Правила тишины

Бар назывался «Тёмный поворот» — не потому, что был опасным, а потому, что владелец обожал каламбуры. Гермиона сидела в кожаном кресле у дальней стены, разглядывая янтарные разводы на дне стакана. Огневиски жгло горло приятно, методично, как хорошая тренировка. Она расстегнула вторую пуговицу блузки — тёмно-синей, шёлковой, той самой, которую Рон называл «слишком дорогой для работы». Рон. Она злилась на него уже шесть часов подряд, и злость успела прокиснуть, превратившись в тупую усталость. Потом пришёл Малфой. Она не слышала его шагов — ковры заглушали всё. Просто ощутила: воздух перестал быть нейтральным. Появилась нота дорогого одеколона — бергамот, чёрный перец, что-то терпкое, как сосновая смола. И над ухом — голос, низкий, с хрипотцой человека, который много курил в юности и бросил, но след остался: — Грейнджер, ты выглядишь так, будто хочешь кого-то убить. Рад, что это не я. Она подняла голову. И пожалела об этом. Потому что Драко Малфой в двадцать пять лет был невыносимо хорош. Не красив — хорош. То есть опасен той правильной опасностью, от которой у умной женщины немеют кончики пальцев. Высокий, широкий в плечах, узкий в бёдрах. Пиджак сидел так, словно шился на него ночью эльфами-портными. Щетина — аккуратная, трёхдневная — шла ему лучше, чем когда-то идеально выбритое лицо. А глаза... глаза были прежними — серыми, холодными, с лёгким прищуром. Но под холодом теперь плескалось что-то живое. Усталое. Голодное. «Чёрт», — подумала Гермиона. — Ещё не вечер, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Может, и тебя успею. Он сел напротив, даже не спросив разрешения. Поставил на стол свой стакан — виски, дорогой, судя по цвету — и откинулся на спинку кресла, положив лодыжку на колено. Поза расслабленная. Только побелевшие костяшки пальцев, сжимающих подлокотник, выдавали, что он тоже не спокоен. — Слышал про твой законопроект, — сказал он, глядя куда-то мимо её плеча. — Идиотская бюрократия. Кингсли трусит, а твои коллеги из Отдела магического права — стадо баранов. — Ты за этим подсел? Позлорадствовать? — Нет. — Он наконец посмотрел ей прямо в глаза. И усмехнулся — не ядовито, как в школе, а с какой-то странной грустью. — Ты всегда нравилась мне больше, когда злишься. Глаза горят. Как у кошки, которой наступили на хвост, но она всё равно собирается царапаться. Она усмехнулась в ответ. Но внутри что-то ёкнуло и перевернулось. Горло снова обожгло — на этот раз не виски. — Осторожнее, Малфой. Я действительно могу вспылить. — Обещаешь? Пауза. Тяжёлая, липкая, как патока. В баре играл джаз — медленный, с проигрышем саксофона, который тянул ноту так долго, что становилось тревожно. Гермиона смотрела на его руки — длинные пальцы, чистая линия ногтей, тонкие белые шрамы на тыльной стороне ладони, — и вдруг поняла: она хочет знать, каково это — когда эти пальцы сжимают её запястья. Он протянул руку первым. Неспешно, давая ей время отодвинуться. Накрыл её пальцы на столе — сухими, горячими ладонями. Кожа у него оказалась шершавой, как наждак, и это было таким неожиданным, таким не-малфоевским, что у неё перехватило дыхание. — Гермиона, — сказал он вполголоса, впервые назвав по имени. — Я собираюсь тебя поцеловать. Если ты не хочешь — скажи сейчас. Она не сказала. Он наклонился через стол — неловко, задевая локтем край, небрежно, словно отбросив всю свою слизеринскую выучку. И поцеловал. Это не было нежно. Это было жёстко, требовательно, с прикусом нижней губы, с глухим стоном, который вырвался откуда-то из его груди. Вкус виски, мяты и чего-то горького, как свежесваренный кофе. Она ответила — открыла рот, позволила его языку ворваться внутрь, забыла, что они в общественном месте, забыла, что её могут увидеть коллеги, забыла, как её зовут. Он отстранился первым. Тяжело дыша, с расширенными зрачками, почти чёрными. — Выходим, — хрипло сказал он. И уже не спрашивал. Он кинул на стойку горсть галеонов — не глядя, не считая — и потянул её за собой, вцепившись в запястье так крепко, что она почувствовала, как бьётся его пульс. Учащённо. Сбойно. Чёрный ход, железная дверь с облупившейся краской, запах мокрого асфальта и кошачьей мочи. Узкая лестница, залитая жёлтым светом единственной лампы, на которой кружились мотыльки. Он толкнул её к стене — не больно, но жёстко, вжимая спиной в холодный кирпич. — Сейчас, — прошептал он в губы, не давая ей ответить. — Ты будешь делать только то, что я скажу. Поняла? Она выдохнула — полустон, полусмех. Адреналин пузырился в крови, смешиваясь с виски и желанием. Она могла бы вывернуться — она была сильнее, чем он помнил, — но не хотела. Хотела, чтобы её удерживали. — Драко... — Тише. — Он наклонился