Цена чести

На корабле утро встречали иначе, чем во дворце. Принц Огня Зуко почти к этому привык. Или говорил себе, что привык. Утро на корабле начиналась не звоном колоколов и шёпотом слуг, как во дворце, а солёным ветром из открытых иллюминаторов, скрипом парусины и командным голосом, который разносился по палубе ещё затемно. Зуко проснулся ещё до рассвета, как всегда. Потолок каюты — низкий, деревянный, с трещиной от старого шторма. Он смотрел на неё уже несколько минут, прежде чем вспомнить, где находится. На корабле. Которой год в изгнании… Каждое утро напоминало кошмар, от которого просыпаешься. Но всё вдруг становилось ещё хуже, когда Зуко вспоминал, что это все не сон, и что его кошмар продолжается. Они высадились в маленькой рыбацкой деревушка на южном побережье — по слухам, здесь видели старого мага воды, который мог знать что-то об Аватаре. Зуко шёл по мокрому песку впереди отряда, сжимая в кулаке новую порцию надежды. Которая, как всегда, рассыпалась горсткой песка. Старик не знал ничего. Или знал, но не сказал. Они торчали в деревне два дня, допрашивали рыбаков, облазили все хижины — но безрезультатно. На обратном пути к кораблю Зуко молчал. Смотрел под ноги и переставлял их механически, чтобы не показать, как сильно его тянет завыть от бессилия. За обедом он даже не притронулся к еде. — Не голоден, — бросил дяде, хотя живот сводило от пустоты. — Ты всегда так говоришь, когда злишься, — мягко заметил Айро, который всегда видел чуть больше, чем его непутевый племянник. Он не отрывался от своей похлёбки. — Да злюсь! Очередная зацепка, приведшая в никуда! — Ты злишься вовсе не из-за этого, племянник. Злишься ты в основном на себя. И напрасно. — Не напрасно, — Зуко отодвинул тарелку. — Я гоняюсь за призраком третий год! А он — если он вообще существует — сидит где-то и смеётся! — Или не сидит, а тоже ищет свой путь. И может быть, ваши пути однажды пересекутся. — Ты оправдываешь Аватара?! — Новая вспышка злости, которую дядя не заслужил, но такова природа Зуко — злость и ярость. Ярость и злость. — Я не оправдываю. Я просто говорю, что злость не приближает цель. Только отдаляет тебя от неё. Чем отчаяннее ты пытаешься что-то схватить, тем быстрее оно ускользает из твоих рук. Зуко резко поднялся из-за стола. — Тогда что приблизит меня к цели, дядя? Скажи мне! Сидение в этой каюте? Чай с пирожными? Песни до утра?! — голос сорвался на более высокие ноты, мальчишеские. Айро посмотрел на него долгим взглядом — тем самым, от которого Зуко всегда становилось не по себе, будто дядя читает его мысли и даже которые он думать запрещает. — Иногда, чтобы найти силы на достижение цели, нужно оглянуться на то, что ты оставил позади. Дом. Людей. Тех, кого ты сделал счастливым или наоборот — тех, кто делал счастливым тебя. Ради этого и стоит двигаться вперед. Зуко отвернулся. — Я никого там не делал счастливым. — Ты уверен? Зуко поджал губы и отвел взгляд — совсем не по-мужски. Но этого он пока не умеет. Не умеет встречаться лицом к лицу с тем, что сидит занозой внутри. — Она была счастлива без меня, — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Айро не спросил, кто «она», но и так все понял. Он поднял свою кружку, сделал глоток и сказал: — Оставшиеся всегда верят, что уехавшие счастливы. А те, кто уехал, верят, что оставшиеся счастливы. Но правда в том, что счастливым в данный момент может быть никто из них. Он замолчал. И добавил почти небрежно, словно между делом: — Ты бы, всё-таки, написал ей письмо. Не стоит забывать о старых друзьях. Зуко горько усмехнулся. — Мы никогда не были друзьями. Ты разве не помнишь, что мы терпеть друг друга не могли? И даже если я и напишу, то зачем? Чтобы она его сожгла? Или даже не открыла? Айро поставил кружку, сложил руки