Волга ещё не замёрзла

      Гипс всё ещё белел на руке – уже не свежий, с обтрёпанными краями, с мелкими серыми разводами от грязи, но Руслан привык к нему, как привыкают к новой части тела. Привык писать левой, выводить буквы медленно и коряво, но более менее разборчиво. Привык застёгивать куртку зубами, придерживая молнию левой рукой. Привык к тому, что под гипсом всё время невыносимо чешется, и с этим ничего нельзя поделать.       Он пришёл после пар. Гера был у гаражей со своими пацанами. Сидел на старой покрышке, вмёрзшей в снег ещё с прошлой зимы, курил, глядя куда-то в серое снежное небо. Коля стоял рядом, прислонившись плечом к ржавой ракушке, листал что-то в телефоне. Димон ковырял носком кроссовка снег и что-то рассказывал. Вова, как всегда, сидел на перилах беседки и молча слушал.        Руслан вышел из-за угла.       Коля заметил его первым. Его лицо растянулось в предвкушающей ухмылке.       — О, Речной! — он отлепился от ракушки и шагнул вперёд. — Какими судьбами? Соскучился? Или просто решил добавки попросить? У нас акция: один перелом – второй в подарок.       Димон заржал. Вова перевёл взгляд на Руслана и просто смотрел. Гера поднял голову. По его лицу пробежала тень мрачного удовлетворения, как будто он ждал этого и знал, что Руслан придёт.       — Чего тебе? — спросил он.       Руслан остановился в нескольких шагах. Сердце громко колотилось в груди. Левая рука, сжимавшая лямку рюкзака, онемела от холода. Он смотрел на Геру. На его каменное лицо, на шрам на брови, на сигарету в пальцах, и не знал, с чего начать. Слова, которые он репетировал всю ночь, вдруг показались жалкими. Но других не было.       — Я пришёл попросить, — сказал он. Голос дрогнул, но он не отвёл глаз.       — Попросить? — Коля заржал. — Это что-то новенькое! Раньше он требовал. А теперь просит. Ну давай, Речной, проси. Мы послушаем.       Руслан его игнорировал. Все его внимание было сосредоточено на Гере.       — Твой отец нажаловался на моих родителей, и теперь у них проблемы. Я знаю, что это из-за меня. Из-за того, что я тебе сказал.       Гера затянулся. Выпустил дым. Ничего не сказал.       — Я прошу тебя, — продолжал Руслан, и каждое слово давалось с трудом, как будто он выталкивал их сквозь сжатое горло, — останови это. Они не виноваты. Это я назвал тебя трусом, а не они. Если ты хочешь наказать меня – пожалуйста. Но от них отстань.       Повисла тишина. Коля переглянулся с Димоном. Димон поднял бровь. Вова сидел неподвижно, но его серые глаза смотрели на Руслана с интересом.       Гера медленно затушил сигарету о покрышку, оттягивая момент. Встал. Он был выше Руслана почти на голову и теперь нависал над ним, глядя сверху вниз.       — Ты пришёл просить, — сказал он. Голос был ровный, без эмоций. — За своих. Это я понимаю. Но ты назвал меня трусом при всех. Думал, это сойдёт тебе с рук?       Руслан молчал. Ему нужно было сказать «нет». Нужно было соврать, подчиниться, проглотить гордость ради родителей. Но слова застряли в горле. Он смотрел на Геру и не мог заставить себя солгать.       — Он до сих пор так думает, — вставил Коля. — Ты глянь на его рожу. Он просто пришёл, потому что мамку жалко.       Гера смотрел на Руслана. Желваки ходили под кожей.       — На колени, — сказал он.       Руслан вздрогнул.       — Что?       — Ты слышал. На колени. Ты пришёл просить – проси. По-настоящему.       Коля заулюлюкал. Димон довольно улыбнулся. Даже Вова чуть заметно дёрнул уголком рта.        Руслан стоял. Снег падал на его волосы и не таял. Он смотрел на Геру, на его холодные глаза, и внутри всё кричало: не смей, не смей, уйди, просто уходи. Но он вспомнил мать. Её тихие всхлипы за стеной. Её дрожащие пальцы на скатерти. Отца, который сказал «я поговорю с ним», и не знал, с кем говорить.       Он сжал челюсть и опустился на колени.       Снег был грязный, мокрый. Он почувствовал, как влага пропитывает джинсы. Гипс упёрся в землю. Он поднял голову и посмотрел на Геру снизу вверх.       — Я прошу тебя, — сказал он. Голос был ровный, без дрожи. — Останови это. Накажи меня. Как хочешь. Только их оставь.       