Волга ещё не замёрзла

      Поликлиника встретила его запахом хлорки и старых медицинских карт, слежавшихся за десятилетия. В регистратуру тянулась бесконечная очередь из бабулек и женщин с детьми. Кто-то кашлял в кулак, кто-то вздыхал, глядя на часы. Руслан нашёл кабинет дежурного врача и сел на стул у двери. Ждал минут сорок, считая трещины на линолеуме.       Врач оказалась старенькой – лет семидесяти, если не больше. Она сидела за столом в очках с такими толстыми линзами, что её глаза за ними казались неестественно большими, как у рыбы. Она еле говорила и почти не слышала, а на столе перед ней стоял чай в подстаканнике.       — Что беспокоит? — голос у неё был тихий, как шелест бумаги.       — Рука.       — Что?       — Рука! — громче повторил Руслан.       — Левая или правая?       — Правая.       — Что с ней?       — Болит. Опухла. Не двигается.       — Что-что?       Руслан закрыл глаза, сосчитал до трёх, а потом просто вытянул правую руку и показал. Бинт, наложенный Кузнецом, уже сбился, и сине-бордовое запястье выпирало наружу, как доказательство.       Врач посмотрела, сняла очки, старательно протёрла их о халат, надела снова и посмотрела ещё раз.       — Ой, — сказала она. — Это вам к травматологу.       — А он есть?       — Сегодня? Нет, он принимает по средам и пятницам.       — Тогда рентген.       — Рентген-кабинет с понедельника на ремонте.       Руслан очень медленно выдохнул, хотя внутри всё сжималось от бессильной злости.       — Что мне делать?       — Я могу направление в травмпункт выписать. Или повязку потуже. Болит?       — Болит.       — А потерпеть можете?       Руслан не ответил. Она покопалась в ящике стола, достала ещё один бинт и перемотала ему запястье поверх того, что было наложено Кузнецом. Не туго. Бесполезно. Потом выписала направление в травмпункт в Саратов, потому что в Энгельсе сегодня не принимали, или в Энгельсе вообще не было своего травмпункта, Руслан не помнил. Он взял бумажку, сложил вчетверо, сунул в карман и вышел.       В коридоре он сел на скамейку. Рядом сидела женщина с мальчиком лет пяти. Он вертел в руках заводную машинку, и колёса крутились и громко жужжали на весь коридор. Руслан смотрел на машинку и думал. Думал о том, что в Саратов нужно час ехать на автобусе, и денег на автобус у него конечно не было. Но он итак никуда не поедет, потому что в травмпункте спросят, кто его избил, и он не ответит. Спросят, почему не обратился сразу, и он опять не ответит. Потом позвонят матери, или в техникум, или, что хуже, в полицию, и тогда всё станет ещё хуже, чем есть сейчас.       Он встал, вышел из поликлиники и застыл на крыльце.       Ступеньки вели к тротуару. На тротуаре стояли Коля и Димон. Коля курил, выпуская дым в серое небо. Димон пинал снег носком кроссовка. Оба смотрели на Руслана так, будто ждали его и стояли здесь всё то время, что он просидел внутри.       — О, Речной! — голос у Коли был весёлый и дружелюбный. — Ну чё там? Нажаловался уже?       Руслан замер. Коля выпустил дым и шагнул ближе.       — Врачихе-то чё сказал? Упал? Подрался? Или как есть – пацаны из технаря руку вывернули?       Димон хмыкнул. Коля приблизился вплотную. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но уже сползала, как старая краска.       — Смотри, Речной. Пикнешь кому – вторую сломаем. Ты меня знаешь.       Руслан стоял и смотрел на них и внутри вдруг что-то лопнуло. Ему стало трудно дышать. Он оскалился.       — Вы чё, блядь, серьёзно? — голос прозвучал громче, чем он хотел, и эхо отразилось от стен поликлиники. — Вы чё припёрлись? Кому я пожалуюсь, а? Кому?!       Коля моргнул. Такой прыти от Речного он не ожидал.       — Матери? — Руслан шагнул вперёд, и Коля даже отступил на полшага, чего с ним никогда не случалось. — Которая спросила, не сильно ли я побил твоего драгоценного Маркова? Которая плакала не за меня, а за то, что теперь у неё будут проблемы? Ей жаловаться?!       Димон переглянулся с Колей. Руслан не замолкал.       — Ментам? Серьёзно? Полковник Марков главный мент в этом городе! Его сынок меня избил, а ты боишься, что я пойду жаловаться? Ему?!       Он почти кричал. Голос срывался, звенел, отражался от облупленных стен. Из окна поликлиники выглянула чья-то голова и тут же спряталась обратно.       — Тренеру? — Руслан уже не мог остановиться, слова вылетали сами, как вода из прорванной трубы. — Который скажет: «Сам виноват, нечего было лезть»? Кому?! Кому мне жаловаться, Белов?!       Коля молчал. Он не отступил, но в его глазах мелькнула растерянность, почти незаметная, которую он сразу подавил. Он ожидал, что Речной будет оправдываться, бояться, может быть, даже плакать. Но не это.       — Вы мне руку сломали, — Руслан говорил тише, но каждое слово звенело, как натянутая струна. — Я не сплю ночами. Я не могу писать. Я не могу плавать. Моя карьера заканчивается, а вы пришли спросить, не нажаловался ли я? Да идите вы нахуй!        Он замолчал. Грудь вздымалась. Левый кулак был сжат так, что ногти впивались в ладонь. Правый даже не шевельнулся – тупо не мог.       Коля медленно затушил сигарету о перила крыльца и щелчком отправил бычок в сугроб.       — Всё? — спросил он.       Руслан молчал.       Коля шагнул ближе, встал вплотную. От него пахло дешевым табаком и мятной жвачкой, и этот запах был знаком Руслану до тошноты.       — Значит, слушай сюда, Речной. — Голос у него был тихий, ласковый, как у человека, который объясняет ребёнку что-то элементарное. — Ты поорал, пар выпустил. Молодец, смелый. Только ты забыл одну вещь.       Он наклонился к самому уху. Руслан не отшатнулся. Продолжил стоять, глядя прямо перед собой, в облупленную стену поликлиники.       — У тебя вторая рука ещё целая, — прошептал Коля. — И ноги. И рёбра. И мамка твоя ещё работает. И папка на рынке пашет. Понял, к чему я?       Руслан не ответил.       — Ты скажешь кому-то хоть слово – и мы не просто руку сломаем. Мы тебя закопаем. И мамку твою уволят. И папке твоему лавку подожгут. Ты хоть понимаешь, с кем ты связался?       Коля отстранился и по-дружески похлопал Руслана по левому плечу.        — Так что ты тут поорал, и хватит. Острый язык до добра не доведёт. Тебе уже один раз его укоротили, хочешь ещё?       Руслан молчал.       — Вот и молодец. — Коля развернулся. — Выздоравливай, пловец. Тренировки пропускать нельзя!        Он пошёл прочь. Димон двинулся за ним, бросив напоследок взгляд через плечо.        Руслан остался на крыльце. Левый кулак всё ещё был сжат, и он чувствовал, как ногти оставляют в ладони полумесяцы. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом, а потом длинно выдохнул. Колю он не боялся. Он боялся того, что стояло за ним. Отца. Системы. Того, что нельзя ударить в ответ.       Руслан закрыл глаза. Сосчитал до десяти. Открыл. Небо над поликлиникой было серым, снег – мелким и колючим, и ветер забирался под дешевую ветровку. Он спустился с крыльца и пошёл домой.       Дома пахло куриным супом. Мама сидела за кухонным столом, проверяла тетради: стопка сочинений, красная ручка, кружка с чаем, на поверхности которого уже плавала тонкая плёнка. Когда Руслан вошёл в кухню, она подняла голову, и её взгляд сразу упал на его руку – на забинтованное запястье, которое он держал на весу, как нечто чужеродное.       — Руслан...       — Мам. — Он сел напротив, левую руку положил на стол ладонью вниз, правую оставил на весу. — Мне нужно в Саратов. В травмпункт. У тебя есть деньги?       Она моргнула, медленно отложила ручку в сторону и спросила:       — Зачем в Саратов?       