на столе. — А ты узнаешь, если не попробуешь? Зуко молчал, разглядывая свои руки. — Я не умею писать такие письма. — Никто не умеет, пока не начнёт. — А если она не ответит? — Зуко поднял взгляд. В голосе проскользнуло что-то мальчишеское, почти жалкое. — Или, наоборот, напишет, что я — больше никто? Айро помолчал. — Тогда ты будешь знать это наверняка. И перестанешь мучить себя тем, чего не знаешь. Иногда правда лечит, даже если она горькая. Но запомни, племянник, ты не никто. Ты всё ещё принц Огня Зуко. Юноша опустил голову. Долго сидел так, сцепив пальцы в замок, думал. — Я пойду, — заключил он и вышел из каюты. Айро не стал его останавливать. Когда шаги племянника стихли, он потянулся за своей кружкой. — Напишет, — тихо сказал Айро пустой каюте. — Куда он денется. Зуко вышел на палубу. Ветер уже не был таким солёным и резким, как поутру. Корабль покачивало на спокойных волнах, где-то внизу переругивались матросы. Обычный вечер. Обычная тоска. Он опёрся о поручни и посмотрел на воду. Тёмную, почти чёрную. Она напоминала зеркало. В темных водах на вместо собственного лица со шрамом, он вдруг разглядел другое. Каштановые волосы. Жёлтые глаза. Руки, вечно спрятанные в карманы или в длинные рукава платья. Мысли чайками уносятся в тот самый день их знакомства. Зуко был мал, но именно тогда впервые познал смущение. В полной мере. Он смутно помнил все, кроме этого чувства — что расплылось алым пятном в груди. Семья Ка Рин пребывала во дворец, их встречали с поистине королевским размахом. Её отца назначали хозяином дома лордов, то есть, премьер-министром, что сделало его семейство практически королевской четой. Все важные лица, включая принца Зуко и принцессу Азулу должны были присутствовать при этом событии. Их вырядили понаряднее, мама крепко сжимала руку сына, который не шибко-то хотел присутствовать. Он желал остаться в своей комнате и продолжить играть с новыми солдатиками, которые дядя Айро прислал из королевства земли. Но когда началась торжественная процессия, по ступеням дворца вспыхнули факелы, а все вокруг замолчали, в неясном трепете и ожидания, Зуко забыл про игрушки. Он увидел две фигуры: мужчину и женщину, такую же красивую, как его собственная мама. А за пышной юбкой той женщины от сотен глаз пряталась девочка. Зуко мог разглядеть её получше, когда чета приблизилась к королевской семье для приветствия и поклона. Девочка косилась на него исподлобья. — Подари цветок нашей гостьей, Зуко. — Мама мягко прошептала, напоминая о белом пионе, который был предусмотрительно всучен малышу, чтобы тот затем исполнил такой красивый жест. Принц замешкался, и к лицу хлынул жар, наверное, потому что все вокруг смотрели. Он всегда смущался, когда вокруг было много народу. Зуко робко шагнул вперед и протянул ей белый цветок. Она не взяла сразу. Смотрела на него, как на змею. А когда взяла, почти неслышно сказала: — Спасибо. Их объявили нареченными. Странное откровение для совсем маленьких детей. В обычаях Нации Огня «наречёнными» становились после официального обряда, который не могла расторгнуть ни одна из сторон без согласия старейшин. Помолвку скрепляли не бумагами и не клятвами, а тенью — в день зимнего солнцестояния старейшина соединял силуэты детей так, чтобы их тени падали на один камень. Считалось, что если тени лягут ровно — союз будет крепок, если нет — распадётся ещё до свадьбы. Тени Зуко и Ка Рин легли безупречно. Старейшины переглянулись, но ничего не сказали. А родители вздохнули с облегчением. Никто не знал, что камень тот был треснут с самой древности, просто трещину присыпали пеплом. Никто не знал, что тени солгут, если очень захотеть. Обычай был старым, суровым, но его чтили: считалось, что чем раньше дети узнают о своей судьбе, тем легче