Сказка странствий

Во сне Дороро скрипела зубами и иногда хныкала. А к утру, когда становилось совсем холодно, иногда начинала жалобно попискивать, стучать зубами, подползала поближе и крепко прижималась, пытаясь согреться. А потом у нее полыхали кончики ушей, и она шипела, чтобы он ничего такого себе не думал. Хяккимару после этого всегда терялся, потому что совершенно не понимал, о чем она вообще толкует. Но хныканье Дороро не шло ни в какое сравнение с криками, которые звучали в его голове после пожара в доме Дайго. Быть деревянной волшебной куклой Хяккимару не нравилось, но осознание этого пришло лишь когда к нему начали возвращаться части тела, а с ними и чувства. И одно из самых ярких воспоминаний той поры, когда он только начал понимать, как это - быть человеком - была песня, которую пела девушка из дома сирот. У нее был тихий, нежный голос. Интересно, пела бы так же сладко его мама ему, когда он был младенцем, если бы Дайго не скормил его тело демонам? Пела бы даже если бы он был куклой, но был рядом с ней? Он не знал ответ. Но был уверен, что тому, второму, которому, пусть и ненадолго досталось его зрение, и который умер на ее коленях, она пела. Мама была красивой. Наверняка она и пела красиво. Теперь уже не узнать. Мама сгорела под треск пылающего дерева, соломы и бамбука. Вместе с тем, у которого раньше были его глаза. И Джукай сгорел. Джукая было жалко. Хяккимару сам не ожидал, что ему будет больно от этого. И ещё больно было думать о том, как там Дороро. Дороро, конечно, не пропадет, она бойкая, она сильная. Наверное, она сильнее, чем Хяккимару. У нее есть эти звонкие штуки, которые так нужны людям, она сумеет построить свой дом и вырастить рисовое поле, она сумеет исполнить мечту той девушки с красивым голосом. А вот быть человеком – ужасно, ужасно сложно. Быть волшебной куклой, убивающей демонов, было куда как проще. Чтобы отвлечься от глупых мыслей – и от голосов в голове, но ему страшно было признаваться в этом самому себе – Хяккимару начал напевать ту красивую песню, которую слышал от девушки с мечтой о рисовом поле. Он и сам понимал, что выходило так себе. Да что там, он до сих пор говорил-то с трудом, куда ему еще и петь… Да и из горла вырывается не то хрип, не то сип. Упрямство всегда было отличительной чертой Хяккимару, и он продолжил бы свое занятие, но его прервал низкий слегка хрипловатый голос. – Ужасно поешь. Хяккимару подумал, что такими голосами хорошо рассказывать сказки у ночного костра. Или даже в доме. Он никогда не жил в каком-то доме, но Дороро хотела бы там жить и порой об этом упоминала. Тогда её голос звенел мечтательно и грустно. Обладателем голоса оказался пожилой мужчина. В одной руке он держал небольшой узелок, во второй - палку, которой тыкал в дорогу перед собой. Зачем нужна эта палка, стало ясно, когда Хяккимару разглядел, что глаза у мужчины подернуты белесой пленкой. Слепой. А вот за спиной у него кроме привычного мешка любого странника была бива. – Не су-ай, – буркнул Хяккимару в ответ. – Рад бы, да вот ты у меня на пути. И твое пение – для моих ушей наказание, – это было сказано без злобы, просто между делом. Хяккимару внимательно посмотрел на уши странника. Уши как уши, даже не очень оттопыренные. Спорить он не стал, просто двинулся дальше, мужчина зачем-то пошел рядом. – Идешь. За. Мной. А-чем? – проворчал Хяккимару, покосившись на незваного спутника. – У тебя же глаза есть? Так посмотри, я ж не могу. А дорога тут одна. Тебе жалко что ль? А чего ты так говоришь странно? Хяккимару понял, что старик спрашивал о его голосе. Почему-то ответить правду оказалось проще, чем выдумывать. – Мо-лча. Олго, – буркнул он. Захотелось ускориться, но почему-то тоже не вышло. Страшно было признаваться самому себе, что он очень устал бродить по миру в одиночестве. Когда компанию тебе составляют исключительно демоны, и те хотят от тебя лишь твоей смерти, а потом в твоей жизни вдруг появляется Дороро… Ох, знать бы заранее, что друзья в пути это так хорошо. – Так это, парень. Ты драться умеешь? – спутнику явно не молчалось. Дороро тоже любила порой поговорить, и ее совершенно не смущало, что ее спутник говорить не способен. Голос Дороро был раздражающе звонким, громким, уверенным, но в нем постоянно слышалась боль. – Да, – Хяккимару хотел кивнуть, но вовремя вспомнил, что старик незрячий. – Говорят, тут нечисть завелась. А я драться не умею. Мог бы, конечно, спеть им, – он усмехнулся, – да боюсь, публика из них неблагодарная получится. Хотя, что им мои стариковские косточки. Но… – За-щи-щат, – коротко обещал Хяккимару. – Только