Вместо ответа Руслан молча достал из кармана сложенный вчетверо листок и протянул через стол. Мать взяла его, развернула, пробежала глазами по строчкам. Руслан видел, как её губы шевелятся: она всегда так читала, беззвучно проговаривая слова.       — Обязательно сегодня? — спросила она тихо.       Руслан смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается.       — Давай на следующей неделе? У меня сейчас нет денег…        Она не успела договорить. Он грубо вырвал направление у неё из рук. Бумага смялась, и по краю побежала тонкая надорванная полоса. Мать вздрогнула и замолчала на полуслове. Руслан встал, не сказав ни слова, развернулся и вышел из кухни. Дверь в его комнату беззвучно закрылась.       На кухне тут же стало тихо. Светлана Викторовна смотрела на пустой стол, на красную ручку, на стопку тетрадей, которые она проверяла уже третий час. Она просто сидела и смотрела в одну точку, прижав пальцы к губам, и перед глазами у неё стоял смятый листок с направлением, которого она даже не успела дочитать.       В своей комнате Руслан сел на кровать. Смятый листок с направлением всё ещё был зажат в левой руке. Он разгладил бумагу на колене, расправил уголки. Потом достал из ящика старый кнопочный телефон, который он держал на случай, если основной сломается, и набрал номер тренера.       Гудки. Три. Четыре.       — Да, — голос у Виктора Палыча был сухой, как всегда, и не предвещал ничего хорошего. — Речной, ты где? Тренировка была час назад.       — Виктор Палыч. У меня рука.       — Что «рука»? Ты плавать собираешься или как? Соревнования через месяц, ты хоть понимаешь, что...       — Я не могу плавать. Рука...       На том конце замолчали. Руслан слышал его тяжелое дыхание и представлял, как тренер стоит у бассейна и трёт бровь, что всегда делал, когда нервничал.       — Что с рукой? — спросил он уже другим тоном.       — Трещина, наверное. Или сильное растяжение. Не двигается, опухла. Я был в поликлинике, там сказали –к травматологу, а травматолог принимает только по средам и пятницам, а рентген-кабинет вообще на ремонте. Мне надо в Саратов.       Тренер молчал. Руслан слушал его дыхание и ждал.       — Ты как это получил?       — Упал.       — Упал, блядь, — повторил тренер безо всякого выражения. — На кого?       Руслан молчал, и в этом молчании, кажется, и заключался ответ, потому что тренер больше не спрашивал.       — Ладно. Завтра в восемь утра у техникума. Я отвезу.       — У меня денег...       — Я отвезу, — перебил он. — Руку береги до завтра. Не дёргай, не нагружай. Спать ложись. Всё.       И отключился.       Руслан сидел на кровати и смотрел на телефон в своей руке, на смятый листок с направлением, на забинтованное запястье, которое пульсировало болью где-то в глубине, под слоями бинта. За стеной, на кухне, было тихо, мать не гремела посудой, не двигала стульями, не включала телевизор. Он лёг на спину и закрыл глаза. Тренер не спросил, кто. Не спросил, почему. Просто сказал «я отвезу» – и это, наверное, было самое человеческое, что Руслан слышал за последние дни.

***

      Утром тренер ждал его у техникума. Его семерка была уже прогрета, из выхлопной трубы валил белый пар, на стёклах поблёскивала наледь, которую он соскребал, пока ждал. Руслан сел на переднее сиденье, и они поехали через мост. Внизу, под бетонными опорами, текла серая Волга с редкими льдинами у берегов. Руслан смотрел на неё и думал о том, сколько раз он сидел на набережной и глядел на эту воду, и вот теперь он едет над ней с перебитой рукой.       