смирятся. Зуко не смирился. Ка Рин — тоже. Как они должны были себя вести? Зуко тогда показалось это чем-то страшным. В его дворец привели девочку и сказали, что она будет его женой. Кто-то уже все за него решил. Разве так можно?! Гостья, тихо представившаяся «Рин», вдруг стала нежеланной. Зуко был не рад её появлению особенно после того, как Азула гадко хихикая прошептала ему в ухо: «тили-тили-тесто жених и невеста» прямо на церемонии. Так, чтобы никто кроме него не слышал. Мальчик тогда покрылся багрянцем, как пламя. Он смотрел то на ступени бесконечной лестницы, то на праздничный кортеж, но только не на девочку. А она просто стояла рядом и молчала. Потом церемония закончилась. Их подвели друг к другу, взрослые что-то говорили, улыбались. Зуко не слушал. Он хотел уйти. В комнату к своим солдатикам. Девочка держала в руках белый пион. Смотрела на него, потом на Зуко. — Держи, — сказала она и протянула цветок обратно. Зуко опешил. — Но это тебе, — буркнул он. — Не хочу, — ответила она. И разжала пальцы. Цветок упал на пол. Взрослые засуетились, кто-то поднял пион, кто-то засмеялся, чтобы сгладить неловкость. А Зуко стоял и чувствовал, как к лицу приливает жар. Ему было обидно. Мама взяла его за руку и увела. — Ничего страшного, — сказала она. — Вы ещё маленькие. Зуко молчал. И всю дорогу до своей комнаты думал об одной и той же девочке с каштановыми волосами и жёлтыми глазами. Которая не захотела его брать его цветок. С тех самых пор Рин постоянно была в его поле зрения. Они пересекались так часто, что её присутствие стало уже чем-то само собой разумеющимся и естественным, как присутствие Азулы, или слуг. Они вместе посещали занятия с учителями, иногда даже обедали и ужинали, иногда гуляли. Но почему-то то алое пятно стеснения и смущения продолжало растекаться в нем всякий раз, когда они оказывались рядом. И чем старше становились, тем сильнее это стеснение крепчало. Порой бывало они сталкивались в коридоре, и Зуко отворачивался, проходил мимо, бормоча «прости… ох, то есть, посторонись», а сердце колотилось, как сумасшедшее. А за минуту до этого искал её глазами в зале. Азула часто дразнила их. И всякий раз, когда щеки у Зуко вспыхивали, он твердо заявлял: «Мне эта девчонка совершенно не нравится!». Скрещивал руки на груди. Но он злился не на неё, а на то, что Азула права — ему не всё равно. Ка Рин поджимала губы, сжимала кулаки и тоже выдала: «Мне всё равно на него. Он скучный!».       Чтобы Азула хоть немного успокоилась, Зуко избрал хитрую тактику — задирать княжну, чтобы никто наверняка не подумал, что мальчик к ней не ровно дышит. Его выходки в основном были безобидными и редко он переходил черту, но лучше от этого не было никому. В шесть Зуко подходил к ней с видом, будто она была самой противной вещью во дворце. Он мог дёрнуть её за косу, когда никто не видел, и тут же отбежать. Бросал чертополох в её одежду втихую, пока она не смотрит. Обстреливал из рогатки шипящими камушками из-за угла. А однажды, когда она проходила мимо, он вытянул ногу, чтобы она споткнулась. Она не упала. Но посмотрела на него так, что ему стало стыдно. Ка Рин не взрывалась как с другими детьми, а сжимала губы и уходила. Может, это было потому что он — принц? И ему бы она не посмела ничего сказать. Так Зуко думал. Но тогда он остался стоять, чувствуя себя дураком. Потому что знал: она не заслужила его выходок. Но если он будет к ней добр — Азула сразу заметит и будет дразнить ещё больше. А хуже всего было то, что ему на самом деле хотелось не дёргать её за косу, а просто стоять рядом. Смотреть, как светлые волосы блестят на солнце. И чтобы она не уходила. Но в шесть лет у него не было смелости этого сказать. Впрочем, как и в шестнадцать. Почти семнадцать! Маленькая Ка Рин пробуждала