это. Парень. У меня денег нет. Только спеть тебе смогу в оплату. – Да, – Хяккимару задумчиво посмотрел на свои ноги, уже сбитые после долгого пути, и подумал, что вскоре стоит сделать привал. – Я в храм иду, – продолжил старик. – Меня туда позвали монахам петь. Мои песни многие любят. Правда, идти еще вроде пару дней, а то и больше. Еды у меня мало, но я поделюсь, ты не думай. Хяккимару промолчал. Ему до сих пор было сложно разговаривать. Даже уже знакомые слова не ложились в рот сладостью, спотыкались о зубы, запутывались на языке и вырывались из глотки сбивчивыми колючими звуками. Идти по лесу оказалось несложно, дорога сама ложилась под ноги. Опасных животных тут не было, старик оказался словоохотливым, рассказал, что местный хозяин распорядился перебить особо злых хищников, но Хяккимару все равно держался настороже. Хищники хищниками, а вот демонов как было много, так и до сих пор оставалось. Еще демоны, как оказалось, умели рычать, кричать и издавать другие противные звуки. Ночью спать нельзя будет, надо сторожить. Не будь с ним старика – Хяккимару бы позволил себе вздремнуть, спал он чутко и сразу реагировал на появление демонов, но со спутником так нельзя. Небольшая полянка встретилась им ближе к закату, и старик тут же умостился прямо на земле, вытащил из своей сумки дряхлую тряпку, разложил прямо на траве и аккуратно уложил на нее биву, а потом начал аккуратно разминать кисти. Когда у тебя нет чувств, обостряется что-то внутри. Хяккимару знал об этом, поэтому не особо удивился, когда старик вперил в него взгляд незрячих глаз. – Это тебе не просто бива, это мой хлеб, возможно даже с молоком, а то и с медом, – сурово сказал он. – Не будет у меня бивы – не смогу петь, а значит и на жизнь зарабатывать не смогу. Ты-то молодой еще, да не пялься на меня так, по голосу слышу, да и шаги у тебя легкие. Земля пока еще сама тебя несет, не нужно тебе каждый шаг отмерять. А, да что тебе объяснять, поживешь с мое – глядишь и сам начнешь понимать. Из сумки показался кусок не слишком свежего хлеба. Старик аккуратно переломил его пополам и протянул половину Хяккимару. – Угощайся, парень. Хяккимару хотел покачать головой, но вовремя вспомнил, что его спутник не видит. – Сам, – сказал он, отодвигая морщинистую руку. – Не волнуйся, парень завтра подует завтрашний ветер, а пока жри, я сегодня добрый. Хяккимару понял, что улыбается. Старик был упрям и явно жалел своего глупого спутника, хотя даже не знал, что тот привык обходиться совсем малым. – Ы-бу. О-вить. – А ты не так прост, – хмыкнул тот в ответ. – Ну коль ты так хочешь, я только рад буду. Нормально-то я в городе ел, а тут самураи по пути встретились да все отобрали. Война у них, видите ли. Кстати, а ты сам-то… Остаток пути Хяккимару уже не слышал. Он спустился к реке и какое-то время просто сидел и слушал шум воды, плеск волн, разбивающихся о камни. Птицы перед закатом пели, словно прощались с уходящим солнцем и желали ему сладких снов. А сегодня ночью придется смотреть в огонь и слушать лес. Треск костра вливался в уши, свет разгонял ночь и привлекал насекомых, чьё жужжание было едва слышно. Мимо пролетела сова, гулкое уханье которой было слышно, даже когда та растворилась во тьме. У огня на палочках жарилась рыба, чей запах щекотал ноздри. Старик восхищенно прицокнул. – Да у меня сегодня ужин не хуже чем у сегунов, – довольно сказал он, впиваясь зубами в угощение. Хяккимару не ответил, он был занят тем, что слушал ночь. Вроде бы слух вернулся к нему первым, так отчего же до сих пор так завораживают звуки? Крики ночных птиц, шорох листьев, лай лис, вой волков, хохот макак… Хорошо еще, что Хяккимару уже знал, какие звуки издают эти твари, а не слышал бы своими ушами – подумал бы, что это какие-то демоны орут, а не пушистые тварюшки. Старик вздрогнул, когда услышал визг и шебуршание, но тут же засмеялся собственному испугу. – Обезьяны что-то не поделили, – хмыкнул он. – Оби-зя-не? – Хяккимару вслушался в крики. – Та, что выше всех пищит, это первая жена внимания требует. Остальные – это другие жены, тоже хотят чего-то. А рычит это знать муженек их, устал за день да желает лишь спать, - старик засмеялся. Смех у него был приятный. Рыба дожарилась и была съедена почти вся, охапка сухого тростника и бамбука на ночь лежала в стороне, а свежие ветки и стебли оказались вполне удобным ложем. Старик же аккуратно упаковал биву. – Прости, дружочек, но сегодня я биву в руки не возьму, устал сильно. Хяккимару не стал отвечать. Он слушал ночь. И почти сразу к звукам леса прибавился негромкий храп его спутника.

