент – пубертат, когда ничего неизвестно ни то, что об окружающем мире, но и даже собственное тело представляется каким-то неизученным и неопознанным существом. Отсюда все это кричащее самовыражение во внешности, хулиганистое поведение и попытки задрать кого-нибудь помельче и послабее, чтобы безопасно компенсировать потребность во внимании. А тут еще и мамина течка, которая представлялась юнцу чем-то отрицательным, потому что его, и без того обделенного, отлучали от семьи, пусть и на несколько дней. Пак бросил взгляд на открытое личное дело Юнги и выцепил оттуда: «не женат, в браке никогда не состоял», и еще раз убедился в своих доводах. Что ж, Чимин действительно был идеальной жертвой в случае альфы, потому что он и сам был психологически уязвлен своим новым телом, к тому же был младше, не вписывался в строгие жизненные рамки, и был омегой, которых Мин явно не сильно жаловал в те года. Возможно, и сейчас тоже. Как бы выяснить его ориентацию? В конечном итоге Чимин стал хорошей проекцией всех проблем Мина. Касаемо Чонгука – он нанял его изначально в качестве протеста, пытаясь отвоевать себе хоть какие-то личные границы, только потом разглядев его профессиональный потенциал. Только вот почему он продолжал отыгрываться на ком-то гендерно-отличном, неужели до сих пор тянул обиду на мать?          – Мне это важно, – с пониманием произнес Чимин, – Я очень рад, что ты умеешь сдерживать себя от применения физического насилия, это хорошая черта, Юнги. Скажи, пожалуйста, Чонгук единственный, на кого ты срываешься в коллективе?        – Да, – как-то медленно протянул Юнги.         – Задумывался, почему именно он? – с надеждой спросил Пак.        – Наверное, он ближе всех ко мне. После того, как Тэхён начал кататься по миру… ты знал, что он успешная модель?        – Что? – выплыл из раздумий Чимин, – Нет, не знал.         – Ты разве не читаешь модные журналы?          Пак приподнял одну бровь и с выражением посмотрел на Юнги. Интересный все-таки он, только Чимин начинал думал, что ему все предельно ясно, как вдруг альфа выбрасывал какую-то совершенно отвратительную сексистскую или не вяжущуюся с остальным хрень. Вот откуда в нем это дерьмо, что омега обязательно должна покупать журнальчики и заглядываться на новые коллекции одежды от модных домов? Тот же консервативный отец привил?          – А должен? – с интересом поинтересовался он, сцепив руки в замок и положив на них голову.        – Ну, ты довольно хорошо одеваешься, поэтому я подумал… Погоди, ты решил, что я спрашиваю это у тебя, потому что ты омега?        – Конечно же нет.          Самой собой, блядь, да. Чимин настолько привык жить в своей парадигме того, что он абсолютно одинок и никому неинтересен, что даже не ожидал услышать такой ненавязчивый комплимент. Он глупо вперился в Юнги взглядом и прокрутил последние пять лет жизни в своей голове, пытаясь выудить хоть одно воспоминание о том, как кто-нибудь обращал на него внимание вне наступившей не в срок течки, и, как ожидалось, ничего не нашел. Беты в их мире встречались нередко, и почти все они были стерильны, не могли продолжить род, поэтому и отношения для них были просто для удовлетворения каки-то потребностей. Чимин бы сказал, что все взаимоотношения между бетами были больше в товарно-рыночном уклоне: «я тебе чистоту в доме, ты мне деньги на пилатес», да и строились они, в основе своей, между мужчиной и женщиной, а Пака подобное не интересовало. Омега с бетой-женщиной – очень странный союз, по его мнению.          – Тебе бы самому к психологу обратиться, – фыркнул Юнги.        – Без сопливых разберусь, куда мне обращаться, – ответил в тон Чимин, – Очень рад за Тэхёна. Возвращаемся. Что там по Чонгуку?        – От сопливого слышу, я тебе хён так-то, – взбрыкнул Мин, но быстро сдулся под недоуменным взглядом Пака, – Чонгук мой единственный друг? Ну, громко сказано, конечно, но он ближе, чем кто-либо. Как-то я не силен во всех этих межличностных отношениях, если честно, поэтому друзей у меня и нет, кроме Кима.        – И поэтому ты выбрал Чонгука как безопасный объект, который позволит контейнировать все твои эмоции, – заключил Пак.        – Грубо, но похоже на правду, да. Черт, я ублюдок, кажется.         Уже легче. Это была не просто детская обида на маму, которая тянулась годами, а защитный механизм. Человек существо пугливое и эгоистичное по своей натуре, в деструкции всегда выберет того, от кого не страшно получить сдачи, или от кого не получишь ее вовсе. Мозг не дурак, намеренно подставлять под опасность не станет, вот и выискивает либо тех, кто слабее, либо тех, кто эмоционально привязан и не сможет ответить в полный рост. Чимин это понимал, сам частенько мог выговорить сестре за какой-то неудобный вопрос, хотя она вообще ни в чем не была виновата. Нужно будет позвонить ей как-нибудь в свободную минутку.         – Ты не ублюдок, Юнги, – ласково улыбнулся Чимин, но где-то внутри него что-то противно добавило: «еще какой», – Срываться на близких ненормально, конечно, но это самый безопасный вариант для сброса эмоций, который ты нашел неосознанно. Теперь, когда ты увидел проблему, что ты можешь с ней сделать с позиции разума?        – Ну, логично, что, если использовать Чонгука нельзя, мне нужно найти какое-нибудь другое место для спуска своей внутренней псины с поводка.        – Верно, но ты как-то сильно критичен к себе, – нахмурился Пак, он планировал спустить Юнги с небес на землю, конечно, но не прям в яму самобичевания, – Отнесись к себе с пониманием. Ты-       – Ты сам назвал меня псиной в прошлый раз, – перебил его Мин.        – И ты прям послушно с этим согласился? Какой хороший мальчик.         Чимин устало уперся лицом в ладошки и протяжно выдохнул, стараясь утихомирить беснующееся внутри нечто. Почему это не работало так в его пятнадцать? Почему в те года он смиренно принимал все, что Мин готов был ему дать, и не мог слова поперек вставить, даже желания к подобному в себе не ощущал, а сейчас так и норовил полезть в конфликт с этим несносным альфой? Он, если честно, пока что не понимал, есть ли вообще польза от этих сессий, потому что плевали они оба, вероятно, на все установленные правила и границы. Их просто не получается удерживать, они трещат по швам от натиска желания ковырнуть друг друга посильнее. Детский сад. Мята неконтролируемо заполнила помещение так, что даже сам Юнги начал дышать через раз. Пак же сдержался от кривляний, даже милый носик не закрыл рукавом кофты, просто позволяя этой дикой свежести пропитать себя насквозь.          – Как ты это делаешь? – сдавленно просипел Мин.        – Делаю что?        – Остаешься таким спокойным, когда феромон буквально затапливает даже меня самого.        – Ты делаешь это специально? – приподнял одну бровь и спросил Чимин.        – Конечно же нет, – уже с раздражением.        – Поэтому я и остаюсь спокойным. Не в моих принципах выказывать недовольство и предъявлять человеку претензию за то, что он не способен исправить в течение пяти минут: внешность, вес, возраст, всплеск феромона. С последним можно поспорить, конечно, все же это та часть организма, которую можно взять под контроль, но иногда она абсолютно автономна, поэтому я принимаю это. Тебе бы тоже следовало бы научиться этому правилу.        – Сука, какой же ты…        – Какой?         Юнги вперился в него взглядом так, будто пытался насквозь прошить. Пак не дрогнул ни одним мускулом на лице и остался совершенно беспристрастен внешне, но внутри у него раздувалось до невообразимых размеров то самое желание стукнуть альфу по макушке чем-нибудь тяжелым. Чимин и сам не понимал толком, зачем он реагирует на провокации и отвечает Мину в тон, это вылетало из него раньше, чем он успевал подумать и отрефлексировать. Совершенно несвойственное ему поведение, он привык быть осторожным в своих словах и действиях. Возможно, в нем говорил какой-то незакрытый гештальт, возможно он почувствовал, что у него появился второй шанс высказать все, что не успел тогда, в школе. Итог один – он выпадал из профессиональных рамок и ставил под угрозу свою репутацию и…         – Невыносимый, но при этом пиздец красивый.          … Плевать на эту репутацию. Юнги сейчас сказал что? Чимин почувствовал, как собственное сердце прыгнуло куда-то в глотку, перекрывая дыхательные пути. Ему сейчас не хватало ни воздуха, ни здравого рассудка, потому что он, блядь, мечтал услышать нечто подобное от Мина на протяжении двух лет, а потом похоронил в себе это, как и все свое прошлое, чтобы не делать себе еще больнее, а этот ублюдок сейчас просто взял и выплюнул это, как будто в этом вообще ничего такого нет? О, твою мать, нет, вот так с ним точно нельзя, он достаточно ночей провел, захлебываясь слезами и соплями, думая о том, как было бы круто, если бы Юнги хоть что-то в нем разглядел, кроме его дефектности. Кстати, о ней.          – Я еще и дефектный, если ты не забыл, – сквозь зубы.        – Это ты все никак забыть не можешь, – встал со своего места Юнги и подошел к его столу, опираясь на него руками, – Все держишься за слова влюбленного подростка с кризисом ориентации. И как ты за столько лет не понял?          В ушах зазвенело. Чимин даже не поднял глаза на нависшего над ним альфу, продолжая буровить взглядом его напряженные ладони на столешнице.          Январь 2014, Пусан.          Большие руки с длинными пальцами на баскетбольном мяче, пружинящем от пола так легко. Казалось, что Юнги его даже не касался, управлял им каким-то волшебством, потому что куда бы он не вел – мяч следовал за ним, как примагниченный. Бросок – точно в корзину, еще три очка в копилку их команды, оглушительные аплодисменты и крики девчонок на первых рядах, чирлидерши с помпонами пустились в командный победный танец. Мин взъерошил обновленные мятные волосы, приподнятые спортивной повязкой, и деснево улыбнулся Тэхёну, что тут же подлетел к нему и заграбастал в объятия. Следом на них навалилась остальная команда.          Они буквально вырвали победу у противником в матче, в котором команды шли нос к носу все отведенное время. Чимин разве что не начал грызть ногти от волнения и восхищения. Последнее, правда, он пытался подавить из всех своих жалких сил, и у него чертовски не получалось. Неделю назад Юнги опрокинул его в сугроб и умыл липким снегом, посчитав, что простого снежка по рыжей макушке было мало. Он так задорно смеялся и забавлялся от своего занятия, был таким краснощеким и живым, что это все было похоже на безобидную игру двух мальчишек. Чимину хотелось улыбнуться в ответ.          – Ух-ты, ты что, не пользуешься макияжем? – спросил он тогда, и Пак растерялся, – Может попробуешь? Глядишь, какой-нибудь альфа и обратит на тебя внимание.          Внутри все тогда рухнуло, Чимин долго плакал ночью, приговаривая, что ему не нужен «какой-нибудь», ему нужен один конкретный, который мог только оскорблять и унижать. И почему он не мог придушить в себе эту симпатию? Это же иррационально. Пак думал, что ему, нравилась только внешность Юнги, потому что человеком он был отвратительным. Было бы куда проще, будь это так, но таким он был только с Чимином, с остальными он вел себя сдержанно, иногда даже доброжелательно и мило, не чурался помочь с домашкой ленивому Тэхёну и никогда не зажимал тетрадки, давал списывать тем, кто просил. Пак пришел к выводу, что это с ним что-то не так, раз все самое отвратительное просыпалось в Мине исключительно рядом с ним.          