в нем любопытство: она была живой, активной, бесстрашной… и опасной. Она не очень-то ловко обращалась со стихией огня, которой их всех обучали вместе. Всё потому что её пламя всегда полыхало ярче, чем у остальных. Зуко уже тогда знал и не без вздоха сожаления подмечал — она сильнее его или Азулы. И их вместевзятых. Юный принц часто думал: «и почему я не могу перестать на неё смотреть?» и «обидно, что Азула это замечает». В восемь они поспорили чей огонь сильнее. Он зажёг обычное пламя, она — белую искру, от которой расплавился каменный пол. Все напугались, но особенно Рин — она испугалась собственной силы, заплакала. А Зуко не убежал. Просто стоял и смотрел на неё с открытым ртом, а потом выдал: «…это было круто». Это было первое хорошее, что он сказал за все годы из знакомства. Но чаще всего это были гадкие вещи. «Княжна опять спалила шторы? Держите её подальше от моих покоев». Поджоги там, где была Ка Рин — было уже делом обычным. То были «побочные эффекты Абсолютного Огня». Однажды на его глазах Рин случайно обожгла руку служанке. Почти желтые глаза превратились в две огромных луны, а на лице застала полная растерянность. Зуко не растерялся, тогда впервые схватил её за запястья, завопил: «Прекрати!». Он испугался не огня, а того, что испугалась она. Такие вспышки случались часто. Как-то Азула толкнула Рин в грязь. И Зуко видел, как вспыхнул гнев на бледном лице Рин, как глаза её засияли злым блеском. Она смогла сдержать огонь, чтобы не убить принцессу. Но Зуко на всякий случай кинулся к ней, чтобы предотвратить страшное. Он помог ей встать и вытер грязь с её лица своим рукавом. Азула не понимала всей серьезности ситуации, она нашла в этом предмет для очередной насмешки: «Фу, какая нежность!». Они оба начали орать, что ненавидят друг друга — но он тогда так и не убрал руку. Потом случилась трагедия с младшей сестренкой Рин. И всё будто изменилось. Зуко слышал шепотки, которые всегда оставались у княжны за спиной. «Она чудовище!». «Монстр!». «Обожгла собственную сестру, разве так можно?». Принц узнал вести не сразу: Рин не было на занятиях и за общим приемом пищи три дня. Тогда он сам, набравшись смелости, пошел к её покоям, ведь любопытство пересилило. Принца встретила гувернантка, поведав о том, какое несчастье стряслось с семьей Рин. Зуко тогда не понял, почему ему стало так больно. Он стоял у двери, слушал, как гувернантка шепчет о несчастье, и не мог вымолвить ни слова. Внутри что-то сжалось. Будто это его ударили. Зуко хотел войти. Хотел сказать что-то. Но гувернантка мягко, но твёрдо развернула его обратно в коридор. — Принцу не стоит. Вам лучше уйти. Зуко лёг в кровать, уставился в потолок и впервые в жизни почувствовал что-то похожее на ненависть. Но не к Рин. К тем, кто шептался. К тем, кто называл её чудовищем. К Азуле, которая наверняка улыбалась, когда услышала новость. Он не знал, как ей помочь. Но понял одно: если она никогда больше не выйдет из своей комнаты — он придёт сам. Сколько бы гувернантки его не разворачивали. На следующий день он всё-таки попробовал. Подошёл к её дверям, поднял кулак, чтобы постучать — и не смог. Так и стоял, как дурак, пока мимо не прошла уже другая служанка с подносом. — Не сегодня, принц, — тихо сказала она. — Княжна спит. Он кивнул и ушёл. И каждый день после этого искал её глазами в зале. Но её нигде не было. Впервые после инцидента они встретились в саду. Зуко просто гулял, наконец, отделавшись от надоедливой сестры, и в тени магнолий увидел знакомый силуэт. Он узнал её сразу — по светлым каштановым волосам, которые даже в сумраке сада отливали золотом. Рин сидела на скамейке, обхватив себя руками. Она не плакала — он бы заметил. Просто сидела тихо, как статуя, как та самая фарфоровая кукла, которой её прозвали при дворе. Зуко замер на дорожке. Сделать вид, что не заметил? Пройти мимо, как делал всегда? Азулы нет, никто не увидит, не донесёт. Но ноги не слушались. Он стоял и смотрел на её ссутуленные плечи, на бледные руки, сжатые в замок, и чувствовал, как в груди разрастается то самое тяжёлое, чему он всё ещё боялся дать имя. — Я присяду. — Принцу не пристало спрашивать дозволения. Поэтому он констатировал свое намерение в привычной и грубоватой манере. Она не подняла головы. Не ответила. Просто чуть подвинулась, освобождая место рядом. Зуко сел. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Сложил руки на коленях, как на уроке этикета, и уставился на фонтан, который журчал в центре сада. Ветер шевелил листья магнолий, где-то вдалеке перекликались павлины. Обычный день в королевском саду. Ничего особенного. Зуко украдкой посмотрел на неё. Бледная, как никогда. Под глазами — тени, будто она не спала несколько ночей. Губы сжаты в тонкую нитку. Каштановые волосы тускло блестели в лучах заходящего солнца. Он хотел сказать что-то ободряющее. Что-то вроде «всё будет хорошо. Но язык не поворачивался. Потому что он и сам не знал, будет ли хорошо. — Ты не виновата, — вырвалось у него вдруг. Она повернула голову. Посмотрела на него — впервые за всё это время. Жёлтые глаза, огромные, как луны, смотрели без выражения. — Откуда ты знаешь? — спросила она. — Не знаю, — признался Зуко. — Но ты бы не стала. Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты не такая. — А какая? Тебе-то откуда знать, какая я? Он не нашёлся с ответом. Действительно, какая она? Он почти её не знал… — Не знаю, — повторил он. — Но не такая. Зуко остался на скамейке, больше не произнося ни слова, и всё думал: что же это такое в груди разрастается — и почему от этого хочется и смеяться, и плакать одновременно. «Мне жаль её» — пронеслось тогда в мыслях. Но совсем не по-издевательски, как порой говорила Аузула. Принцесса, кстати, после этого случая теперь практически не отходила от Рин. Будто прониклась к той уважением или тихим восхищением. Они были совсем не похожи: как день и ночь. Только Ка Рин, кажется, не разделяла этого внимания. Она позволяла Азуле быть рядом — куда ей было деваться? Зуко замечал это. Как она напрягалась, когда Азула брала её под руку. Как вздрагивала, когда принцесса шептала что-то ей на ухо. Он читал на её лице неприязнь, какая жила в нем самом. Один эпизод из раннего детства Зуко запомнился особенно отчетливо. Это был первый раз, когда на тренировку заявился его отец — тогда ещё принц Озай. Он тогда впервые унизил сына прилюдно. Принц не смог правильно отразить удар опытного мага и услышал в своей адрес: «Ты — позор!». Никогда в жизни ещё Зуко не чувствовал такой стыд. Он был готов провалиться сквозь землю. Опустил голову и просто вышел из зала. Рин нашла его в саду. Она просто молча села рядом, как и он однажды сидел с ней. Спустя пару минут молчания он выдал, — — Не смотри на меня так. — А я и не смотрю. — Нет, смотришь. Мне от этого не легче. Вряд ли тогда Зуко догадывался, с каким испугом она высматривала на его лице остатки слез. Он сидел на скамейке, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Стыд жег изнутри сильнее любого огня. Ему хотелось закричать, прожечь дыру в земле и провалиться туда, где никто не увидит его лица. Рин молчала. — Чего ты пришла? — спросил он грубо. — Не знаю, — ответила она тихо. — Не нужно меня жалеть. — И не жалею. — Врёшь. Она повернулась к нему. Жёлтые глаза смотрели спокойно, почти пусто. — Хочешь, уйду? Зуко хотел сказать «да». Хотел остаться один, чтобы никто не видел его слабости. Но язык не поворачивался. — Оставайся, — буркнул он себе под нос. Она осталась. Просто сидела рядом и молчала. Минуту, две, десять. Пока