***

Храм Амидадзи появился перед ними только спустя пять дней пути. Погода, правда, не подвела, так что старику ни разу не пришлось волноваться за свою биву. Он, как и обещал, на по вечерам все-таки играл на своем драгоценном инструменте, и Хяккимару, затаив дыхание, слушал звучание четырех струн. Но увы, удовольствие длилось совсем недолго - дорога выматывала старого слепца. – Спасибо тебе, парень, – проникновенно сказал старик, когда услышал негромкие, но радостные голоса монахов. – Если бы не ты, я бы, наверное, с голоду помер. Еды у старика с собой оказалось и правда очень мало. Не помер бы, но пришлось бы не очень весело. Сухари, в которые превратился хлеб, конечно хрустели на зубах, но шкворчание рыбы, жарящейся на огне, да натертой диким чесноком, было куда приятнее. Но как раз ни рыбу ловить, ни на зайцев силки ставить старик не мог. – Хоити-сан, мы так рады, что вы к нам добрались! – тяжелый низкий голос здоровенного лысого мужчины в монашеской тоге ворвался в благодарное бормотание старика. – А как зовут вашего спутника? Этому благодетелю мы обязаны вашему столь скорому появлению? Старик кивнул. Мужчина махнул рукой, и к нему тут же присеменила парочка молодых парней, тоже с лысыми головами и в тогах, взяли старика под локотки и увели. – Хяккимару-сан был так добр, что еще и кормил меня, – сообщил Хоити напоследок, и монах поклонился Хяккимару к огромному его удивлению. – Да будет Будда к тебе милостив. Меня зовут Кенджи, я – бонза этого монастыря. Скажи, ты спешишь куда-то? Хяккимару помотал головой. – Тогда прошу, побудь нашим гостем. Еды у нас немного, но крышу над головой мы дадим, несколько келий до сих пор пустует. Отдохни у нас перед тем, как продолжать путь. Голос бонзы завораживал своими глубокими переливами. Хяккимару подумал, что так могла бы звучать горная лавина – тяжелая, сильная, сметающая все на своем пути, но… Просто стихия, такая же стихия, как дождь или снег. Он сам всего раз видел такое чудо природы, едва остался цел, но никакой страх не мог соперничать с восхищением. Он кивнул, и бонза тут же развернулся и засеменил по двору. Хоити уже сидел на коврике у порога и снимал тряпки с бивы. – Это ты, парень? – уточнил он, когда Хяккимару встал рядом и начал прислушиваться. Четыре струны, вроде одинаковые, а звучат по разному. – Не отвечай, и так слышу, что ты. Уж больно ты тихий, монахи – те шумные, хотя должны бы тоже тихими быть. Хоити извлек из мешка странную штуку. – Эт-то? – Хяккимару завороженно уставился на штуку, напоминающую небольшую лопаточку. – Бачи, ей на биве играют. Слушай, парень… Я-то тебе сыграю еще сегодня, бонза уже попросил поиграть, как вечер настанет, после ужина. Но я вот что подумал. Ты говоришь плохо, я слышу, и потому что долго молчал. А если я научу тебя немного декламировать? На биве играть учить не буду, петь у тебя вряд ли выйдет, а вот говорить – можно попробовать. Хяккимару задумался. Помощь ему предлагали не впервые, но впервые с тех пор, как он расстался с Дороро. Говорить, не ощущая себя так, словно жуешь камни, наверное, будет хорошо? – Соглашайся, Хяккимару-сан, – бонзу было слышно издалека. – Такой талант тебе предлагает, грех отказываться. Не гневай Будду. – О-о-шо, – буркнул Хяккимару. Спустя час он уже жалел о своем согласии. Сражаться с демонами было привычным делом, беги себе да убивай. А вот повторять скороговорки, как назвал их Хоити, оказалось тем еще удовольствием. – На-ма. Му-ги. Го-ме. На-ма. Та-ма. Го, – упрямо повторял он раз за разом, раз за разом. – Вакатта? Вакаранаи? Вака-т-та-а «вакат-та» то, вака-ана-ка-т-та-а «вакаранакатта» то иванакаттара, вакатта ка вакаранакатта ка, вакаранаи дзянаи но. Вакатта? Слова спотыкались на каждой букве, язык бился о зубы и небо, несколько раз Хяккимару даже довольно болезненно его прикусил. Получавшиеся звуки были похожи на что угодно, только не на то, что заставлял его говорить старик. Сам Хоити откровенно улыбался, глядя на старания Хяккимару, но беззлобно. Добродушно и терпеливо. Хяккимару и сам слышал, как говорят другие – быстро, четко. Но у него, у кого всю жизнь не было голоса, никак не выходило им подражать. – Молодец, хватит с тебя на сегодня. Я уже биву настроил. Завтра продолжим утром и к вечеру. Звон колокола прервал речь старика – тонкий, медный звук прокатился по двору, запутался в кронах деревьев, спугнул пару птичек – те недовольно проорали что-то явно ругательное, – и скрылся за воротами. – Ужинать пора, отведи меня в трапезную, – сообщил Хоити, и Хяккимару взял его протянутую руку, чтобы помочь встать.