Коля заржал. Громко, на весь двор.       — Ни хера себе! Ты видел, Дим? Он реально встал на колени! Речной на коленях перед Крестом! Это надо снять!       Он достал телефон. Руслан услышал щелчок камеры. Ещё один. Коля обошёл его по кругу, снимая с разных ракурсов, как будто Руслан был экспонатом.       — Улыбнись, Речной! Для истории.       Руслан не шевельнулся. Он смотрел только на Геру. Гера смотрел на него. Их взгляды встретились – синие в карие. И в этот момент что-то дрогнуло в лице Геры. Совсем чуть-чуть. Как будто он ожидал чего-то другого. Как будто то, что Руслан действительно встал на колени, оказалось не таким приятным, как он думал.       — Хватит, — сказал он Коле.       — Чё хватит? Я только начал! Пусть теперь извинится! Пусть скажет: «Прости меня, Крест, я был неправ». Давай, Русик. Мы ждём.       Руслан перевёл взгляд на Колю. На его ухмыляющееся лицо. На телефон в его руке. На азарт, горевший в его глазах. И вдруг понял: вот кто наслаждается. Вот кому это нужно. Не Гере. Гера стоит и смотрит молча, без улыбки. А Коля купается в этом.       — Прости меня, — сказал Руслан. Голос был ровный, без дрожи. — Я был неправ.       — Громче!       — Прости меня. Я был неправ.       Коля заржал снова. Димон подхватил. Вова молчал.       Гера стоял и смотрел на Руслана. На его мокрые колени. На его прямую спину. На его синие глаза, которые даже сейчас, с колен, смотрели не с мольбой, а с вызовом.       — Вставай, — сказал он.       Руслан поднялся. Медленно, опираясь на левую руку. Снег налип на джинсы. Гипс был в грязи. Он выпрямился и посмотрел на Геру.       Коля всё ещё держал телефон в руке. Его ухмылка стала чуть менее уверенной – он ждал, что сейчас будет что-то ещё. Может, Гера прикажет Речному целовать обувь. Может, ещё что поинтереснее.       Но Гера молчал.       Он смотрел на Руслана и чувствовал странную пустоту внутри. Не торжество. Не удовлетворение. Как будто он ждал, что этот момент будет сладким, а он оказался никаким.       — Герыч? — Коля подал голос. — Чё дальше-то?       Гера медленно закурил. Ему нужно было время. Пауза затягивалась, и Коля переглянулся с Димоном – они не понимали, почему Крест медлит.       Гера выпустил дым и наконец заговорил.        — Слушай сюда, — сказал он. Голос был ровный, деловой. — Ты встал на колени, извинился. Это хорошо, но недостаточно. Ты назвал меня трусом при всех. Ты ударил меня словом – и слово должно быть оплачено. Не твоими родителями. Тобой. Так что теперь ты будешь приходить сюда, когда я скажу. Ты будешь стоять и терпеть. Без защиты. Без свидетелей. Только ты и я.       Руслан поднял голову. Их глаза встретились.       — Ты понял?       — Понял.       — Не «понял». «Понял, Крест».       Руслан сглотнул. Ком подкатил к горлу и застрял там.       — Понял, Крест.       Коля присвистнул.       — Вот это я понимаю! Груша для битья. Крест, ты гений! Только почему без свидетелей? Это нечестно. Мы тоже хотим посмотреть.       — Нет, — отрезал Гера, не оборачиваясь. — Это моё дело. Вы не лезете. Поняли?       — Да ладно, Герыч, мы ж...       — Я спросил: поняли?       Коля замолчал. Он знал этот тон.       — Поняли, — буркнул он.       — Вот и хорошо. — Гера развернулся к Руслану. — Завтра. Здесь. После пар. Не опаздывай.       Он пошёл прочь, не оглядываясь. Коля и Димон двинулись за ним. Коля был явно недоволен, что его отстранили от зрелища, но спорить не решался. Вова задержался на секунду, посмотрел на Руслана и пошёл следом.       Руслан остался один. Он стоял посреди двора, в снегу, с грязным гипсом и мокрыми коленями. Его сняли на телефон. Его заставили встать на колени. Его заставили извиняться. А теперь он станет грушей для битья. Будет приходить сюда и стоять, пока Гера будет его избивать. Один на один. Без свидетелей.       И от мысли, что это будет только вдвоём – только он и Гера, – ему было не по себе. Не от страха. От больного, абсурдного предвкушения.        Он развернулся и пошёл домой. Ветер трепал его волосы. Снег падал на плечи. Завтра он придёт сюда снова. Завтра начнётся то, чего он сам попросил. И он не знал, чем это закончится. Но выбора не было.