Саратов встретил пробками и слякотью. Травмпункт был облупленным зданием советской постройки, с очередью в коридоре и запахом хлорки вперемешку с карболкой. Тренер знал врача. Зашёл вместе с Русланом в кабинет, перекинулся парой слов вполголоса, и через пять минут Руслан уже сидел на кушетке, а травматолог смотрел на снимок и качал головой.       — Поздно ты, парень. Трещина уже начала срастаться.       Руслан смотрел в пол и ничего не отвечал.       — Есть два варианта. Первый – оставить как есть. Срастётся, но криво. Плавать сможешь, но профессионально вряд ли, сам понимаешь. Второй – ломаем заново, фиксируем правильно, в гипс на месяц. Потом разработка. Больно будет, но рука станет как новая.       Руслан поднял глаза.       — Второй.       Врач кивнул и велел лечь на кушетку. Тренер встал у двери, скрестив руки на груди, и не двигался.       — Обезболивающее? — спросил врач, уже открывая шкафчик с ампулами.       — Нет, — ответил Руслан. — Давайте так.       Он не хотел тратить чужие деньги на укол. Тренер и так вёз его через весь Саратов и ждал в очереди, и этого было более чем достаточно. Врач посмотрел на его разукрашенное лицо, но ничего не сказал. Закрыл шкафчик.       Руслан лёг на кушетку и закрыл глаза. Врач взял его за предплечье левой рукой, а правой за кисть.       — На счёт «три». Раз. Два.       На «два» он резко дёрнул. Раздался негромкий хруст, но Руслан услышал его всем телом, каждой костью, каждым нервом. Боль вспыхнула яркой вспышкой, и он зажмурился так, что перед глазами поплыли красные круги. Воздух вышел сквозь зубы, но он не закричал.       — Всё, — сказал врач. — Теперь срастётся как надо.       Руслан открыл глаза. Потолок. Белая кафельная плитка. Лампа дневного света. Он дышал часто и неглубоко, но боль уже менялась, становилась острой, чистой, как боль от правильно сделанной работы.       Тренер стоял у двери и молчал. Но Руслан видел: он едва заметно выдохнул и расслабил плечи.       Через полчаса на правой руке у Руслана был гипс. От самой ладони до середины предплечья, с аккуратно зафиксированным большим пальцем. Врач сказал: три недели в гипсе, потом разработка, плавание не раньше чем через месяц. Соревнования – мимо.       Руслан вышел из травмпункта, и холодный ноябрьский воздух ударил в лицо. Тренер уже стоял у машины и курил.       — С кем хоть подрался-то? — спросил он, не глядя на Руслана.       — Ни с кем. Упал.       Тренер затянулся, выпустил дым в серое саратовское небо и хмыкнул.       — Врёшь. Но дело твоё. Руку береги теперь. Через три недели жду в бассейне. И без поблажек, понял?       Руслан кивнул, сел в машину, и они поехали обратно в Энгельс. Через мост, над серой незамёрзшей Волгой, которая несла свои воды к Каспию и никуда не торопилась.

***

      Гера закрыл заметки, когда за окном уже стемнело и в комнате остался только свет уличного фонаря, падавший на пол жёлтыми прямоугольниками. Он не собирался читать дальше. Просто открыл телефон Руслана, чтобы проверить, не появилось ли там чего нового. Хотя какие новые заметки, если телефон уже вторые сутки лежал у него? Пролистнул ещё раз, бездумно, потом ещё. Остановился на строчке про шрам на брови и привычку трогать его, когда думает. Он как раз сейчас трогал – большой палец левой руки упирался в старый рубец над глазом. Одернул руку, будто обжёгся.       Сунул телефон в карман, вышел в прихожую. Там висела старая груша, примотанная цепью к турнику в дверном проёме ещё в девятом классе, когда отец решил, что сын должен тренироваться дома. Гера специально медленно намотал бинты на кисти, встал в стойку и ударил. Раз. Два. Три.       Каждый удар – мысль. Этот ублюдок следит за ним уже полгода. Этот ублюдок записывает его привычки. Его слова. Его движения. Каждую мелочь, которую сам Гера за собой не замечает. Этот ублюдок думает о нём, когда ложится спать, и просыпается с мыслью о нём. Фотографирует его исподтишка, и пишет про его глаза на солнце. Этот ублюдок знает, что Гера пишет левой, а бьёт правой. Откуда? Откуда, блядь, он это знает?       