Ставка

Он лежит чуть боком, на спине-боку — тяжело, неловко, как сломанная кукла, которую бросили и забыли. Голова запрокинута назад и чуть влево, висок почти касается земли. Левая рука вытянута вдоль тела, пальцы разжаты и слегка скрючены, будто в последний момент пытались схватить воздух или траву. Правая подогнута под грудь, придавленная собственным весом, — из-под неё на землю вытекла уже густеющая лужа, почти чёрная в вечернем свете. Синие доспехи превратились в руины. Металлические пластины рассечены, погнуты, некоторые висят на погнутых шнуровках. В двух местах катана прошла навылет — спереди под рёбрами и сбоку, почти у пояса; пластины разошлись, и в прорехи видна тёмная, насквозь мокрая ткань чёрного костюма. Там, где броня ещё держится, она вся в брызгах и потёках. Кровь скопилась в складках, затекла под пластины, натекла на мех воротника — некогда белый, теперь он комками свалялся, пропитался красным у основания и стал похож на грязную губку. Кунаи. Их два. Один торчит из плеча — именно там, где броня не прикрывает сустав. Вошёл почти по рукоять, вокруг ранки тонкий ободок почерневшей, спекшейся крови. Второй кунай застрял в левом бедре, поверх сандалии, перебив шнуровку; нога неестественно вывернута, ступня смотрит вбок, подошва испачкана в земле и собственной крови. Ожоги. Левая сторона шеи и часть скулы — кожа там не красная, не волдырястая, а странно белесая, лоснящаяся, с рваными краями, как оплавившийся воск. Запах от тела стоит острый, сладковато-горький, смесь железа, горелого и сырой земли. Мех на воротнике с той стороны пригорел и скрутился в жёсткие спиральки. Хаппури сбился набок, сполз на лоб, почти закрывая левый глаз. Знак Конохи — стилизованный лист — в ссадинах, но цел. Волосы, белые, лохматые, разметались по земле; пряди у лица слиплись от крови, но ближе к затылку остались сухими и неестественно чистыми. Лицо… это самое трудное. На нём три красные линии — по одной под каждым глазом, одна на подбородке. Сейчас они кажутся почти чёрными на фоне мертвенной, восковой бледности кожи. Губы тонкие, серые, неплотно сомкнуты — из уголка рта вытекла струйка, уже засохшая. Глаза приоткрыты. Радужки сохранили свой цвет — тот самый красный, алый, но взгляд остекленел, зрачки расширены и смотрят в никуда, немного вверх и в сторону. Он не закрыл их перед смертью. Или закрыл, но веки расслабились и приподнялись на треть. Выражения нет. Вообще. Мышцы лица расслабились, ушли все морщины напряжения, которые могли быть в последний миг. Он не хмурится, не злится, не мучается — теперь это просто маска из плоти, на которой застыли только родимые линии да полуоткрытые мёртвые глаза. Будто скульптура, которую забыли закончить. Вся поза говорит о том, что он умирал не мгновенно. Какое-то время лежал так, пытаясь дышать — на груди, вокруг кунаев, следы неровных, слабых движений: трава примята пальцами правой руки, пятка левой ноги врезалась в землю, сдвинулась на пару сантиметров. А потом остановился. И больше не двигался. Мадара стоит в двух шагах. Хватит одного взгляда, чтобы понять: назад пути нет. Это не спящий, не раненый, который может очнуться. Это тело, которое скоро начнёт холодеть, а потом — коченеть, а пока ещё хранит остатки тепла, особенно под доспехами, там, где кровь не вытекла наружу. Воин, которого ты помнил живым, упрямым, яростным, строгим, превратился в вещь. Очень красивую в своей детализированной разрушенности — и абсолютно бесполезную. Отряд Кинкаку постарался, убивая Второго Хокаге. А Мадара не успел. Остался один с второй дырой в груди от чужой потерянной жизни. Что ты хотел, Мадара? Ты сам отверг связь, ты сам послал его с обсуждением связи, ты сам ушёл, ты сам умер, ты сам отдал приказ на устранение, ты сам... Ты думал что он выживет. Опять поставил чужую жизнь на кон. И опять проиграл. Дракон из воды, обвивавший руку выше локтя, потускнел. Замер. Умер. Он холодил трупным морозом, который навсегда сковал тело твоей пары сейчас и его же сердце тогда, когда он отказался в гордыне от связи. Тобирама получил слишком много ударов в сердце, что бы сохранить его живым. И просто умер телом, потому что сердце давно обратил в лёд, лишь бы не удар ли снова. А он опять проиграл смерти. Воздуха критически не хватало, запах крови привычно вьедался в мозг, но он не мог перестать смотреть. Тобирама Сенджу полностью замёрз. Из-за тебя, Мадара.