не зажглись фонари. В это время уже обычно звали на ужин. — Мне пора. — Угу, — Зуко не поднял головы. Она сделала шаг, остановилась. — Знаешь… он не прав. — Кто? — Твой отец. Ты не позор. Она сказала это так тихо, что он почти не расслышал. И ушла, не дожидаясь ответа. Зуко остался сидеть в саду, глядя на опустевшую скамейку рядом. В груди снова расплывалось то самое алое пятно — тёплое, необъяснимое. И он уже почти понимал, что это может быть. Но врать себе было привычнее. «Сегодняшний день — просто исключение. Завтра мы снова будем ненавидеть друг друга. Завтра всё вернется на свои места». Тогда ему казалось, что боль унижения может испытать только он. Спустя годы Ка Рин узнала, что Лорд Огня умеет ранить не только своих детей. Он не знал, сколько просидел так — глядя на тёмную воду, слыша голоса из прошлого. Может, час. Может, всю ночь. Воспоминания рассеялись, как дым над костром. Осталась только тяжесть в груди и имя, которое он так и не научился произносить без стеснений. Зуко выдохнул. Развернулся и пошёл в каюту. — Хватит, — сказал он самому себе или пустоте. — Хватит бояться. Сел за стол. Зажёг свечу. Достал чистый лист — не тот, мятый, что лежал под подушкой долгие месяцы. А новый. Без единой чернильной капли. Кисть дрожала в руке. Он сжал её сильнее, злясь на себя. «Ка Рин». Одно имя. Пять букв. Он смотрел на них, пока глаза не начали слезиться от света свечи. Дальше? Что писать дальше? Зуко уставился в лист, и вдруг осознал всю абсурдность того, что он делает. Они даже никогда толком не разговаривали — по-настоящему, без свидетелей. Только те несколько минут урывками до тринадцати лет. Ни как друзья. Ни как наречённые. Никак. Что он знал о ней? Что у неё светлые волосы и жёлтые глаза. Что она почти не улыбается. Что её прозвали «белым пламенем» за бледную кожу и огонь, раскаленный добела. То, что она боится собственных рук и может ими расплавить камни за секунду. Всё. Остальное — домыслы. Или то, что он сам придумал. Или то, что внушил себе за три года разлуки. — Я пишу той, кого не знаю, — сказал он тихо. — И которая меня не знает. Айро говорил, что правда лежит посередине. Но какая правда, если между ними только молчание и чужие взгляды? Он взял лист, смял его — и замер. Нет. Не сейчас. Он расправил бумагу обратно. Погладил ладонью, убирая заломы. «Ка Рин. Прости, что не писал раньше. Не знал, с чего начать. Да и сейчас не знаю. Три года прошло. Иногда кажется, что я здесь навсегда. А потом вспоминаю дворец и тебя. Думаю, вдруг ты уже забыла, как я выгляжу. У нас с тобой никогда не было нормального разговора. Но я помню все те хорошие и редкие моменты, что у нас были. Прости, что задирал тебя в детстве. Если честно, я пишу, потому что некому больше. Как ты там? Азула ещё достаёт? Не давай ей себя грызть. Я до сих пор не нашёл Аватара. Может, его вообще не существует. Но я сделаю всё возможное, чтобы найти его как можно скорее и вернуться во дворец. Чтобы сдержать обещание, которое дал твоей семье и тебе мой дед Азулон и исполнить свой долг. Я буду рад твоему ответу. Зуко». Он перечитал один раз. Второй. Третий. Слишком по-дурацки. Но иначе — не умел. Сложил лист. Вложил в конверт. Запечатал. Он отправит письмо завтра, и будь что будет. Зуко ненавидел себя за то, что не написал ей в первый год. Во второй — за то, что всё ещё помнил. В третий — за то, что боялся ответа. Месяц тянулся медленно, как жёваная патока. Зуко считал дни. Смотрел на горизонт, высматривая гонцов. Ждал. Каждое утро Айро выходил на палубу с чашкой чая, и каждый раз Зуко оборачивался слишком резко, надеясь увидеть в руках дяди заветный свиток. И всякий раз с разочарованием его там не находил. — Пока ничего, племянник. Терпение. Это ничего, — Подбадривал