Цена чести

London Grammar — Truth Is A Beautiful Thing

Ночь рвалась в иллюминатор солёными брызгами и раскатами грома. Корабль кидало, как щепку, и это была та причина, по которой принц Зуко не мог сомкнуть век. По крайней мере, в этом он себя убеждал. И дело было вовсе не в усталости от ежедневных и безрезультатных поисков мифического Аватара. И не в страшной тоске по дому. И не в дворце огня, стоявшем перед глазами: видит, а войти не может. И вовсе не потому что так страшно скучалось по всему, что принц Зуко знал и любил. Не то, что бы во дворце у него было много друзей или любимых. Нет. Дорогих людей у него не так уж много и можно пересчитать по пальцам одной руки. Один из них дядя Айро — отправился в изгнание с ним. Остальные немногие — остались дома, и теперь их разделял океан. Принц Зуко тосковал, хоть и не признавал этого. От мудрых глаз повидавшего жизнь дяди это не утаилось. Бывший полководец всеми силами пытался помочь племяннику не впадать в уныние и разбавлял их странствия вечерами на палубе под звездами, байками и старыми военными песнями за стаканчиком пламени дракона — травяного ликера, который так любил дядя, и который уже изредка позволял Зуко пригубить. В тот вечер, ещё до того, как небо над кораблем разверзлось, а было ясным и звездным, а над головами светила круглая луна, Айро в очередной раз заметил, как племянника что-то гнетет. Может, поэтому ему и сегодня всучили стакан пламени в руки. Зуко напиток приходился не по вкусу, но он мужчина, и тем более принц, поэтому выпивал он его старательно непоколебимо. В руки дяди попала старая бива*, и он завел песню из народных сказаний, о которых Зуко ничего не было известно: «Солнцем звали парнишку лихого, А Луной деву ту нарекли. И ни дня не бывало такого, Чтоб на час хоть расстались они. Чернокнижник, влюблённый в Луну, не вынес их счастья: Молодых он отправил на небо И навечно в небесных светил, Друг за другом чтоб двигались следом, Он влюблённых тогда превратил…». Солдаты, которые по-хорошему благоговели перед генералом Айро и не особо-то жаловали юного капитана корабля Зуко, прониклись. Кто-то из совсем молодых матросов спросил: «А про что это?», и принц даже облегченно выдохнул — ему не придется выказывать любопытства или выставлять себя невеждой. — Что? — Дядя уже слегка захмелел, — Вы не слышали сказ про Луну и Солнце? — Нет, генерал! Окажите честь и поведайте историю! И хотя, такие увеселительные вечера проводились Айро только ради племянника, обычным солдатам они нужны были больше. Зуко всецело был поглощен поисками треклятого Аватара, и ему было не до песен и плясок. Печаль заполняла сердце лишь изредка… — Жили-были девушка Тайян и юноша Юэлян. Они любили друг друга, но родители Тайян просватали её за могущественного колдуна Ла-я. Юэлян был беден и не мог соперничать с богатым женихом. Началось. Зуко уже закатил глаза. Он не особый любитель слащавых сказочек. — В отчаянии влюблённые пришли к чёрному камню у пруда и попросили у него помощи. Камень ожил и в назначенный день унёс их в небо, превратив в пару лебедей. Но колдун не смирился — он разлучил их, поселив на разных звёздах. Тайян страдала от холода на своей холодной звезде и попросилась на горячую звезду к Юэляну. Колдун согласился, но переселил Юэляна на холодную. Тогда колдун сделал так, что горячее Солнце стало появляться только днём, а холодная Луна — только ночью. С тех пор и до наших дней Тайян-Солнце люди видят в небе днём, а Юэляна-Месяц — ночью. Финал этой легенды особенно пронзительный: каждую ночь Луна ждёт любимую, каждое утро Солнце ищет его — и так бесконечно. Но никогда