Пустой трёп

— Да не в этом дело. И никогда, собственно, не было, понимаешь? — Не совсем, если честно. — Правильно. Потому что я, собственно, ничего и не объяснил толком. А знаешь, почему не? — Потому что ты надрался, как матрос после расставания с рыжей девицей? — Нет. Хотя ты, конечно, как всегда прав — отчасти. Знаешь, что обидно? Ты ведь тоже надрался. По крайней мере, первую бутылку я за тобой тщательно следил. Мог бы ради приличия пьянеть, что ли. Но вообще-то, дело не в этом. Я, знаешь ли, просто не хочу говорить тебе очередную глупость, зная, что это именно глупость. По-моему, вполне достаточно того, что я молочу неосознанно. — Но сказать-то ты хочешь. — Конечно, хочу. Только вот я, конечно, стал охренеть какой храбрый в последние годы, но не... А знаешь, неважно. Изящность. И-зя-щность. Вот он, камень преткновения. — Я всё ещё не понимаю, о чём ты. Почему тебя останавливает изящность? И, раз уж на то пошло, чему ты её приписываешь? — Не чему, а кому. Вот примерно с этого момента начинаются глупости. Я ведь, как бы там ни было, не совсем дурак, и понимаю, что изящность — слово, которое не слишком-то то применимо к здоровенному мужику, суровому лидеру и безупречному убийце, но оно, зараза такая, постоянно лезет ко мне в голову! И это, в сущности, совершенно ужасно. — Почему ужасно? — Потому что... Знаешь, восхищение совершенством редко способствует сближению. Не вообще, а, скажем так, некоторому. Особенно когда совершенно ясно, что ты сам — не на другом уровне даже, и не в другой плоскости, а... Есть такой художник, Фландрен. Был, точнее. В своё время я его активно недолюбливал, при том, что видел совсем не много работ. Просто писать настолько бездушные портреты — это, на мой взгляд, совсем невероятное достижение. Масло, по сути, магический инструмент — хочешь, не хочешь, но что-то в твоей картине поселится. Вопрос только, что именно, если ты не сумеешь взять это дело под контроль... Жаль, что я не смогу показать тебе эти портреты. — Ты мог бы... — Не мог бы. С моей специфической удачей всё закончилось бы одним из двух вариантов. Первый — я не достаю ничего, кроме сломанных зонтов, и весь оставшийся вечер ты заботливо утираешь горькие слёзы, которые я, несомненно, стану лить по своему преждевременно скончавшемуся таланту. Второй — я достаю оригинал, и тогда — вообще всё. Конец. Знаешь же, что это за мир. И так дыра дырой, и лишать несчастных обитателей этой дыры искусства, даже абсолютно пустого на мой, прямо скажем, не самый экспертный взгляд — это уже верх свинства с моей стороны. По этому поводу, я, разумеется, тоже буду реветь белугой, а ты, разумеется — меня утешать. На мой вкус, чересчур романтичное времяпрепровождение. Впрочем, если хочешь, могу и такой цирк устроить. — Не стоит. Лучше просто продолжи, пожалуйста. — Да. Так вот. Не помню уже, когда и при каких обстоятельствах, я вдруг наткнулся на одно из его самых известных полотен, которое до этого умудрился ни разу не встретить. И вот тогда меня проняло. Особенно удивительно, что до этого обнажённая натура меня особо не прельщала — мужская в особенности, впрочем, и женская — почти совсем нет; мне, знаешь ли, подавай одухотворённые лица, ну или, совсем в крайнем случае — импрессионистские пейзажи... Нет, так я совсем от темы уйду. Просто пытался подвести к тому, что бывает так, что из-под кисти одного художника порой выходит олицетворение изящества, а порой — уверенный, качественный, с какой-то стороны красивый, но практически пустой портрет. Понимаешь теперь? — Что ты пытаешься сказать — да. Но саму концепцию... Её я тоже, пожалуй, понимаю, но ты, как всегда, вывернул всё самым невообразимым образом. — Конечно. Вывернуть наизнанку, надеть задом наперёд, ещё и голову в рукав просунуть, а потом жаловаться, что ходить неудобно. Типичное для меня поведение. — Знаешь, я часто вспоминаю самый первый из тех снов. — Мастерски меняешь тему? Дело хорошее. Особенно, если перестанешь незаметно, как тебе кажется, отодвигать от меня бутылку. Всё равно достану и открою. — Не сомневаюсь. Собственно, я просто не хочу, чтобы она упала. Ты всё-таки очень активно жестикулируешь. И я не меняю тему. Сейчас поймёшь, почему. — Весь внимание. — Так вот. Тогда в принципе много что произошло. Но самое главное — ты не боялся ко мне, как ты выражаешься, «лезть». Очень активно для своего тогдашнего состояния, надо признать. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы тебя успокоить. — Не то чтобы я сильно помню, что тогда происходило, если честно. Но скорее всего дело было в том, что я тебя почти не видел. Большое белое пятно, вот и всё. Какое уж там восхищение. Хотя, опять же, я почти ничерта не могу вспомнить. До сих пор. А что, действительно лез? — Да. — А зачем ты меня успокаивал-то? — Затем, что спать с человеком, находящемся в горячечном бреду, с жаром, который находится уже за пределами смертельной для тела температуры, не вписывается в мои представления о допустимом. — Да ну, смертельной. Мне тогда хоть и было хреново, но это не самое худшее из моих состояний. Поверь. — Верю на слово. И, знаешь, было бы неплохо не доказывать мне это на практике впредь. — Я, конечно, могу пообещать, но это снова будет свинством. Потом я это пойму, и снова буду рыдать. А ты... — ...утирать слёзы. Что ты так зацепился за эту идею, в самом деле? — Не знаю. Наверное, я всё-таки действительно ужасно надрался. И, наверное, уже хватит. — Рад, что ты сам пришёл к этому выводу. — Знаешь, по-моему, я совершенно иссяк. Знаю, что тебе невыносимо обрывать разговор, но ничего вменяемого я тебе больше сегодня не скажу. — Прости уж, но ты и до этого говорил не слишком вменяемо. — Ну, трезвый я бы тебе вообще ничего не сказал. А так... считай, я просто заложил фундамент. И мне, конечно, захочется отлынивать от строительства, начиная прям вот с завтрашнего дня — но ты уж мне не давай, пожалуйста. — Не дам. Что смешного? — Ничего, прости. Снова глупости. Отведёшь меня, великий и ужасный? Не хотелось бы вставать на Тёмный Путь сейчас. — Удивительно, насколько благоразумным тебя делает опьянение. Обычно с людьми происходит ровно наоборот. — А у меня всё наперекосяк, да-да. Впрочем, был бы я благоразумным... а, к чёрту.

***

— Знаешь, что я ещё вспомнил? — Что? — Тогда, после того сна... впрочем, даже не после. Не уверен, что я просыпался. Но очень чётко помню, как возле кровати обнаружил — даже не увидел, почувствовал, что ли? — ибупрофен. Одну-единственную таблетку. Это ведь ты был, да? — Разумеется, нет. Хотя бы потому, что я не до конца понимаю, о чём ты говоришь. — Ну да. Действительно. Ты и не мог. Но спасибо. — За что? — За то, что ты не делал. И за то, что ты всё-таки сделал.