После той ночи он решил, что больше не посмотрит в сторону альфы, не будет о нем думать, а если уж пропустит хоть одну мысль, то будет себя наказывать дополнительными минутами к утренней пробежке. Он постарается больше не попадаться на глаза Юнги, чтобы не будить в нем то дикое и противное, что спало в обычное время, в отсутствии которого альфа превращался в самого замечательного и привлекательного человека, которого Чимин знал. А потом он обнаружил себя у входа в школьный спортзал, в воскресенье, просто потому что Тэхён всему классу уши прожужжал о предстоящем матче, призывая прийти и поддержать их. Пака, очевидно, не ждали, но он все равно пришел. В мешковатом свитшоте с огромным, глубоким капюшоном, скрывающим его рыжие пряди, в широких брюках, не обтягивающих его подтянутые и стройные бедра, хотел еще солнцезащитные очки нацепить, чтобы скрыть свои ярко-голубые глаза, но посчитал, что это будет слишком заметно, поэтому ограничился лишь темно-карими линзами, которые купил ради интереса несколько дней назад.          Он был рад победе. Еще больше он был рад тому, что Юнги выглядел действительно счастливым и умиротворенным, стоя в кругу своей команды и держа большой серебристый кубок в руках. Чимин улыбнулся и уже собирался уходить, как вдруг Мин глянул прямо на него каким-то абсолютно нечитаемым взглядом. Пак почувствовал, как все тело захлестнула паника, а органы прилипли к позвоночнику в желании поджаться. Черт, ну хотел же не попадаться на глаза. Он проглотил свой страх, почти подавившись его липкостью, и постарался спокойным шагом продвинуться в сторону выхода. Было желание сорваться с места и побежать, но его бы сочли полоумным, да и не хотелось наводить панику, в такой толпе это могло быть смертельно опасно.          Пак вышел из школы и, надеясь перевести дух, зарулил в сторону импровизированной курилки, представляющей из себя коридор между двумя складами с тупиком в конце, где сейчас было пусто – все были или увлечены матчем, или сидели по домам. Учителя в это место принципиально не заходили, делая вид, что его не существует. Вероятно, они просто смирились с тем, что, если школьники хотят курить, они будут это делать, так пусть лучше делают это в строго отведенном месте, чем подвергают опасности непотушенными бычками всю территорию школы. Чимин оперся спиной о стену и прикрыл глаза, облизывая пересохшие от волнения губы. Он подумал о том, что Юнги мог его и не узнать, верно? Сейчас бы его могла не признать родная мама, он никогда так не одевался, отдавая предпочтения вещам по фигуре.          Когда он почти убедил себя в том, что все его переживания были на пустом месте, и он просто параноик, в проулке показался Юнги. Блядь. В узких джинсах с дырками на коленках, огромной черной кофте, больше его размера на три или четыре и все той же спортивной повязке. Ну просто противозаконно быть настолько красивым, сука, Чимин не выдерживал.          – Боже, – схватился за сердце Юнги, – Наша милая омежка курит?        – Нет, – машинально ответил Чимин, – Не курю.        – Вау! – слишком громко удивился Мин, – Ты умеешь разговаривать? Боже, это мой трехочковый тебя от немоты вылечил? А с глазами что? Тебе не идет, фруктик.          Чимин ухмыльнулся и не нашелся, что на это ответить. Он не разговаривал с альфой с того самого мая, когда к нему пришла первая течка. Все издевательства он сносил молча, стараясь даже эмоций никаких не пускать на свое лицо, хотя их было невероятно много внутри. Иногда казалось, что его переломит где-то в районе хребта от их объема. Пак склонил голову, готовясь к новой порции оскорблении, потому что деваться было некуда, единственный выход отсюда был заблокирован Юнги, достающем из кармана… Черт, нет, он не должен смотреть, он сдохнет где-то внутри, если увидит, как эти чертовски длинные пальцы сжимают сигарету, а затем подносят к губам. Нужно опустить глаза. Чимин продолжал как-то завороженно пялиться.          Юнги прикурил от спички, затянулся полной грудью, а затем выдохнул плотное облако дыма в небо, запрокинув голову. Кадык его при этом напрягся и чуть дрогнул. Пак почувствовал, что где-то под ребрами у него что-то сжалось от того, насколько это было эстетически прекрасно. Господи, он уже три месяца убеждал себя, что он не лукист, и каждый раз проигрывал собственному разуму. Невыносимо. Весь этот Мин Юнги какой-то невыносимый. Альфа медленно опустил голову, встречаясь глазами с Чимином, а потом подошел к нему почти вплотную. Паку хотелось завизжать то ли от восторга, то ли от страха.          – Попробуешь? – Юнги затянулся еще раз, будто демонстрируя, а потом повернул к нему сигарету фильтром.          Он проклянет себя чуть позже, ночью, когда останется наедине со своей башкой и этими воспоминаниями. А сейчас Чимин чуть наклонился, обхватил сигарету своими пухлыми губами и втянул дым, что тут же неприятно засаднил глотку, но он сдержал порыв закашляться, смотря Юнги прямо в потемневшие глаза. Господи, это же непрямой поцелуй. Мин вообще понимал, какой ящик Пандоры он сейчас открыл этим своим бездумным поступком? Чимин запомнит это до конца своей жизни. Ему бы хотелось, чтобы это воспоминание было его последними семью минутами.          – Блядь, – ругнулся Юнги, тут же затягиваясь следом.       – Что? – неумело выпуская дым, тихо спросил Пак.        – Невыносимо. Какой же ты невыносимый, блядь, Персик. На будущее – никогда не кури ничего, что предлагает тебе сомнительный альфа. Мало ли, что тебе могут подсунуть.        – Ты подсунул? – совершенно без страха спросил Чимин, ему правда все равно.        – Сука, нет, – распаляясь еще больше, – Но ты и без этого мне отдашься, да? О чем еще может мечтать такая сладкая штучка, как ты? А там ты тоже персиковый? Не для себя, для друга интересуюсь.          Пак дернул уголком губ, пихнул Юнги плечом и, не сказав и слова, вышел из закоулка, поспешно направляясь в сторону выхода из школы. Глаза пекло от непролитых слез, но он скорее удавится в своей комнате, чем позволит себе сейчас позорно разрыдаться. Больше никогда. Ни одной слезинки он не проронит по этому сраному придурку, а если вдруг он снова решит, что Мин ему не безразличен, он напомнит себе про этот унизительный момент в курилке. Последние семь минут, как же.          Июнь 2026, Пусан.          – Ты, – поднимаясь с места, просипел Чимин, – Дай сюда свою повестку.        – Зачем?        – Повестку дай.          Юнги раздраженно залез в карман своих брюк и шлепнул сложенной вдвое бумажкой о стол с такой силой, что верхние листы в стопочках Чимина подпрыгнули и разлетелись. Пак неаккуратно схватил эту несчастную повестку, размашисто поставил галочки на всех предстоящих явках, небрежно расписался под каждой из них, а потом, словив зрительный контакт с Мином, смял листик в кулаке и швырнул альфе прямо в лицо. Юнги машинально зажмурился, а потом очень резко перехватил Пака за запястье и притянул к себе, перегибая того через стол. Чимин успел подумать только о том, что, вероятнее всего, в прошлый раз альфа ему поддался, позволяя себя опрокинуть, потому что сил в нем оказалось немерено. Его почти окунуло в те дни тринадцатилетней давности, когда Мин хватал его за руки, прижимал к стене, давил своей чертовой мятой и высказывал все, что крутилось на поганом языке, совершенно не думая о последствиях. Пак зацепился взглядом за махонькую родинку на щечке. Хотелось ее выгрызть. И поцеловать. Твою мать, ну, они же уже проходили через это, Чимин еле выбрался, зачем еще раз в те же дебри?          – Я, блядь, влюбился в тебя в самый первый день твоей старшей школы. Ты даже представить себе не можешь, в каком ужасе я был, когда понял, что пятнадцать минут из большой перемены я потратил на то, что разглядывал мальчишку и почти не дышал. Тэхён здорово заебал меня в тот день, подкалывая на тему пидорства. Я душил это в себе ровно до того злополучного мая, когда вдруг почувствовал от тебя течный запах персика. Мне нешуточно крышу сорвало, я даже не до конца понял, как остановил тебя тогда у столовой. Очнулся только в тот момент, когда ты посмотрел на меня своими красивыми голубыми глазищами с немым вопросом, на который у меня не было ответа. Клянусь тебе, у меня холодный пот по спине побежал от осознания, куда я вляпался. Думал поддену тебя разок, чтобы оправдать свой порыв, отстану и выброшу из головы. А ты взбрыкнул, назвал меня долбоебом, почти нахер послал, и что-то во мне перемкнуло. Такой живой, настоящий, дерзкий, до безумия красивый с этими еще твоими губами невозможными, как же мне хотелось тебя во всех смыслах этого слова. И в то же время я тебя боялся, как огня, потому что ты не вписывался, я просто не знал, что с тобой таким делать, и продолжал тебя цеплять. Одному богу известно, как мне хотелось твоего внимания, как хотелось просто быть где-то рядом. Отец бы убил меня к чертовой матери, если бы узнал. Он и сейчас шею мне свернет, но мне больше не семнадцать, и я готов признать, что никого, кроме тебя, вот так не любил.          Чимин бегал глазами по лицу Юнги с каким-то немым вопросом и то ли надеждой, то ли желанием послать этого придурка ко всем чертям собачьим. Подумать только, он столько лет мечтал об этих словах, столько слез пролил долгими ночами в осознании, что он омерзителен единственному человеку, понравившемуся ему с первого взгляда, столько боли и ненависти к самому себе пережил за двенадцать лет из-за своей подростковой внушаемости, просто потому что один больной, травмированный ублюдок не смог разобраться в своей замшелой башке. Пак мог всего этого избежать? Он мог быть здоровым, с адекватной самооценкой, уверенным в себе? Мог отметить тринадцатую годовщину отношений с тем самым? Господи, да пошел этот сраный Мин Юнги нахуй.          – Могу, – вместо этого сказал обессиленно Чимин.        – Что?        – Представить, говорю, могу. Я втемяшился в тебя, как глупая букашка в паутину, еще до первой течки, в той же столовой. И два месяца сжирал себя за то, что мне нравятся альфы.        – Персик…          Пак вырвал свою руку из захвата и отвесил Мину звонкую пощечину такой силы, что тот отшатнулся от стола и машинально прижал ладонь к горящей щеке. Юнги поднял на него глаза, в которых плескалось только понимание, ни капли злости или агрессии. Вот же чертов сукин сын, он прекрасно осознавал свою вину, и даже не пытался ее навесить на глупую омежку, что не поняла – дерганье за косички было признаком большой и светлой любви. Больной-больной-больной. Чимин его ненавидит. Всем сердцем. И как же он, сука, сейчас красив с этими своими лисьими виноватыми глазами, смотрящими с какой-то щемящей душу нежностью. Пак мечтал о таком всю свою сознательную жизнь, а сейчас ему хотелось удавиться от противоречивых чувству внутри себя.          – Соблюдай, блядь, правила, – гаркнул он, – Я говорил тебе об этих твоих прозвищах.        – Чимин, пожалуйста, прости, – тихо сказал Юнги, – Я правда ублюдок. Я делал тебе больно, преследуя свои эгоистичные желания, я понимал, что поступаю, как мудак, но правда не мог ничего сделать. Ты прав, я жадный до внимания подонок, я выстилаюсь перед отцом в попытках ему угодить хотя бы один гребанный раз, но ему всегда недостаточно, и я думал, что так и пройдет моя жизнь, пока он не помрет, но спустя столько лет я увидел тебя, и меня снова перемкнуло, я понял, что и кого я потерял за своими бедами с башкой. И я правда захотел починить что-то в себе.        – Вот с последним я тебе помогу, а с остальным – пошел ты нахуй, Мин, – все-таки озвучил Пак мечущуюся в голове мысль, – Не хочу мериться психологическими травмами из детства, но, знаешь, тебя хотя бы не унижал человек, который тебе симпатичен, каждый гребанный день два года подряд. Я верил тебе. Знаешь, почему я тебе не отвечал? Потому что был с тобой согласен, ты подарил мне мысль о том, что я дефектный, и я живу с ней уже тринадцать лет, скрываю свой запах, говорю всем, что я бета, я проживаю чужую жизнь, потому что мою ты мне запоганил, больной травмированный ублюдок. Подумать только, не справился со своим дерьмом и перевесил его на меня. И я же, блядь, даже не усомнился ни на минуту во всем, что вываливалось из твоего рта.          Чимин сел на свое место, достал из кармана электронную сигарету и, откинувшись на спинку стула, тяжело затянулся. На лицо наползла гомерическая ухмылка от забившегося в легкие вкуса, и ему просто до отвращения не хотелось, чтобы Юнги узнал о том, что именно он курит, но плевать. На все уже абсолютно плевать. Но этот сраный альфа продолжал удивлять, он оперся бедрами о стол, поворачиваясь к Чимину спиной, и тоже затянулся какой-то одноразкой, стараясь проглотить весь дым, чтобы не сработал датчик пожарной безопасности. Пак провалился в свои мысли. Он думал, что на самом-то деле, Юнги не изощрялся в своих попытках его достать, он лишь по кругу называл его одними и теми же прозвищами, зажимал по углам школы, никогда не применяя свою силу в полный рост, у Чимина даже синяков никогда не оставалось, да мелко и гаденько посмеивался со своим закадычном дружком каждый раз, когда он проходил мимо них. С высоты возраста и опыта это казалось чем-то несущественным, сейчас бы он просто посмеялся над этим и счел какой-то неуместной шуткой, но тогда, в самый цвет пубертата, это отзывалось смертельной болью где-то под ребрами. Правду говорят, что моральная тяжесть в семнадцать сравнима с переломом бедра, в двадцать восемь же – с мигренью, неприятно, но жить можно.          Из мысленного потока его вырвал запах персика. Черт, до течки же еще около двух недель, она не должна была начаться под подавителями, если этот стресс, устроенный Мином, сбил ему цикл… Чимин собьет об него костяшки на руках, разбивая это невозможно красивое лицо в мясо. Он аккуратно склонил голову к плечу и принюхался, но нет. Ничего, кроме отдушки порошка, кондиционера для стирки и тоненького шлейфа цитрусовых духов он не почувствовал, а значит…          – Какого… – шумно втянул воздух носом Чимин.        – С того самого мая я больше не чувствовал твой запах. Подавители пил? – не поворачиваясь к нему, сказал Юнги, – Храни господь создателя электронок, беру иногда себе персиковые, чтобы побаловаться.        – Баловник хуев, – вообще не подбирая выражений.        – Ой, – повернулся через плечо Мин, – А сам-то далеко ушел? Ментол?          Твою мать, Чимин снова запрокинул голову к потолку и зажмурился, перекатывая мятный вкус на языке. Да, он брал себе этот вкус не «иногда», в девяноста процентах случаев покупал именно такие сигареты, а если их не было, то брал что-нибудь с холодком. Он и курить-то начал в каких-то нелепых попытках забить то самое «скучал», от которого хотелось удавиться, когда Юнги выпустился из школы. Сначала были обычные сигареты с кнопкой, но вкус у них был просто омерзительный, и каждую затяжку его откидывало в тот переулок между школьными складами, поэтому завязал он быстро, а потом один клиент затянулся при нем одноразкой, и у Чимина мурашки по коже прошлись от этого запаха. Синтетический, нисколько не похожий на реальную мяту, но на стертые воспоминания ложилось хорошо.          – Признайся, ты ведь тоже скучал, – прищурившись, сказал Юнги.        – Я тебя сейчас еще раз ударю, – тут же выпалил Чимин, – Привязка к травматическим воспоминаниям, извращенный стокгольмский синдром, не более.        – Врешь.        – Пошел к черту.        – Пойдешь на свидание?          Чимин еле удержался от того, чтобы послать Юнги второй раз и выставить его за дверь, предварительно запихав его повестку ему же в задницу. Он пару раз глубоко вдохнул, оглядывая Мина цепким взглядом: напряженные и ссутуленные плечи, неширокие, но приятно подкаченные, крепкие руки и совсем не узкая талия, не как у него самого, подтянутые бедра, упертые в его стол, даже задница приятная. Пак вернулся к лицу, бегая по нахмуренному лбу, мягким щекам с этой дурацкой родинкой, искусанным губам – нижняя пухлее. Остановился на темных глазах с расширенным зрачком, упертых прямиком в него. Вот же блядь, он видел, что Чимин его оценивает? Да и плевать.         