Гера бил и бил, пока груша жалобно не заскрипела под турником, пока костяшки не заныли даже под бинтами, пока пот не залил глаза. Остановился, когда дыхания уже не хватало. Стоял, уперев руки в колени, и смотрел в пол. Пот стекал по вискам и капал на пол. Злость никуда не ушла. Она просто затаилась до завтра.       На следующий день он встретился с пацанами у беседки – обычное место, обычное время. Коля и Димон уже были там, Вова сидел на перилах, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то мимо, как всегда. Выглядели Коля с Димоном довольные, почти счастливые. Коля с порога заржал, хлопнул Геру по плечу и выложил всё – как они ходили к поликлинике, как ждали этого придурка, как Руслан орал на них, брызгая слюной, прямо на крыльце.       — Он вообще рамсы попутал! — Коля говорил громко, оживлённо жестикулируя, и его глаза блестели от возбуждения. — Орёт, руками машет! Мы ему говорим: «Рот закрой, Речной», а он нам: «Кому мне жаловаться?» Ну и всё такое, слово за слово. Мы ему популярно объяснили, сказали, если пикнет кому, вторую сломаем. И про мамку его напомнили, и про батю. В общем, вправили ему мозги.       — Надо бы его проучить, — вставил Димон, и это прозвучало скорее как рефрен, чем как предложение.       Вова ничего не сказал, только перевёл взгляд на Геру и ждал его реакцию.       — Нахуя вы вообще туда попёрлись? — спросил Гера, и хотя голос был ровный, Коля осёкся на полуслове и опустил руки.       — А вдруг бы он распиздел? Эта шавка могла настучать кому угодно. Мы проверили!       — Ну и как? Настучал?       — Нет, но…       — Что «но»? — Гера даже не повысил голоса, но Коля съёжился, как от удара. — Вы засветились у больницы. Теперь там знают ваши рожи. Если бы он реально настучал, вас бы уже приняли.       — Да там бабка моя только была, из регистратуры, она даже не смотрела в нашу сторону! — Коля почти оправдывался, и это было непривычно.       — Ну и чё ты ему сказал? — вдруг подал голос Вова. Все повернулись к нему. Он по-прежнему сидел на перилах, не меняя позы, и смотрел на Колю. — Когда он проорался. Что ты ему ответил?       Коля замялся – он не привык, чтобы Вова задавал вопросы. Обычно Вова молчал, и все привыкли к этому, как привыкают к мебели.       — Сказал, чтоб заткнулся. Что если пикнет – закопаем. Ну, и про мамку его…       — И про отца, — добавил Димон.       — И про отца, — подтвердил Коля.       Вова кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал услышать, и снова уставился в сторону.       — И чё ты его защищаешь? — Коля повернулся к Гере, и в его голосе прорезалась та самая обиженная нота.       — Я не защищаю. Просто говорю, чтоб вы не лезли к нему без меня.       — А чё ты с ним будешь делать?       — Узнаешь.       Коля быстро переглянулся с Димоном, и Гера заметил этот взгляд, но не подал виду. Вова тоже заметил.       — Ладно, Крест, — сказал Коля примирительно. — Но ты бы слышал, как он орал. Дерзкий стал, сука. Надо бы ему язык укоротить. Вместе с рукой.       Гера отвернулся, закурил и стал смотреть на серое небо, на голые ветки лип, на мокрый снег. Внутри всё кипело. Эти двое попёрлись к Речному без него, следили, ждали, угрожали, и теперь стояли перед ним, ожидая одобрения, как псы, притащившие хозяину палку. Но палка была не та. Совсем не та. И он сам не знал, почему его это так бесит.       Вова спрыгнул с перил, подошёл к Гере и молча встал рядом, засунув руки в карманы. Он ничего не сказал, но его присутствие почему-то действовало успокаивающе. Вова был единственным, кто не ждал от Геры ни одобрения, ни указаний. Он просто был рядом, и этого хватало.