***

На глиняных подносах лежали рисовые колобки. Монахи ловко подхватывали их палочками – те глухо стучали о подносы – и отправляли в рот. Посередине стола стоял большой поднос с цукемоно (маринованные овощи), и один из послушников аккуратно положил несколько овощей ближе к Хоити и помог старику, направив его палочки в нужную сторону. Тот закинул в рот кусок маринованной морковки и блаженно прижмурился, едва не застонав от удовольствия. – Да я в нирвану попал при жизни, – пробормотал он. Хяккимару приткнулся в уголке. Негромкий шум столовой убаюкивал его. Странно, вроде он весь день ничего и не делал, чтобы устать, а голова словно камнями набита, и под веки песка насыпали, и в ушах слегка звенело. – Непривычно? – бонза очутился рядом, как всегда абсолютно бесшумно. – Ты за столом в храме хоть раз сидел? Хяккимару помотал головой. – Пошли, я тебя в твою келью отведу, и тебе еду туда принесут. Раз так неловко – пока отдельно от нас поешь. Знаешь, ты выглядишь так, словно и просто за столом с кем-то особо не сидел… Можно было только удивляться тому, как глубоко видит бонза, как он огромен и как при этом бесшумно ходит. Дверь отворилась со скрипом, и бонза заставил Хяккимару пригнуть голову, чтобы не удариться лбом о притолоку. Келья оказалась удивительно тесным помещением. На полу лежал тонкий футон, в углу разместился низкий столик, на котором стоял глиняный кувшин с водой. Узкое окошко обнаружилось под самым потолком. Бонза поклонился на прощание и ушел, снова скрипнув беспокойной дверью. Как он и обещал, спустя какое-то время раздался негромкий стук, и в келью втиснулся младший послушник, притащивший поднос с рисовыми колобками и небольшим чайником с чаем. Только когда послушник ушел, Хяккимару позволил себе сожрать колобки руками, а потом запить из горлышка чайника. Выставив поднос за дверь комнаты на порог, как его попросил послушник, Хяккимару улегся на футон – по сравнению с твердой лесной землей это было удивительное ощущение, да еще и не волноваться, что дождь пойдет – и мгновенно заснул.

***

Утренний звон колокола разлился над храмом, как заря разливалась по небу. Хяккимару не сразу понял, где он находится, и вдруг осознал, что можно еще немного полежать, не надо никуда спешить. Слушая звон колокола и гомон монахов, вполголоса бормотавших утренние молитвы во внутреннем дворе, он дотянулся до кувшина, плеснул воду на руки и протер глаза. День прошел в каких-то незаметных трудах и заботах, но когда Хяккимару молча отправился в лес – храм храмом, а тренироваться надо, ему никто и слова не сказал, как не сказал и когда он вернулся. А вечером бонза и Хяккимару, затаив дыхание, слушали. В отзвуке колоколов, оглашавших пределы Гиона Бренность деяний земных обрела непреложность закона. Разом поблекла листва на деревьях сяра в час успенья — Неотвратимо грядёт увяданье, сменяя цветенье… (Повесть о доме Тайра, перевод Александра Долина) Негромкий, звучный, глубокий голос Хоити проникал в самую душу, струны на биве звучали словно в унисон с дрожащим сердцем Хяккимару. Никогда раньше и больше никогда он не слышал, да и не готов был слышать. Голос Хоити звучал спокойно, ныряя то вверх, то вниз, заплетая петли, затягивая невидимые узлы в душе, чтобы потом развязать их легким движением, бива дрожала, звенела, нервно стонала и весело взвизгивала, словно смеялась и плакала вместе с героями. И Хяккимару, с удивлением поняв, что бонза изо всех сил сжимает губы, и сам обнаружил, что с трудом сдерживает слезы.