Он, не разрывая зрительного контакта, задумался. Ему чертовых двадцать восемь, все, что у него в жизни есть – небольшая однушка на окраине, банковский счет с какими-то деньгами и, пускай и любимая, но очень нервная работа. Он жил с мыслью, что никогда не узнает, что такое романтика, любовь, поцелуи не с пьяными друзьями-студентами, потому что в его картине мира, никто не хочет парня-омегу. А тут вдруг кто-то изъявил желание? И не просто какой-то ублюдок в баре, что почувствовал от него феромон, а Юнги? Тот самый альфа, о котором Пак когда-то мечтал? Ну, было бы большой глупостью отказаться, даже не попробовав. Нет, он не собирался кидаться в омут с головой и соглашаться на все, что Мин мог предложить, но и посылать его туда, где они никогда не встретятся, потому что на хуй альфа, очевидно, не присядет, ему отчего-то не хотелось. Господи, он не просто дефектный, он больной и помешанный. И все же…         – Не пойду, – уже спокойно сказал Чимин, смотря прямо в карие глаза, – Как относишься к пробежкам?        – Что? Ну, по юности постоянно бегал вечерами, чтобы быть в форме. Да и на баскетболе тоже круги наматывали в качестве разминки, – задумчиво ответил Юнги.        – Предлагаю совместить приятное – ну, надеюсь, что приятное – с полезным. Я хочу вернуть спорт в жизнь, тебе нужно место для выгула своей внутренней псины, нам обоим не помешало бы познакомиться друг с другом заново. Повестку я тебе уже подписал, делать тебе в этом кабинете нечего, но мы могли бы встречаться по утрам понедельника на набережной у Ханган, к примеру. Бегать, беседовать, лечиться, а там, может, и до подросткового свидания у лотков с уличной едой дойдем, кто знает.          Юнги соскочил со стола и развернулся к нему всем корпусом. Последний раз Чимин видел у него такие живые глаза на Кубке школы по баскетболу, когда их команда вырвалась из аутсайда впервые за много лет благодаря капитанству Мина. Пака будто откатило на тринадцать лет назад, когда альфа был беззаботным, диким подростком с постоянным желанием влезть в какую-нибудь задницу без вазелина, и он наконец-то сделал то, о чем мечтал всю старшую школу – улыбнулся в ответ на это ребячество. Внутри у него что-то дрогнуло, как будто наконец-то успешно закрылся какой-то очень запарный квест в любимой игре. Приятное чувство, намного лучше того, что приходилось испытывать ему по понедельникам, если все будет развиваться в таком ключе, возможно, Чимин переживет то, что Юнги его, впрочем, до сих пор чутка подбешивал. Наверное, с желанием придушить партнера можно жить.          – Ты не пожалеешь, Пер-, Чимин!        – Вот сейчас уже почти пожалел, – беззлобно отозвался Пак, – Бога ради, если уж это для тебя так принципиально, придумай какое-нибудь новое прозвище, все эти персики-фруктики навевают не те воспоминания, которые хотелось бы. Но я не думаю, что у тебя что-нибудь получится, кажется, ты примерил на меня всю слащавую дрянь еще в школе.        – Не сомневайся в моей фантазии.        – Да боже упаси. Все, исчезни с глаз моих, у меня сейчас еще один клиент.        – Фу, как грубо, – сморщился Мин, но в глазах все еще блестело что-то озорное.       – Заслужил, – безапелляционно ответил Чимин.        – Справедливо.          Юнги отсалютовал ему и буквально выпорхнул из кабинета. Пак долго смотрел ему в спину, а затем и в закрытую дверь, думая о том, как же сильно на человека влияют внешние обстоятельства – Мин вообще-то спать хотел, когда зашел, и вел себя, как раздраженный кусок дерьма. Люди, в принципе, адаптивные и способные к быстрому переходу от состояния к состоянию, так у всех живых существ, разница лишь в скорости реакции в ответ на раздражитель, но вот только при наличии высшей нервной деятельности можно годами тянуть обиды, копить в себе злость и боль и медленно консервироваться в негативе. Если наступить кошке на хвост в темноте, она запомнит, что человек ей достался дерьмовый, но все равно придет ластиться через какое-то время, особенно, если перед ней извиниться. Чимину в свое время наступили на горло, а теперь пришли с повинной и объяснениями, сможет ли он, подобно кошке, забыть, переступить через это и пойти дальше?          Существует теория о том, что человек застревает в том возрасте, в котором получил глубокую психологическую травму. Порой Пак действительно ощущал себя пятнадцатилетним раздолбаем, которому хотелось только зарубиться в приставку и пожевать чипсов, но при этом, он не бросал работу, не уходил в инфантилизм с головой и не забивал юношеским «авось, прокатит» на все свои обязательства перед этим миром. Значит, все было не так уж и плохо? Если задуматься, он и во взрослом возрасте тоже пару раз слышал от идиотов, что он мерзкий, что природа над ним пошутила, что он не найдет свое место в мире. Чем это отличалось от того, что говорил Юнги? Тем, что «дефектный» ударило как-то больнее. Но это просто сила возраста и восприятия. С учетом открывшись обстоятельств о том, что альфа просто не знал, как иначе… Конечно, Чимину от этого не легче, пожалеть Мина ему не захотелось, его бы самого кто пожалел, но это немного проясняло картину и давало место для маневра: на самом деле, его не считали таким. Это все было ложью и фарсом. Значит этому можно не верить, на себя примерять не обязательно, и уже от этого осознания дышалось действительно легче.          Пак поверил Юнги еще и потому, что всегда был подвержен критике. Это единственное, что оставил ему отец о себе на память. Он воспитал в нем необходимость оглядываться в каждом действии своим извечным: «что скажут люди». Навряд ли отец хотел досадить ему намеренно, он просто пытался сделать из него человека, которому будет легче вписаться в стандарты их злого и консервативного общества, закрученного вокруг порядка, традиций, уважения старших, скромности, приятной внешности и тихого, раболепского голоса. Неудивительно, что нашелся мальчишка поярче и посильнее и смог его задавить своим цветом и неугомонностью. Но Чимин отца не винил, ему и самому спустя годы не сильно нравилось быть шумным, выделяющимся и не вписывающимся, ему наоборот хотелось влезть хоть куда-нибудь, чтобы перестать чувствовать снедающее одиночество.          