больше этим бедным влюблённым не суждено быть вместе. — Как это печально! — Совсем молодой матрос всхлипнул и даже прослезился, но на деле перебрал с выпивкой. А Айро продолжил песню, перебирая струнами бива: «Так Луна с Солнцем ходят по кругу, Одиночество душу гнетёт; Они в горькой тоске друг по другу, Но орбита сойтись не даёт». Зуко сделал ещё один глоток Пламени Дракона — обжигающий и горький. Он поморщился, но не подал вида. Айро тем временем закончил песню, поставил биву на палубу и потянулся за своим стаканом. Солдаты постепенно разбредались — кто спать, кто в караул. Молодой матрос, всхлипывающий над сказкой, уже клевал носом, прислонившись к мачте. — Ты хмурый сегодня, племянник, — сказал Айро, не глядя на Зуко. — Хмурее обычного. — Шторм надвигается, — коротко ответил Зуко. — Ты уже неплохо разбираешься в корабельстве. Но что-то мне подсказывает, что дело не в шторме. Я же вижу: ты скучаешь по дому. И это нормально, мой мальчик. — Я не скучаю, — буркнул Зуко, отворачиваясь к борту. Айро сделал глоток, помолчал. — Знаешь, что я делал на войне, когда скучал по тем, кто остался далеко? — спросил он. — Пил? — Зуко покосился на дядин стакан. — Писал, — усмехнулся Айро. — Письма. И становилось немножечко легче. Помнишь, я часто их присылал тебе? Зуко сжал свой стакан сильнее. — Мне некому писать. Но Айро лишь со старческой мудростью ухмыльнулся и посмотрел на звёзды. — Может, ты просто боишься, что ответа не будет? Зуко промолчал. Айро допил ликёр и поднялся. Разговор исчерпал себя. — Шторм, говоришь? Пожалуй, стоит проверить, надёжно ли закреплены паруса. Отправляйся спать, племянник. Ты устал. Зуко так и поступил, но глаз сомкнуть так и не удалось. Где-то над мачтами грохотала гроза. Ночь стала чёрной, как, думал Зуко, его будущее. Не выдержав, он всё-таки полез в сундук за чернильницей и бумагой, не тронутой сыростью. Он зажег свечу и взял кисть в руку, и то показалось тяжелее меча. Уставился на лист, будто буквы от этого появились бы сами собой. Он сидел над листом уже полчаса, сжимая кисть так, что костяшки побелели. Думая о людях, оставшихся во дворце, он погорячился насчет количества и пересчета по пальцам одной руки. Написать он мог лишь одному человеку. «Ка Рин» — вывел он, и корабль накренило так, будто само море удивилось. Он смотрел на это имя — пять букв, которые встали на бумагу криво, словно даже они стеснялись того, что он делал. «Ка Рин». Дальше слова застряли в горле. Или в пальцах. Кисть замерла. Где-то за бортом грохнуло так, что задрожали стёкла в иллюминаторе. Зуко вздрогнул, но руку не убрал. Он вывел: «Я…» Всё. Замер. Зуко никогда не был хорош в словах. Он умел драться, гореть, проигрывать. А писать — нет. «Я скучаю» — слишком. — Что я делаю…? — сказал он в тишину. — Она там. Во дворце. У неё своя жизнь. А я… я изгой. Корабль качнуло. Пламя свечи метнулось, отбрасывая тени по стенам. — Тогда почему… почему я всё ещё хочу знать, помнит ли она моё имя? Нет. Его гордость превыше этого постыдного признания. Это всего лишь минута слабости и не более. Усталость от бесконечных поисков. Зуко не выкажет подобных вольностей. Потушил свечу, сложил лист вчетверо, спрятал под подушку. Зуко лёг на спину, глядя в потолок. Письмо не уйдёт утром. Возможно, не уйдёт никогда. Письмо под подушкой грело, как живое пламя, и стоило принцу закрыть глаза, как перед ними вырисовывалось лицо. Не то, каким он видел его в последний раз — испуганное, застывшее в толпе, когда он, принц с ожогом, уходил на корабль, прочь от всего, что знал. А то, первое — детское, которое он помнил хорошо. Она появилась при дворе, когда они