***

Так прошла неделя. Или две. Или больше. Хяккимару потерял счет времени. В храме было удивительно тихо, никакие призраки прошлого не кричали в его голове. Мерное, еле слышное щелканье бусин на четках, монотонное бормотание монахов, возносивших хвалу Будде, их легкие шаги и шорох одежд, изредка скрип дверей в кельях, шелест развешенных на ветру полос бумаги с молитвами да тихий звон ветряных колокольчиков. – Хяккимару, – раздался голос бонзы, иногда напоминавший ему гром небесный, настолько мог быть слышен настоятель. – Будь другом, отнеси воды кошкам. – Хо-рошо, – ответил он и отметил, что ежедневные занятия с Хоити помогали. Слепой старик оказался хорошим учителем. Он знал немало поговорок, которые Хяккимару твердил бы без устали, но бонза стоял на том, что учиться стоит не старательно, а с умом. Так что следил, чтобы ученик делал перерывы, давал отдых языку и голове. – Сварится твой язык – чем говорить будешь? – По-чему сва-ит-ся? – Потому что ты так стараешься, что в нем скоро кипеть начнет. Приходилось твердить скороговорки во время тренировок. А потом Хоити начал требовать, чтобы Хяккимару не просто их говорил, а с выражением. И вот всего через месяц он уже мог выговаривать много разных слов. И честно ощущал себя победителем. А еще – он уже был готов двинуться дальше. Гостеприимство, конечно, приходилось отрабатывать сполна – Хяккимару работал в поле, во дворе, научился чинить крышу и класть камень. А еще он учился писать и заодно изо всех сил гладил кошек – пушистые мурлыки служили в храме наравне с монахами и храбро защищали урожай от крыс и мышей, за что их гладили, вычесывали, лечили, случись тем заболеть, держали в тепле и даже позволяли спать рядом с собой в холодные ночи. Почесав круглую полосатую кошку, которая, судя по ее размерам, скоро должна была окотиться, Хяккимару вслушался. Кошка, пользуясь заминкой человека, тут же привольно развалилась у его ног – гладь мол, старайся, – и подставила пушистое выступающее пузо. Хяккимару присел и запустил пальцы в шерстку. Кошка тут же начала мурчать – низко, гортанно, таких звуков Хяккимару уже наслушался от других котеек, но задумался о том, что каждая мурчит и пырчит как-то по-своему. Звон колокола разлился по двору, призывая монахов к вечерней трапезе. И Хяккимару встал и направился в трапезную за своим ужином. Хоть бонза уже не раз предлагал разделить с ними рис и овощи, он так и не научился щелкать палочками, не роняя рисовые шарики с завидной регулярностью.

***

Впитавшая слезы, искрится парча рукавов в сиянии лунном… О дворце в заоблачных далях ты, луна, поведай сегодня! Увы, неизменно сияет на небе луна — с веранды дворцовой когда-то и я любовалась луною в заоблачных далях!.. Хоити ударил по струнам бивы, та тут же отозвалась легким звоном, подобно лунному лучу, тревожа сердца. Бонза вытирал слезы, уже не скрываясь. Хяккимару застывшим взглядом смотрел в стену, обратившись в слух. Я сном бесприютным под вечер забудусь в пути близ бухты Акаси, и ночлег разделит со мной в море дремлющая луна… Бива умолкла, давая слушателям выдохнуть. Хоити незрячим взором смотрел вперед, и Хяккимару был уверен, что в его ушах сейчас не тяжелое дыхание слушателей, а шум волн, крики чаек и умирающих людей. – Уверен, призраки бы заплакали, услышь они это, – едва слышно пробормотал бонза. Едва заметный всхлип раздался из угла. Хяккимару резко развернул голову, но там никого не было. Неужели показалось?

***

С утра бонза отправился по делам – его позвали в соседнее селение сотворить обряд над умершим. Умерший был старостой, но бонза отправился бы в путь, даже если бы умер последний нищий. Таков был его обет, данный Будде. – Присмотри за Хоити, – сказал он на прощание Хяккимару, и тот с удивлением услышал тревогу в его голосе. – Сердце у меня не на месте. Бонза отправился в путь, на удивление проворно семеня босыми ногами по пыльной летней дороге. А Хяккимару сел на пороге храма, потому что птичье пение в августе особенно дивное. Словно птахи предчувствуют, что скоро придет сытная щедрая осень, вот и заливаются переливчато, носятся с криками по ясному небу с редкими белыми барашками на горизонте. – Хяккимару, – Хоити присел рядом. – А, молчи, вижу, слушаешь. Молодец. Лениво прижмурив глаза, Хяккимару откинулся на стену храма, незаметно глянув в сторону Хоити. На груди старого певца лежала еле заметная тень. Вот только ничего, что могло бы эту тень отбрасывать, поблизости не было. Наверное, надо быть бонзой, чтобы ощутить такое. Людям подобные вещи неведомы.