к её шее — туда, где бьётся сонная артерия — и вдохнул. Долго, шумно, так, что его горячее дыхание прошлось мурашками по всей спине. — Ты пахнешь ирисом и грозой. Я всегда хотел узнать, чем ты пахнешь. Потом он её укусил. Легко, почти невесомо, только обозначив зубами линию ключицы. Но этого хватило, чтобы у неё подкосились колени. Он почувствовал — поймал её за талию, прижал ещё плотнее. Теперь они соприкасались всем телом: его грудь к её груди, бёдра к бёдрам, и она почувствовала, как он возбуждён — твёрдо, недвусмысленно, через несколько слоёв ткани. — Ты согласна? — спросил он, уткнувшись лбом в её лоб. — Потому что если нет — мы идём пить чай, и я ухожу. Слово «нет» я принимаю без обид. Она схватила его за ворот рубашки — дорогой, итальянской, с монограммами — и притянула обратно к своим губам. Поцеловала так, чтобы он понял без слов. Он понял. Разжал хватку, отступил на шаг и медленно, демонстративно провёл языком по нижней губе — пробуя её вкус. — Хорошо, — сказал он, и в голосе появилась та самая командная нотка, от которой у неё сводило живот. — Тогда слушай. Мы аппарируем ко мне. Ты идёшь в двух шагах впереди. Не оглядываешься. Если оглянешься — я решу, что ты передумала, и остановлюсь. Играешь по моим правилам. До тех пор, пока ты не скажешь «стоп» или не стукнешь меня по левой руке два раза. Это пароль на выход. Поняла? — Поняла, — прошептала она, чувствуя, как влажно становится между ног от одного только этого разговора. Он жил на верхнем этаже старого дома недалеко от Гриммо — Гермиона узнала район по силуэтам труб. Квартира оказалась большой, почти пустой и очень дорогой: бетонные стены, деревянные полы, панорамные окна от пола до потолка. Мебели минимум — диван, журнальный столик, стеллаж с книгами и винилом. И кровать в следующей комнате — огромную, с бельём цвета слоновой кости. Гермиона остановилась посередине гостиной, обводя взглядом стены. На одной — чёрно-белое фото Лондона с высоты. На другой — постер «The Clash». Ни одного малфоевского герба. Ни одного намёка на прошлое. — Раздевайся, — раздалось за спиной. Она обернулась. Он стоял у закрытой двери, прислонившись плечом к косяку. Пиджак уже висел на вешалке — он успел повесить его так бесшумно, что она не заметила. Рубашка закатана до локтей, открывая предплечья с дорожками бледных шрамов — старых, выпуклых, похожих на карту забытой войны. — Медленно, — добавил он. — Я хочу смотреть. Она медлила секунду, испытывая его. Он не двинулся с места, не повторил приказ. Просто ждал, сложив руки на груди, с непроницаемым лицом. Гермиона опустила взгляд на пуговицы своей блузки. Первая. Вторая. Шёлк скользнул по плечам. Лифчик — чёрное кружево, которое она надела сегодня утром случайно, под дурное настроение — оказался на виду. Он едва заметно выдохнул — кончик носа дрогнул, и только. Третья. Четвёртая. Блузка упала к ногам. Она осталась в юбке-карандаш, лифчике и трусах — тонких, почти невесомых, того же чёрного кружева. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился в сантиметре, глядя сверху вниз. Поднял руку и провёл тыльной стороной ладони от её ключицы до ложбинки между грудей — медленно, с лёгким нажимом, как если бы гладил кошку. — Ты прекрасна, — сказал он тихо, и в этом не было ни издёвки, ни комплимента. Только констатация факта. — Когда не споришь. Её колени дрогнули. Она хотела сказать что-то острое, вернуть контроль, но он уже опустился перед ней на колени, расстёгивая пряжку её туфель — сначала одну, потом другую. Снимал с неё обувь бережно, как реликвию. Потом встал. И, глядя ей в глаза, начал раздеваться сам. Запонки — два щелчка, на журнальный столик. Пуговицы рубашки — снизу вверх, не торопясь. Когда рубашка упала, Гермиона не смогла сдержать вздоха. Он был красив не той гладкой красотой юности — а зрелой, мужской, с отметинами. Шрамы на рёбрах — тонкие белые линии, оставшиеся после заклинания Круциатуса? После битвы? Она не знала. Светлая дорожка волос, спускающаяся от пупка к ремню брюк. Ключицы — острые, как крылья. И мышцы — не бодибилдерские, а сухие, длинные, привыкшие к мётлам и дуэльным стойкам. Он позволил ей смотреть. Полминуты, минуту. Потом шагнул к ней, подхватил под бёдра — одним рывком, так, что она вскрикнула от неожиданности — и понёс в спальню. Она упала на прохладные простыни, и они тут же впитали жар её тела. Он навис сверху, не касаясь, опираясь на прямые руки, и смотрел, как она расправляет волосы — длинные, каштановые, растрёпанные в такси и на ветру. — Скажи «да», — потребовал он хрипло. — Да. — Да — что? — Да, Драко. Он опустил голову к её шее и начал спускаться вниз — медленными, влажными поцелуями. Каждый оставлял за собой дорожку