***

      Руслан пришёл к гаражам ровно в назначенное время.       Гера уже ждал. Он стоял, прислонившись плечом к ржавой ракушке, и курил. Пацанов не было, как и обещал. Только он, снег, и тусклая лампочка под козырьком гаража, которая мигала через раз, отбрасывая на снег дрожащие жёлтые круги.       — Не опоздал, — сказал Гера.       — Я не опаздываю.       Гера затушил сигарету о металл. Снял бомбер, повесил на ручку гаража. Остался в чёрной водолазке, которая обтягивала плечи. Руслан смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается от какого-то странного, болезненного предвкушения. Он ненавидел себя за это.       — Руку береги, — сказал Гера.        Руслан кивнул. Встал напротив.       Первый удар пришёлся в живот – короткий, точно под дых. Руслан сложился пополам, воздух вышел из лёгких с хрипом. Он не упал. Устоял, вцепившись левой рукой в колено. Перед глазами поплыли красные круги.       — Раз, — сказал Гера. — Это за труса.        Руслан с усилием выпрямился. Вдохнул.       Второй удар был в скулу, туда, где ещё не до конца зажил старый синяк. Голова дёрнулась, и Руслан пошатнулся. Из разбитой губы потекла кровь. Он вытер её тыльной стороной левой ладони и снова встал ровно.       — Два. За «без отца – ноль».       Руслан ничего не ответил. Он смотрел на без эмоциональное лицо Геры, на желваки, которые ходили под кожей, на глаза. Лампочка над головой мигнула, и в её жёлтом свете глаза Геры вспыхнули золотым. Как бутылочное стекло на солнце. Руслан засмотрелся.       Третий удар прилетел в рёбра – слева, под сердце. Руслан упал на колени, в снег. Боль была острая, горячая, она растекалась по телу волнами. Он упёрся левой рукой в землю и попытался вдохнуть, но получилось не сразу. Воздух входил рывками, со свистом.       — Три. За то, что пришёл.       Руслан поднял голову. Из разбитой губы текла кровь, капала на снег. Он смотрел на Геру снизу вверх и не отводил глаз.       Гера стоял над ним. Его кулаки были сжаты, костяшки на правой уже сбиты. Он тяжело дышал, но не от усталости, а от чего-то другого. Как будто каждый удар отнимал у него что-то, чего он не мог вернуть.       — Вставай, — сказал он.       Руслан встал. Медленно, опираясь на левую руку. Перед глазами всё плыло. Рёбра горели. Во рту был вкус крови.       — Это все? — спросил он.       Гера моргнул.       — Что?       — Устал уже? Давай, бей ещё.       — Ты мне, сука, ещё указывать будешь?        Он ударил снова. В живот. Руслан сложился, но устоял. Ещё удар – в челюсть. Он пошатнулся, но не упал. Ещё, и ещё.       К тому моменту, когда Гера остановился, Руслан уже не чувствовал лица. Левая сторона онемела, правый глаз заплыл, из носа текла кровь. Он стоял, покачиваясь, вцепившись левой рукой в край ржавой ракушки, и часто, неглубоко дышал.       Гера отошёл на шаг. Достал сигарету. Закурил. Его пальцы дрожали – Руслан заметил это, даже с заплывшим глазом.       — На сегодня хватит, — сказал Гера. Голос был глухой, как из бочки.       Руслан промолчал. Вытер кровь с губы. Развернулся и пошёл. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах. Он хромал – кажется, подвернул ногу, когда падал. Но шёл, не оглядываясь, с прямой спиной. Пустой рукав болтался на ветру.       Гера смотрел ему вслед. Сигарета догорала в пальцах. Он не затягивался. Просто держал её и смотрел, как фигура Руслана становится всё меньше, пока не растворилась в темноте между гаражами.