***

Бонзы не было уже третий день, и Хяккимару с утра отправился в лес. В монастыре питались рисом, бамбуком, корнеплодами, и ему просто не хватало мяса. Поймав кролика, Хяккимару развел небольшой костерок, освежевал тушку, нанизал кусочки мяса на прутики и понавтыкал их у огня. – Сумомо мо момо мо момо-но ути, – пробормотал он и вдруг понял, что у него получается выговаривать все звуки. Это было необычно и на редкость приятно. Хякккимару устроился возле костра и прислушался. Лесная тишь могла называться таковой лишь для тех, кто не бывал в лесу. Чириканье птах доносилось с вершин деревьев, изредка шелестела листва под слабым порывом ветра, журчание ручья неподалеку – все эти звуки сливались в незатейливую, но умиротворяющую мелодию. Хяккимару почувствовал, что его неумолимо тянет в сон, но запах жарящегося мяса не позволял задремать. Лишь после обеда он тщательно затушил костер, умылся, растянулся на траве и все-таки задремал. Когда он проснулся, солнце уже было совсем высоко, собрал остатки своего скромного пиршества и спрятал в дупло старого дерева. Понятно, что хищники могут растащить, но есть шанс, что что-то останется до следующего дня. Так учила его Дороро, когда они путешествовали, и приходилось несколько дней оставаться на одном месте. Дороро говорила, что хорошо прожаренное мясо может какое-то время оставаться съедобным, и от него не будет болеть живот. Насколько проще было быть волшебной деревянной куклой. – До-о-о, – пробормотал Хяккимару. Нет, надо еще тренироваться с этими страшными фразами, которым научил его Хоити. Имя Дороро явно произносилось как-то по-другому. Хоити, кстати, сидел в монастыре на крыльце и дремал. – О-и-ти, – позвал его Хяккимару. Тот распахнул глаза и вздрогнул. – А, это ты, парень, – он зевнул во весь рот и устал потёр глаза рукой. – что-то я устал. Вроде просто пел, а устал, будто камни меня таскать заставили. Хяккимару помог старику подняться и повел его в трапезную под шарканье ног по земле. Покосился на него краем глаза и понял, что тень на его груди стала гуще и будто… стала склизкой.

***

– Призраки! Клянусь вам, сам видел! – голос молодого послушника звенел не тише храмового колокола. – Да будет тебе врать, – старый служка пристукнул его по бритой голове.-- Где ты их видеть мог? – На кладбище! – голос послушника сорвался в визг. – Что ты вообще там делал? Кто тебе позволил туда ходить? Иди молись, а то они тебя утащат! Хяккимару, сидевший в тени густой листвы, слушал, как шипели друг на друга коты, сидящие на ветке, как звякнула цепь колодца – кто-то доставал воду, – как пронзительно вскрикнула испуганная птица, и тут же заполошно захлопали крылья. Послушник быстро посеменил к кельям, полы его одежду хлопали по ногам. Старик заметил Хяккимару и подошел к нему. – Слышал? – дождавшись кивка, он продолжил, – Волнуюсь я. Не нравится мне ни как выглядит Хоити, ни это все. Хоити говорил, ты можешь защитить от демонов. Приврал, небось? Хяккимару замотал головой, волосы ударили по щекам. – Не. В-ал. Умею. Уби-вал, – выдавил он. Служка внимательно посмотрел на него. – Ох, – протяжно выдохнул он. – Не дело конечно тебя о таком просить… Но некого больше. Молодых совсем жалко, жизни они не видели, с соплей самых у нас живут. В общем, друг твой этот, Хоити, ночью куда-то ходит. Малец за ним взял и увязался. А теперь пришёл и рассказывает, что Хоити призракам поет. Хяккимару поднял на служку глаза, и тот вздрогнул. – П-ослеж-жу, – сказал он и пошёл отдыхать. Деревянная волшебная кукла не нуждалась в таком количестве сна. Быть человеком оказалось гораздо сложнее. И перед бессонной ночью стоило как следует отдохнуть.