мурашек. Ключица. Грудь — через кружево лифчика, он обвёл языком сосок, чувствуя, как он затвердевает через ткань, и Гермиона выгнулась дугой, вцепившись в простыни. — Терпи, — прошептал он, прикусив нежную кожу над чашечкой. — Я только начал. Он расстегнул лифчик одним движением — где научился, Мерлин знает — и отбросил его в сторону. Грудь её оказалась тяжёлой, с розовыми сосками, которые уже затвердели от одного его дыхания. Он взял один в рот, другой сжал пальцами, надавив большим пальцем на сосок, и она застонала — громко, не стесняясь, потому что в этой квартире не было соседей, кроме тишины. — Драко... пожалуйста... — Пожалуйста — что? — Он поднял голову, глядя на неё исподлобья, с полуулыбкой. — Говори точно. Я не умею читать мысли, Грейнджер, как ни странно. Она ненавидела его в этот момент. И любила. И хотела так сильно, что сводило низ живота. — Тронь меня там, — выдохнула она, потеряв стыд окончательно. Он послушался. Опустился ниже — поцелуями по животу, языком в пупок, потом нащупал пальцами резинку её трусов и стянул их, не спеша, дразня, обнажая каждый дюйм её бёдер. Когда она осталась полностью голой, распластанной перед ним на белых простынях, он замер. Просто смотрел — на тело, на влажный блеск уже открывшейся плоти, на то, как её грудь поднимается и опускается от частого дыхания. — Мерлин, — прошептал он благоговейно. — Ты даже не представляешь, Грейнджер, как долго я себе это представлял. И он показал ей. Он опустился на колени перед кроватью, раздвинул её бёдра широко, вдавив колени в матрас, и склонился лицом к её промежности. Первое касание языком было лёгким, как крыло бабочки — она не поняла даже, коснулся ли. Потом он лизнул её медленно, снизу вверх, всей шириной языка, собирая её вкус, и она застонала — коротко, всхлипнув. Он работал ртом умело, с той же методичностью, с какой варил зелья в школе. Чередовал круговые движения языком с нежными покусываниями внутренней стороны бёдер, то входил в неё языком, то обводил клитор с мучительной медленностью. Она таяла. Сжимала его голову ногами, путалась пальцами в его коротких волосах, тянула, прижимая ближе. И он позволял — двигал бёдрами, постанывая, и она чувствовала вибрацию прямо в себе, и это поднимало её к пику, как лестница, по которой бежишь в темноте. — Смотри на меня, — приказал он, остановившись на секунду. Поднял лицо — с мокрыми губами и безумными глазами. — Когда будешь кончать — смотри на меня. Она смотрела. Когда волна накрыла — резко, как обвал, — она не закрыла глаза. Видела, как его зрачки расширяются, как он подхватывает её бедра, не давая выгнуться, удерживая в этом огне. Слышала, как он шепчет: «Да, да, да...» — в такт её толчкам. Когда она обмякла, мокрая от пота и себя самой, он встал. Скинул брюки и боксеры — быстро, без кокетства. И она увидела его всего. Он был прекрасен. Возбуждён. Напряжён до дрожи. — Твой ход, — сказал он, тяжело дыша, и легонько толкнул её в плечо, заставляя перевернуться на живот. — На четвереньки. Она повиновалась, уже не думая. Он вошёл сзади — одним толчком, полностью, до конца, и оба замерли на секунду, привыкая. Он был горячим, твёрдым, и внутри она чувствовала каждую деталь — как он заполняет её, как пульсирует. — Ох, Мерлин, — простонал он ей в спину и начал двигаться. Сначала медленно — глубокие, размеренные толчки, от которых у неё темнело в глазах. Потом быстрее, жёстче, вбиваясь в неё с той же неистовой точностью, с какой когда-то ловил снитч. Одной рукой он держал её за талию, другой — смял её волосы на затылке в кулак, натягивая так, что голова запрокинулась. — Моя, — выдохнул он, ускоряясь. — Моя. Моя. Она кончила второй раз — на этот раз без предупреждения, на его толчке, с криком, который она не узнала. Он последовал за ней через несколько мгновений, сдавленно зарычав, и рухнул сверху, придавив её к матрасу. Они лежали так — мокрые, спутанные, тяжело дышащие. Он не выходил из неё, и она чувствовала, как он постепенно мягчает, как их дыхание выравнивается. Потом он перекатился, притянул её к себе спиной к груди, обхватив руками — крепко, как если бы боялся, что она исчезнет. И прошептал в затылок: — Если ты завтра скажешь, что это была ошибка... я не знаю, что я сделаю. Она повернулась в его руках. Посмотрела на него — на серые глаза без прищура, на тень от ресниц, на чуть приоткрытые губы. И поняла, что не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой живой. — Тогда не говори глупостей, — сказала она, погладив его по щеке, — и не давай мне повода. Она поцеловала его сама — мягко, медленно, с закрытыми глазами. И он ответил — не доминируя, не подчиняясь, а просто целуя в ответ. За окном занимался рассвет.