Пак думал об этом в промежутках, пока его следующий клиент, обычный менеджер среднего звена с нарциссическим расстройством – тоже от психиатра, распалялся о том, что никто его не понимает и не любит. Чимин честно не хотел за него браться, слишком там раздутое самомнение и никакого осознания собственных ошибок, он искренне считал, что избить своего сотрудника степлером – лучшее решение, которое он мог придумать в конфронтации. Но выбирать не приходилось, поэтому он смиренно дослушал весь рассказ, то и дело отвлекаясь на свои внутренние переживания, дал какие-то глупые советы о том, что нужно заняться когнитивной реструктуризацией, заменив утверждение «никто не любит» на «да, сегодня случился конфликт, но это не глобально, такое случается», и выпроводил альфу из кабинета, желая поскорее прибраться и оказаться дома.          Свершилось это, однако, только через два часа, потому что Сеул вечером утопал в пробках по его направлению, автобус тащился непозволительно медленно, и людей в нем было столько, что его возникающее время от времени желание удавиться почти было исполнено аж дважды. Ну просто день подарков какой-то. Чимин скинул на пороге лоферы, включил кондиционер, желая выстудить душную квартиру до состояния морозильника, и доплелся до своей комнаты на едва гнущихся ногах. Как он, оказывается, устал за сегодня. Скинув с себя всю одежду и аккуратно развесив на открытом гардеробе, он вдруг зацепился за свое отражение в зеркале.          Маленькие стопы, изящные и пышные бедра, но не толстые, в меру мягкие, он с силой сжал одну ногу своей небольшой ладонью и не провалился пальцами, а лишь аккуратно утоп – приятно. Тонкая талия, но с четко-выраженными косыми мышцами на животе и прессом, неширокая грудь и чуть острые плечи без явного разворота, как бывало у мужчин. У него не было четкого треугольника, ближе ему были песочные часы, все-таки, благодаря тому, что он омега, но это было красиво. Пак аккуратно пригладил чуть растрепавшиеся волосы и задумчиво накрутил длинный локон на палец, рассматривая свое лицо. Когда вообще он в последний раз он делал себе комплимент, веря этому? А сейчас вот он смотрел на свои большие голубые глаза, на маленький нос, на четкие, графичные скулы, на те самые «целовательные» губы и почему-то верил. Красивый же, правда.         Чимин хмыкнул и оглядел все пространство вокруг себя. Все те же чуть пожелтевшие от времени обои, та же косо закинутая одеялом кровать, те же цветы на подоконнике – ничего не поменялось, но все выглядело как-то уютнее. Он свою квартиру всегда любил, в принципе, а как иначе? Сам накопил, сам нашел, сам сделал простенький ремонт, попробуй тут не полюбить. Но он всегда чувствовал себя здесь тоскливо, потому что никто не ждал его возвращения. Он долго думал над тем, чтобы завести котенка или щеночка, но все никак не решался взять на себя такую ответственность. Это не игрушка и не тамагочи, нельзя будет задерживаться на лишние час-два на работе, или уезжать на все выходные куда-нибудь за город, а у него порой такое случалось. Пак на все эти изменения как-то неопределенно хмыкнул. Неужели хватило парочки добрых слов от Юнги, чтобы восприятие себя и окружающего изменилось? Все эти тринадцать лет он мучился от непринятия только потому, что один несчастный альфа не ответил ему взаимностью? Хотелось бы верить, что нет, иначе он себя уважать перестанет.          Чимин подхватил с тумбочки свой телефон и лениво ввалился в ванную, забрался в душевую кабину и, не закрывая дверей, плюхнулся на прорезиненный коврик, скрестив ноги по-турецки и откинувшись на стенку. Еле теплая вода из душевой лейки стекала по его бедру, немного остужая после жаркого и душного дня, а сам он залип в нелепые короткие видео, чем обычно пользовался, чтобы немного разжижить кипящие после работы мозги. Ему, как психологу, приходилось служить контейнером и медиатором для чужих эмоций и мыслей, и это было, как минимум, непросто. Бывали дни, когда он приходил домой воодушевленный после оказанной помощи, а бывали, как сегодня, когда сил у него оставалось ровно на то, чтобы доползти до душа, а потом до кровати.          Телефон звякнул и завибрировал в руках, сверху всплыло диалоговое окно с сообщением из новостного канала, Чимин привычно смахнул его, а затем завис над экраном, буровя взглядом какую-то нейросетевую глупую картинку, задумываясь о том, стоит ли поддаваться своему порыву. Долго думать не пришлось, усталость и нелепый трепет в груди все решили за него раньше, чем он успел рационально рассудить, стоит ли игра свеч. Он ткнул на чат с контактом, который еще на работе подписал как «Хочет, чтобы называл его хёном», а потом перешел в профиль. Черно-белая профессиональная фотография в профиль, кудрявые длинные волосы, белая рубашка с треугольным воротничком, металлическая серьга в ухе и смайлик с неопределенной эмоцией в статусе. Чимин был чертовски рад, что запретил себе искать Юнги в сетях до сегодняшнего дня, иначе он бы не вылез из его профиля даже под страхом смерти. Красивый сукин сын, которого явно любит камера. Он вернулся обратно в чат и чуть не захлебнулся от того, что значок пользователя сменился на «онлайн».          еrror.peach       У большого начальника есть время сидеть в интернетах?   