***

Тот, кто утверждал, что ночью на кладбище тихо, явно там не бывал. Уханье совы, визг обезьян в соседнем лесу, волчий вой, шум деревьев. И без солнца в небесах это ощущалось совершенно не так, как при свете дня. Хяккимару сидел у каменного надгробия. В свете полной луны кладбище было как на ладони. Старое, но не заброшенное, могилы выглядели ухоженными, кое-где даже мелькали звездочки ромашек и вереска. А у большого камня лежали две белоснежные астры. Краем глаза Хяккимару заметил легкую тень, скользнувшую меж надгробий. А следом, как он и думал, медленно прошел старый Хоити. С палочкой в руках и бивой за спиной. В темноте бива выглядела как горб. Дойдя до того самого большого камня певец снял биву, сел прямо на землю, откашлялся и занес над струнами бати. Кладбище засветилось тускло-красным – над могилами поднялись мертвые огни, и Хяккимару даже подумал, что он снова лишился слуха, такая тишина упала на землю. Мертвую тишину разорвала первая нота. Струна разорвала ночную тишь, словно рухнул на землю небосвод, остальные ноты рассыпались звездами и запрыгали между могил, огни замерцали в такт голосу певца. Хяккимару еле слышно шмыгнул носом: Хоити рассказывал о битве при Данноура. Боги отвергли семейство Тайра, сам государь-инок от них отвернулся… Покинув столицу, превратились Они в скитальцев, блуждающих по воле волн в море! Бива пела все громче, все сильнее звучал голос Хоити, ноты летели в небеса, бились о небесный свод и падали на землю, мертвые огни разгорались все ярче. Хяккимару вытер рукавом глаза – огни и певец расплывались от навернувшихся слез. Воистину боги одарили этого юношу! Никогда еще не доводилось нам слышать столь искусной игры! Во всей империи не найдется певца, равного талантом Хоити! – донеслось до Хяккимару со стороны мертвых огней. Тихий, едва слышный шепот, казалось, разлетелся по кладбищу ураганом. И – возможно, это ему только мерещилось, – огни старались держаться поодаль от старого слепого певца. А дрожащих огней Хяккимару вообще никогда не видел. Из пяти судов, вышедших в море, первой отплыла ладья самого Ёсицунэ, за ней следовали Нобуцуна Тасиро, отец и сын Готоо, бра­тья Канэко и последним плыл Тадатоси, ведавший всеми судами. Он не знал, сколько времени прошло, когда Хоити поднялся., отвесил глубокий поклон и последовал за одним из огоньков к выходу с кладбища. Остальные огни с тихим шипением погасли. А ещё через несколько минут наступил рассвет, и Хяккимару отправился обратно в монастырь, зевая во весь рот.

***

Хоити спал весь день, а Хяккимару рассматривал лицо певца. Под незрячими глазами залегли тяжелые тени, волосы, ранее путь и редкие, но обычно чистые, сейчас казались клочками соломы. Сквозь сон Хоити что-то пробормотал. Хяккимару склонился над ним и расслышал: – Разумеется, я приду, господин… – он задрожал всем телом, махнул рукой, задел столик, и там глухо стукнула о стену глиняная кружка. – Разве смею я, безродный певец, отказать самураю… Хяккимару вышел из кельи. Служка уже был тут как тут. – Что? Что ты узнал? – Ходил на кладби-е. Ви-ел ме-е-вые огни, – ответил Хяккимару. Служка в раздумьях пожевал губу. – Такие, говорят, потом демонами обращаются. – Да, – это Хяккимару и сам видел. Напиваются сил из людей и становятся весьма неприятными тварями. Вот только обычно они себя так не вели. Обычно огни мерцали, заманивали в болота поглубже или чащу погуще, в самые темные места на кладбищах, а там кидались на жертву всей толпой, чтобы потом слиться в монстра, демона, жрущего и сжигающего все на своем пути. С такими Хяккимару сталкивался не раз, сжигал руки и ноги, но в итоге все-таки побеждал. А эти – они слушали пение. И Хяккимару мог поклясться, что они плакали.

***

Бонза, выслушав историю Хяккимару, долго хмурил густые брови, чесал лысину, охал и вздыхал. – Хоити так и не понял, что с ним происходит? – еще раз переспросил он. Хяккимару помотал головой. – Не понял, – который раз ответил он. Говорить ему давалось все проще, хотя длинные фразы пока вызывали трудности. С непривычки он забывал к концу, о чем говорил в начале, и выходило… Да смешно выходило. – Пошли к нему, – велел бонза, чей голос сейчас звенел как тяжелый колокол при храме, и легко для такого крупного человека поднялся с пола. Хоити обнаружился у себя в келье. Он лежал у стены и тяжело дышал, его верная бива стояла у стены – невиданное дело, старый музыкант, каким бы усталым ни был, как бы себя ни чувствовал, всегда в первую очередь вешал свой верный инструмент на гвоздь, вбитый в притолоку. Хяккимару помнил, как звучит каждая струна волшебного инструмента, каждую ноту, которая отзывалась трепетом в его груди… И он готов был сам лично перебить всех призраков, которые решили избавить мир от этого волшебства. Бонза опустился рядом с Хоити. – Ну что же ты? – грустно спросил он. – Зачем ходишь среди ночи невесть куда. Хоити раскрыл слепые глаза – и без того белые, сейчас они казались особенно мутными – и что-то попытался сказать. Бонза помог ему подняться, а Хяккимару взял кружку воды и поднес ко рту певца и помог ему сделать пару глотков. – Да как же не пойти, – прошептал он, бессильно опускаясь на футон. – Когда самурай… Самурай же господин, он не просит, он требует, и слово его – закон для таких, как я. – Не саму-ай это, Хоити-сан, – влез в разговор Хяккимару. – Это ме-твые огни. – Мертвые огни это духи убитых. И пьют они жизненную силу, – пояснил бонза. – Может, им и нравится твое пение, но ты умрешь, если продолжишь им отвечать. – И что мне делать? – Хоити сидел, опершись на стену. Хяккимару словно слышал звук бивы и ночное пение слепого музыканта, и… звон оружия, словно сама битва при Данноура происходила на кладбище. – Данно… у-а, – сказал он вдруг. – Битва при Данноура? – уточнил бонза. Хяккимару еще не мог произносить все слова четко, и нередко жевал половину звуков. – Да, он пел там это. И во вто-ую ночь то-е. Бонза задумался. – Если это призраки погибших при Данноура, то они очень сильны. И сегодня снова придут – два дня до годовщины битвы… Так вот почему они такие бодрые! – он в волнении встал и начал кружить по комнате. – Так, Хоити-сан… Певец встал, опираясь на стенку, и попытался согнуться в поклоне, но Хяккимару решительно подставил ему плечо, и вместо поклона Хоити просто повис на юном воине. – Ты останешься здесь. Когда за тобой придут – не смей отвечать, не пой и ни звука, сиди тихо как мышь.