***

      У беседки было тихо, когда Гера договорил. Коля ковырял снег носком кроссовка, прочерчивая в грязи бессмысленные линии. Димон что-то лениво листал в телефоне. Вова стоял, прислонившись плечом к столбу, и молча наблюдал за всем этим с тем же выражением, с каким смотрят телевизор в ожидании чего-то интересного.       А потом Коля присвистнул.       — Ого! Лёгок на помине.       Руслан вышел из-за угла техникума и шёл через двор прямо к ним. Без своей обычной спортивной сумки. Правая рука была в свежем гипсе от ладони до середины предплечья, и куртка накинута на плечи: левый рукав продет, правый болтался пустой.       — Эй, Речной! — Коля заржал, отбрасывая камешек, который до этого пинал. — Чё такой нарядный? Гипсик новый? Тебе идёт!       Димон заулюлюкал. Вова хмыкнул. Коля вытянул губы трубочкой и издал протяжный свист. Димон подхватил, и над беседкой повис мерзкий, издевательский вой.       Гера сжал кулаки в карманах. Нахуй он сюда прётся? Чмо бессмертное. Руку сломали, телефон отобрали, вчера орал у поликлиники как резаный, и сейчас опять идёт прямо на них.        Руслан приближался. Шёл ровно, спокойным шагом, спина прямая, плечи расправлены настолько, насколько было возможно с одной работающей рукой. Лицо бледное, с синяком на скуле и заживающей губой, тёмные брови сведены, губы сжаты в нитку. В синих глазах ни страха, ни надежды, ни мольбы. Только злость.       Он остановился в трёх шагах и посмотрел прямо на Геру.       Гера повернулся к нему всем корпусом.       — Отдай телефон, — сказал Руслан. Голос прозвучал твёрдо, без дрожи.       Коля открыл рот, чтобы что-то вставить, но Гера поднял руку, и Коля заткнулся на полуслове.       — Ты охуел, Речной? — спросил Гера тихо.       — Телефон, — повторил Руслан. — Там мои заметки. Фотографии. Я знаю, что ты все прочитал. Теперь отдавай.       Гера молчал. Пауза тянулась, и Коля с Димоном переглядывались, не понимая, почему Гера до сих пор не вбил этого наглого пловца в снег.       — А если не отдам? — спросил Гера.       Руслан не ответил. Он просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, от чего Гере стало не по себе. Совсем не страх – он видел страх сотни раз, знал его наизусть. Что-то другое. Как будто Руслан смотрел не на Креста, а сквозь него, на кого-то ещё.       — Дай я ему популярно объясню. — Коля шагнул вперёд.        — Стоять, — сказал Гера.       Коля замер.       Гера медленно, нехотя вытащил левую руку из кармана. Правая осталась в кармане, и там, под пальцами, лежал телефон Руслана. Тёплый, с трещиной на экране, которая упиралась в ноготь.       — Ты пришёл с одной рукой, Речной, — сказал Гера. — К тем, кто тебе её сломал. И просишь телефон?        — Я не прошу. Требую.        Коля присвистнул. Димон хмыкнул. Вова молча перевёл взгляд с Геры на Руслана и обратно, и в его глазах мелькнул интерес.       Гера шагнул вперёд. Теперь они стояли вплотную. Руслан был ниже, смотрел снизу вверх, но глаз не отводил. От него пахло чем-то медицинским: то ли мазью, то ли больницей, то ли и тем и другим.       — Ты вчера орал у поликлиники, что тебе не к кому идти, — сказал Гера. — Что ты никому не пожалуешься. А сегодня пришёл сюда и требуешь? Как это работает, Речной? Где логика?       — А нет логики, — ответил Руслан ровно. — Я вчера орал, потому что достали. Сегодня пришёл, потому что телефон – моя вещь. Это не логика. Это принцип.       — Принцип, — повторил Гера. — У тебя рука сломана из-за твоего принципа. Ты не боишься, что вторую сломают?       Руслан смотрел на него, и в его синих глазах промелькнула усмешка.       — Боюсь, — сказал он. — Но страх ещё не повод не делать. Ты сам это знаешь.       Гера моргнул. Эта фраза попала куда-то мимо защиты, в какое-то место, о существовании которого он не подозревал. Он смотрел на Руслана, на синяк под глазом, на разбитую губу, уже заживающую, но всё ещё покрытую коркой, на родинку на шее, которую он не замечал раньше и которую заметил только сейчас, и не знал, что сказать.       — Телефон я не отдам, — произнёс он наконец.       Руслан не дрогнул:       — Он тебе не нужен. Ты прочитал.       — Не нужен. Но он у меня.       — Это твоё последнее слово?       Гера продолжал смотреть на него. Он мог бы ударить. Мог бы сломать вторую руку – этот доходяга даже не защитился бы. Но именно поэтому он не ударит.       — Ты сейчас одной рукой машешь, — сказал Гера громко, чтобы пацаны слышали. — Доходяг не бью. Это не интересно.       Коля хмыкнул за спиной. Димон подхватил смешок.       — Когда без гипса будешь, тогда и поговорим, — Гера шагнул ближе, навис. — А пока ты беззащитный. Я таких не трогаю. Понял?       Руслан смотрел на него. Ни страха, ни благодарности.       — Без отца ты – ноль. Пустое место.        Слова упали в тишину, как камень в замёрзшую лужу. Коля перестал дышать. Димон замер с открытым ртом. Даже Вова, который никогда не менялся в лице, чуть приподнял бровь.       — Повтори, — голос Геры стал очень тихим.       — Без отца ты – никто, — повторил Руслан. Он не отступил, хотя Гера нависал над ним всей своей массой. — Ты трус, Марков. Ты бьёшь тех, кто слабее, потому что боишься тех, кто сильнее. Ты боишься отца. Боишься, что без него ты – просто быдло с района. И ты прав. Так и есть.       — Заткнись.       — Ты читал мои заметки. Ты знаешь, что я о тебе думаю. Но ты не знаешь, что я думаю о тебе на самом деле. А на самом деле ты – трус. Ты даже ударить меня не можешь, потому что боишься. Боишься, что я прав.       Гера ударил.       Коротко, без замаха, прямой в челюсть. Голова Руслана дёрнулась, и он пошатнулся, но устоял. Из разбитой губы тут же потекла кровь. Он вытер её тыльной стороной левой ладони и посмотрел на Геру.       — Вот как. А говорил, доходяг не бьёшь.       — Я тебя щас не как доходягу бью, — прорычал Гера. — А как борзого.       Он ударил снова, в скулу. Руслан отлетел к перилам беседки, ударился спиной о дерево. Коля сорвался с места первым, словно только и ждал сигнала. Он схватил Руслана за шиворот, развернул и впечатал лицом в столб беседки.       — Ты чё сказал про Креста?! — Коля ударил в живот. Руслан сложился пополам, но не упал – Коля держал его за шкирку. — Ты чё, блядь, несёшь?! Ты кто такой?!       — Трус он, — прохрипел Руслан, не поднимая головы. — И ты трус. Вы все трусы.       Димон подскочил с другой стороны. Он не бил, просто схватил Руслана за плечо, помогая Коле удерживать его на ногах. Вова остался на месте. Он не вмешивался, но и не отворачивался, и в его серых глазах что-то мерцало.       — Он тебя оскорбил, Крест! — Коля обернулся к Гере, всё ещё держа Руслана за шкирку. — Скажи, и мы его...       — Руку не трогайте, — сказал Гера. Голос был глухой, как из-под земли.        — А лицо? — Коля ухмыльнулся.       Гера посмотрел на Руслана. Тот висел в руках Коли, голова была опущена, кровь капала с губы на снег. Но когда он поднял свои синие глаза, в них не было мольбы. Только ярость.       — Лицо ваше, — сказал Гера и отвернулся.       Коля ударил сразу – в скулу, туда, где уже был синяк. Руслан дёрнулся, но не издал ни звука. Димон добавил в челюсть, не так сильно, как Коля, но достаточно, чтобы голова мотнулась в сторону. Коля ударил ещё раз. И ещё. Он бил методично, с каким-то даже удовольствием, не как раньше, когда они ломали руку, а по-другому. Как будто каждым ударом он пытался выбить из Руслана не только дерзость, но и что-то ещё. Что-то, что он видел в этих синих глазах и чего не мог объяснить, что именно.       — Хватит, — сказал Гера.       Коля замер с занесённым кулаком.       — Но он же...       — Что?        Коля тут же отпустил Руслана. Тот рухнул на колени в снег. Из разбитого лица текла кровь, капала на белый гипс, на серый снег. Он тяжело дышал, но не стонал. Не просил пощады.       Гера подошёл. Встал над ним. Руслан поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. Сквозь кровь, сквозь синяки, сквозь боль. И улыбнулся. Разбитой губой, окровавленными зубами, криво, страшно.       — Трус, — сказал он одними губами. Без звука.       Гера сжал кулаки. Но не ударил. Развернулся и пошёл прочь.       — Валите отсюда, — бросил он через плечо.        Коля и Димон переглянулись. Коля явно хотел добавить, но ослушаться не посмел. Они пошли за Герой. Коля быстрым шагом, Димон чуть медленнее, оглядываясь. Вова задержался на секунду дольше всех. Он посмотрел на Руслана, стоящего на коленях в снегу. На его разбитое лицо. На кровь на гипсе. На синие глаза, которые всё ещё горели.       И ничего не сказал. Просто пошёл следом.       Руслан остался один в снегу. Беседка была пуста. Только ветер гудел в голых ветках лип. Он сидел в грязном снегу, прижимая левую руку к разбитому лицу, и чувствовал, как кровь течёт по пальцам. Телефон он не вернул. Но Руслан сказал то, что хотел. И Гера это услышал.