старик, — Мы, всё-таки, в море. Письма сюда доходят не быстро. — У меня его нет, — огрызался Зуко, — Этого твоего терпения! Но ждал. А когда ждать перестал — когда решил, что она не ответит, что сожгла его письмо, даже не распечатав, — Айро нашёл его на палубе, в очередной раз с чашкой чая в одной руке, и вдруг — со свитком в другой. — Ты будешь рад, Зуко. — Дядя, конечно, часто улыбался, но сегодня и вовсе был похож на кота, объевшегося сметаной. Будто сам ждал письмо. — Дай сюда! — Он нетерпеливо выхватил свиток и сжал его дрожащими пальцами, прежде чем открыть. Узнал сургучную печать — герб Нации Огня, дракон, обвивший пламя. Точно такие же ставили на все указы из дворца. Сердце ухнуло куда-то в пятки. «Она ответила», — пронеслось в голове. — «Она не забыла, не выбросила, не сожгла…». Он сломал печать, развернул письмо, пробежал глазами первые строки. Там не было знакомого тонкого почерка. Там стояла подпись отца. Зуко перечитал один раз, потом второй, потом третий, но слова не складывались. Официальное приглашение. Поминальная неделя в честь деда Азулона. Ему, изгнанному, разрешали вернуться во дворец на семь дней. Впервые за три года. С чего бы вдруг такое радушие? «Какая милость, — мелькнула горькая мысль. — Как собака, которую пускают погреться у очага». А потом он дочитал до конца. До приписки, сделанной другим почерком — ровным, холодным, каллиграфически безупречным. «Твоя помолвка с княжной Хэ Ка Рин в скором времени будет разорвана. Генерал Джао — более подходящая партия для девушки её статуса и дарования. Я пока обдумываю это решение, но решил предупредить тебя заранее». Вот почему она не ответила. Зуко смотрел на эти строки, и внутри него что-то обрывалось. Всё оборвалось. — Ну, что она ответила? — Ничего не подозревающий дядя всё ещё улыбался. Зуко не ответил. Просто протянул письмо Айро. Тот взял, пробежал глазами. Улыбка сползла с его лица. — Ясно, — тихо сказал он. Помолчал. — Ясно. Он свернул письмо, отдал обратно. Не стал говорить «не переживай» или «всё уладится». Потому что они оба знали: Озай не бросает слов на ветер. Если он решил — так и будет. И оба понимали, что во дворец Зуко за все годы изгнания пригласили не просто так. А чтобы позлорадствовать и в очередной раз указать на то, какое он ничтожество. — Она… — Зуко запнулся. — Она вообще знает? Что отец решил за неё? Айро посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Скорее всего, нет. Или знает, но молчит. При дворе такие вещи не обсуждают с теми, кого они касаются. Особенно когда речь о девушке. — Она — не просто девушка. Это Абсолютный Огонь. — Тем более. Зуко сжал кулаки. — Я не позволю. Айро лишь ухмыльнулся. Он не стал говорить: «ты — изгнанник, что ты можешь?», как сказал свой собственный внутренний голос. Дядя всегда умудрялся находить в племянника веру, когда в нем самом её не было. Вместо этого он его лишь безобидно укольнул, — — А я-то думал, тебе все равно на свою суженую. Ты ведь так говорил? — Уже нет. — Ярость застелила глаза и заставила сжать зубы. У Зуко отобрали все: честь, трон, дом, все, что было дорого и привычно. А теперь отбирают ещё и то, что с самого рождения ему было обещано. Последнее, что у него оставалось. — Что будешь делать? — Не знаю. Но я должен попытаться. Он повернулся к борту, сжал поручни так, что пальцы скрипнули. Ветер трепал волосы, бросал в лицо солёные брызги. А он стоял и смотрел на горизонт, за которым была она. — Когда мы отплываем? — спросил он, не оборачиваясь. — Можем прямо сейчас, — ответил Айро. — Если ты решишь принять приглашение. — Я его принимаю. Ветер переменился. Корабль качнуло на волне, будто сама судьба подавала знак. Но Зуко уже не смотрел на море. Он смотрел внутрь себя — туда, где теплилась последняя, отчаянная надежда.