***

Хяккимару занял свой пост в келье Хоити. Он не собирался оставаться в стороне. В конце концов, с детства он занимался тем, что охотился на демонов. И совершенно не хотел, чтобы мертвые огни сожрали человека, который вернул ему слова. Хоити сидел посреди комнаты в простом кимоно. Все его тело было расписано сутрами от призраков – бонза несколько часов потратил на то, чтобы сперва намешать тушь из пепла, оставшегося от сожженных благовоний и сухих стеблей святых трав, и воды из святого же источника. Хоити честно пытался сидеть смирно, но то и дело неловко хихикал – кисть щекотала кожу. Над храмом Амидадзи взошли звезды. Хоити сказал, что обещал призракам петь шесть ночей, и сегодня должна была быть пятая. Дверь негромко скрипнула. – Хоити-сан, господин ждет вас, – раздался тихий голос. Хоити молчал. – Хоити-сан! – голос стал громче, и Хяккимару вздрогнул, такой мороз прозвучал в нем. Ответом оставалась тишина. – Я все равно найду тебя и отведу к господину! Больше всего Хяккимару боялся, что музыкант выдаст себя. Он рассказывал, что слышал слезы в возгласах, что звучали, когда он играл “Битву при Данноура”, а когда дошел до сцены гибели женщин и детей, то раздался такой крик, что у него чуть сердце не разорвалось от боли. Скорбь, грусть, отчаяние… Призрак покружил по комнате – на Хяккимару он не обращал внимания, словно тот и не стоял у стены, держа в руках свою катану, которую бонза еще и освятил, окурил благовониями, смазал маслом, над которым молились святые старцы, живущие в горах… В общем, по словам бонзы теперь с этой катаной можно было смело идти против самого демона-искусителя Мары, а юрэй и бакэнэко должны были разлетаться по сторонам при одном виде волшебного оружия. Пока, впрочем, призрак не пытался скрыться, он упорно рыскал по углам и наконец уставился на Хоити. – Ухо, – сказал он. – Отнесу его господину, а то накажет он меня, ох накажет, что я не привел Хоити. Хяккимару не успел отреагировать, как ухо уже было в руке призрака, а Хоити… молчал. Только кровь текла по его шее. – Вот он, – вдруг завопил призрак. Видимо, Хоити-сан все-таки не выдержал и издал какой-то звук. Ждать было нельзя, и призрак оказался пронзен катаной. Дикий вой заполнил келью, когда дух поднимался сквозь крышу к звездам, медленно превращаясь в тихую, умиротворяющую мелодию. Хоити без сил повалился на циновку, Хяккимару еле успел подхватить его, чтобы тот не расшиб голову.

***

Вокруг стояли курильницы, стояли на коленях все монахи храма, перебирая четки, стояли старцы, которых позвали на помощь. Бонза закончил молитву и поднялся с молельного коврика. – Вот и все, – сказал он. – Больше призраки никого не потревожат. Они обрели покой. Кладбище преобразилось. Каменные надгробия были почищены от травы, надписи на них подновили. Небольшие клумбы были засеяны флоксами и глициниями, на следующий год здесь будет ало-бело-фиолетовое поле… А какие тут будут запахи! – Вы позволите, господин? – Хоити вышел вперед, постелил свой коврик и снял со спины верную биву… Битва при Данноура звучала при свете дня так же пронзительно, как в ночи, и на секунду Хяккимару показалось, что от могильных камней исходит белое сияние, плывущее в небеса, но скорее всего это ему лишь показалось, потому что в глазах все расплывалось от слез.