***

      Руслан добрался до дома через сорок минут.       Он поднялся по лестнице, держась за перила. Каждая ступенька давалась с трудом. Ключ в замок он вставлял левой рукой, правая в гипсе тряслась, хотя он её не напрягал. Просто тело уже не слушалось.       В квартире пахло супом. Мать стояла у плиты. Она обернулась, когда он вошёл, и замерла. Её глаза пробежали по его лицу: разбитая губа, заплывший глаз, синяк и кровоподтек на скуле. Она ничего не сказала. Просто взяла тарелку, налила суп, поставила на стол.       — Садись.       Он сел. Взял ложку левой рукой. Пальцы дрожали, суп проливался на стол, но он ел. Мать сидела напротив и смотрела на него. Её пальцы теребили край скатерти. Она хотела что-то сказать – он видел это по её губам, по тому, как она набирала воздух и не выпускала. Но она молчала.       — У отца проверку отменили, — сказала она наконец. — И мою аттестацию восстановили. Всё в порядке.       Руслан кивнул. Продолжал есть.       — Руслан...       — Всё нормально, мам.       Она замолчала. Он доел суп, встал, поставил тарелку в раковину. Проходя мимо неё, он на секунду замер, хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Просто коснулся левой рукой её плеча и пошёл в свою комнату.       В комнате он сел на кровать. Снял куртку, чувствуя, как каждое движение отдавалось болью в рёбрах. Лёг на спину. Потолок. Разводы от протечек. Контур Волги над люстрой. Лицо в углу. Он смотрел на них и думал о том, что родители в порядке. Проверку отменили. Аттестацию восстановили. Всё работает. Он терпит – их не трогают. Сделка соблюдается.       А потом он подумал о другом. О том, как лампочка под козырьком гаража мигнула, и глаза Геры вспыхнули золотом. О том, как красиво он смотрелся в этом свете, даже когда бил. Особенно когда бил. О том, как его широкие плечи обтягивала водолазка, когда он снял бомбер. О том, как дрожали его пальцы, когда он закуривал после.       Руслан закрыл глаза. Он знал, что это ненормально. Знал, что нормальный человек не будет вспоминать цвет глаз того, кто только что избил его до полусмерти. Но он никогда не был нормальным. По крайней мере, когда дело касалось Геры.       Он перевернулся на левый бок. Рёбра заныли. Он поморщился, но почти сразу перестал замечать боль. Он думал о том, что скоро снова пойдёт туда. Снова увидит Геру. Снова будет стоять под этой лампочкой и смотреть, как вспыхивают золотом его глаза.       И от этой стыдной, больной, неправильной мысли ему становилось хорошо. Он заснул с этой мыслью. Ему снился Гера. 