minsuga

А пооригинальнее ник нельзя было придумать? 

 

Есть пара вопросов к твоей самооценке. 

 

 Я уже отработал, еду домой. 

 

      error.peach       Блять, не пиши, пока ты за рулем, придурок          Попрошу, все вопросы к спонсору моих загонов          Кстати, о нике, почему Суга? Шуга?   

minsuga

У меня голосовой набор. Не разъебусь, не бойся. Я ради понедельников

теперь готов застраховать свою жизнь. 

 

Шуга. Моя кличка в баскетбольной команде. Хер пойми, почему. 

 

      error.peach       Потому что такой же белый         Сообщение удалено.

minsuga

О, нет, хер ты теперь отделаешься, я успел увидеть. 

 

Сладенький, значит. Еще что скажешь?

 

      error.peach       Спокойной ночи.   

minsuga

Паршивец. 

 

      Чимин закрыл чат, заблокировал телефон и отложил его на стиралку, щеки его вспыхнули моментально, поэтому он одной кнопкой переключил поток с лейки на тропический душ и устало склонил голову, чтобы тяжелые и прохладные капли бились о его затылок. Хотелось бы, чтобы ему в башке дыру пробило, конечно, за подобные выкиды, но пришлось бы очень долго сидеть, а потом очень много платить по счетам. Пожалуй, его зарплаты психолога на подобную роскошную смерть не хватит. Он поджал губы и уперся взглядом в свои ладони, рассматривая каждый ноготок, вычищая оттуда несуществующую грязь. Какого хрена? Это сейчас был флирт? С Юнги, который жизнь ему поломал, и которому он сегодня отвесил пощечину?          Пак просто поразительный долбоеб. Дефектный. Но это было, как минимум, весело.