оба были ещё слишком малы, чтобы понимать, зачем их вообще сводят вместе. Официальное представление, поклоны, скучные лица взрослых. Но запомнил, как она, маленькая, светловолосая, смотрела на него жёлтыми глазами и тихо сказала: «Я — Рин». Он тогда ничего не ответил. Просто кивнул. Он помнил этот день смутно, но одно запомнилось намертво: девочка с каштановыми волосами и с глазами цвета бледного янтаря. Только потом он узнал, почему её поселили при дворце. Почему дедушка Азулон самолично решил её судьбу. Почему её имя теперь навсегда связано с его. Это было не потому, что она была красивой, умной или благородной. Хотя всё это в ней и было. А потому, что она была оружием. Самым страшным, какое только видел мир за сотни лет. И единственным, что могло бы почти сравняться с силой Аватара. Если тот, конечно, когда-нибудь вернется. Зуко был достаточно смышленым ребенком, чтобы мочь вникнуть в разговоры слуг или старших. Чтобы улавливать каждое слово старейшин. Всё его детство по дворцу ходили слухи про ту ночь, когда родилась Ка Рин. В ту ночь небо разделилось надвое: — свет и тьма, солнце и луна встретились, чтобы отметить её приход. Говорили, что повитухи в ужасе крестились, когда из пелёнок вырвалось белое пламя, оплавившее колыбель. Говорили, что дедушка Азулон самолично пришёл взглянуть на дитя, чтобы убедиться в том, что знамения были верны. До той ночи их было несколько. Сначала небо над столицей окрасилось в багровый цвет посреди ясного дня, будто вдруг наступил закат и так и простоял до самой ночи. Потом проснулся вулкан Морос — древний гигант, спавший тысячу лет. Он извергался семь дней и семь ночей, засыпая пеплом восточное побережье. А за неделю до родов с моря пришло наводнение. Стена воды хлынула на портовые кварталы, будто сам океан всколыхнулся от нетерпения. Старейшины уже тогда забили в колокол, предвещая дурное событие. Зуко не знал, что из этого правда, а что — выдумки перепуганных слуг. Но он знал одно: когда ему было пять лет, к нему подвели незнакомую девочку со светлыми волосами и сказали: «Она будет твоей женой». Она посмотрела на него жёлтыми глазами и не улыбнулась. А он не знал, что сказать. Спустя годы при дворе, он понял, насколько они были схожи. Особенно после утраты матери. Ка Рин в каком-то смысле тоже потеряла близких, хоть они и были рядом. Когда маленькой княжне было восемь, она случайно опалила младшую сестру, не совладав с огромной силой. Немудрено, что после такого собственные родители сторонились её, а сама девочка будто заперлась в комнате внутри самой себя. Зуко никогда не мог войти в ту комнату. И у него была такая же. Изгнанный принц открыл глаза. В каюте было темно. Шторм стихал — или просто казалось, потому что мысли заглушали гром. — Я помню, — прошептал он в потолок. — Я всё помню. Имя на письме под подушкой теперь жгло сильнее, будто напоминая жар её случайного касания. Он помнил её руки. Тонкие, бледные, с длинными пальцами — такие хрупкие для силы, способной испепелить камень. Волны продолжали качать судно, точно мать качает колыбель. А в ушах все ещё звучали отрывки песни, что пел бывший генерал: «Так Луна с Солнцем ходят по кругу, Одиночество душу гнетёт; Они в горькой тоске друг по другу, Но орбита сойтись не даёт». А за тысячу миль от него, во дворце Нации Огня, княжна Ка Рин стояла у окна своих покоев и смотрела на море. Туда, где за горизонтом исчезал её нареченный принц. Она знала, что Зуко где-то там, на корабле. В погоне за Аватаром или за призраком собственной чести. Но она не знала, что этой ночью кто-то наконец написал ей письмо. Ведь она давно перестала ждать.