***

      Гера пришёл домой поздно. Отец был в командировке, и квартира стояла пустая, тёмная, и только жёлтый свет уличного фонаря разливался по полу тоскливыми пятнами, перечёркнутыми тенями голых веток.       Он не стал включать свет. Снял бомбер, бросил на стул в прихожей. Прошёл в свою комнату. Сел на кровать.       Костяшки правой руки горели. Он посмотрел на них. Кожа сбита, на сгибах запеклась кровь. Он даже не помнил, когда именно сбил их – на третьем ударе? На пятом? Он не считал.       Он думал о Руслане.       О том, как тот стоял под лампочкой с гипсом, с прямой спиной, с синими глазами, которые не отводил даже после удара. О том, как он сказал «это всё?» — не с вызовом, а с любопытством, как будто правда хотел знать, сколько ещё Гера может бить. О том, как он шёл потом через двор, хромая, но не сгибаясь.       И о том, что Гера чувствовал, когда бил его.       Не злость. Не ярость. Что-то другое. И это что-то поднималось изнутри горячей волной и требовало выхода. Он бил, и это приносило облегчение, но не то, которого он ждал. Не как после груши в прихожей. Не как после драки с пацанами. По-другому. Как будто каждый удар не выбивал злость, а наоборот загонял её глубже, смешивая с чем-то ещё. С чем-то странным, незнакомым.        Он вспомнил, как Руслан смотрел на него. Не с мольбой. Не со страхом. С каким-то голодным вниманием. Как будто он ждал не удара, а чего-то другого. Как будто он хотел быть там, под этой лампочкой, под этими кулаками.       Гера потёр переносицу. Ладонь пахла табаком и кровью. За окном шумела трасса. В голове крутилась одна и та же мысль: он придёт снова. В следующий раз. И в следующий. Он будет стоять и смотреть. И Гера будет бить. И что-то в этом было неправильное – не то, что он бьёт, а то, что ему это нужно. Что он ждёт этого. Что он хочет увидеть эти синие глаза снова, даже если для этого придётся разбить их в кровь.       Он закрыл глаза. Сон пришёл не сразу. А когда пришёл, ему снился снег, и лампочка, и кто-то, кто стоял напротив и не падал.

***

      На следующий день Руслан шёл по коридору, и каждый встречный оборачивался. Его лицо было похоже на карту боевых действий: заплывший правый глаз, фиолетовый синяк на скуле, разбитая губа с запёкшейся кровью. Он шёл ровно, не глядя по сторонам.       Коля заметил его из дальнего конца коридора. Его лицо расплылось в ухмылке.       — Ого, Речной! — он подождал, пока Руслан подойдёт ближе, и театрально всплеснул руками. — Ты чё, опять упал? Слушай, может, тебе к врачу? Вестибулярный аппарат проверить?        Димон, стоявший рядом, заржал. Руслан прошёл мимо, не ответив.       — Слышь, Речной, — Коля не унимался, — а ты вообще помнишь, как твоё лицо без синяков выглядит? Я вот уже нет.       — Отвали, — бросил Руслан, не оборачиваясь.       — О, заговорил! — Коля хлопнул Димона по плечу. — А то я уж думал, ты язык вместе с рукой сломал.       Руслан скрылся за поворотом. Коля проводил его взглядом и вдруг перестал улыбаться.       — Дим, — сказал он тихо. — А Гера его нормально отделал. Ты видел его рожу? Я думал, он до дома не дойдёт.       — Дошёл, — пожал плечами Димон. — Он живучий.        — Живучий, — повторил Коля. — Это да. Но надолго ли?