Знамя Нокдара

Поездка обратно в поселение прошла в напряжённой тишине, которую не стремился оборвать ни один из них. Танган, чувствуя, как накаляется обстановка между супругами, благоразумно промолчал, изредка бросая взгляд на кровоточащие раны вождя и поджимая губы, сдерживая себя от наводящих вопросов, которые, весьма вероятно, спровоцировали бы гнев Гхаара. Ещё только подъехав к указанному им месту, его зоркий глаз уловил сверкание серебра в ладони его супруги. Подойдя ближе, ему удалось разглядеть тёмные пятна на песке у его ног, ведущие к хрупкой тени, укрывающей в мантии мужа своё обнажённое тело. За плотной тканью прятался окровавленный нож, медную рукоять которого она пыталась удержать трясущимися руками. Танган плохо понимал, как ему поступить: изъять у неё оружие, не дожидаясь прямого указания вождя, или вовсе не реагировать, позволив Гхаару самому разбираться с женой. Он, безусловно, выбрал второе. Брошенный вождём многозначительный взгляд остудил его пыл. Вне зависимости от того, что госпожа не была рождена орчанкой и имела репутацию ведьмы, она также являлась женой вождя, и коснуться её без разрешения — значит самому выкопать себе могилу. Переключившись на вождя, он шагнул вперёд, намереваясь помочь ему перевязать раны, но его предостерегающий знак рукой снова вынудил его приостановиться. Танган не придумал ничего лучше, чем избавиться от собственной мантии и передать её ему. О том, при каких обстоятельствах они оказались без одежды посреди голой пустыни, а вождь получил ножевое ранение, Танган предпочёл не задумываться. Ознакомив его с ситуацией в племени, он, дождавшись, пока предводитель оседлает вурма и посадит на него свою человеческую женщину, помчался вслед за ними в поселение, где оставил своих воинов присматривать за предателями. Он нашёл их в том же состоянии, в каком и оставил, что, безусловно, его порадовало. Прикованные к столбам, они, корчась от боли, едва удерживали свой разум в сознании. Не обошлось без помощи Хагга и его камланических ритуалов. Кружа вокруг изменников в безумном танце и встряхивая бубенцами и медными колокольчиками над головой, он взывал к духам и просил их озвучить свой приговор. Его ритмичные движения превращались в безумные, порывистые, словно он никогда не испытывал потребности в посохе, словно его старые кости никогда не изнывали от боли и хруста. Хагга потряхивало в судорогах, из груди вырывались гортанные звуки, а сморщенные, скрюченные пальцы судорожно сжимались и разжимались, пытаясь уловить одному ему видимые нити. Он углублялся в транс, закатывая глаза и дрожа всем телом, будто обезумевший. В какой‑то момент старый орк, подпрыгнув, затих, а потом, издав яростный клич, схватил с пазухи медный кинжал и взмахнул им перед лицом одного из приспешников Хорга, оставив за собой тонкий красный след на зелёной коже. Слизав с кончика кинжала каплю крови, он обвёл затуманенным взглядом осуждённых орков и зарычал: — Духи рассержены и требуют возмездия, — уперев кончик кинжала в грудь затихшего узника, тот добавил ещё более свирепым тоном: — Вы усомнились в их мудрости и знании сначала разумом, потом душой. Но они позволили вашим ошибкам утянуть вас в сыпучие пески только после того, как вы сами разрешили зёрну сомнения зародиться в ваших сердцах. — Старый орк отступил, гремя бубенцами, но перед этим всадил кинжал тому между рёбер, с наслаждением наблюдая за тем, как блестящие глаза осуждённого округляются от ужаса и также быстро потухают. — Раса орков на грани исчезновения не потому, что больше половины из нас погибла во время войн с эльфами и людьми, нет! Братоубийство — вот наш грех! Именно он привёл к нам эту женщину с голубыми волосами, при появлении которой вы все писаетесь от страха и, чтобы скрыть свой позор, обвиняете её в колдовстве! Ваше спасение в ней, безмозглые вы дикари! Она — великое знамение Нокдара и ваше искупление! Та, что придёт с новостью о падении орков, и та, что его разрешит, если вы, остолопы, не лишите себя этого шанса! Эта пламенная речь шамана поразила Тангана, вселила ужас и надежду ему в сердце. Женщина вождя стояла прямо перед ним, до сих пор сжимая рукоять окровавленного кинжала. Она слушала старика Хагга так же внимательно, как он и его вождь. И в её прямой осанке, сжатых челюстях и поджатых губах он прочёл тихую признательность, силу и хорошо скрываемый страх. Страх перед будущим, перед испытаниями, которые ей в скором времени придётся постичь. Но она была не одна. С ней был её большой, свирепый орк, которого боялись и уважали. Самые крепкие и отважные воины невольно отводили глаза, лишь мельком встретившись с ним взглядом. Но она вынесла его и не раз, будучи миниатюрной, хрупкой человеческой женщиной. Рана, нанесённая ей вождю, — её собственная метка, которая обозначала преимущество не только над ним, но и над всеми ими. Танган восхищался ей. Признаться, ещё с тех пор, как она всадила нож в стопу своей соперницы в ответ на её издевательский, подлый поступок. Он принял её как свою госпожу. *** Муавия вошла в шатёр вслед за своим мужем, прогоняя страх и взывая себя к самообладанию. Происходящее за пределами палаток часом ранее всё ещё представало перед её глазами, вызывая тошнотворные позывы. Она была признательна и тронута речью шамана, но наблюдать за тем, как с разрешения Гхаара вырезают двадцать с лишним орков, оказалось куда тяжелее, чем она могла себе представить. Они, безусловно, пытались убить её в собственном шатре, воспользовавшись отсутствием вождя в племени, но за последние сутки вид крови успел так её вымотать, что ей становилось немного жаль даже собственных врагов. В любом случае им нет оправдания. — Оденься, — бросив на неё затуманенный взгляд, устало повелел ей муж. Он изливался потом, словно в лихорадке, всю поездку до поселения, вопреки леденящему холоду, опустившемуся на пустыню. Муавия предполагала, что яд успел попасть в его кровоток, но, судя по его состоянию, всё же этой дозы оказалось недостаточно, чтобы он мог так легко погибнуть от укуса змеи. Хмуро усмехнувшись себе под нос, она яростно стянула с себя мантию и натянула на голое тело лежащий поверх сундука кожаный топ и юбку, сшитую для неё пару дней назад Шадри. — Я позволю тебе самой выбрать наказание для старейшин, — вдруг добавил он, повязав вокруг бёдер шкуру горного шакала из эльфийского царства — довольно редкий и дорогой товар на этих землях. — Что собираешься делать с собой? — язвительно поинтересовалась она, заплетая косу. — Твои намерения и поступки мало чем отличаются от их, иначе я… я не была бы снова унижена тобой! — задыхаясь от возмущения и обиды, прокричала та надломленным голосом. Ей хотелось сказать куда больше, но она всё ещё недостаточно изучила язык орков. У сильфид есть свои пределы в способности поглощать новые знания. Муавия стояла к нему спиной, так что не могла видеть, как резко усталость на его лице сменилась злостью. Её слова разгневали его. Другие мужья лупят своих жён, когда они дерзят, а он терпит её выходки, и она всё ещё им недовольна. — Ты жена вождя! — он схватил её за плечо, вынуждая её обернуться к нему. — Твой долг — удовлетворять меня, слушаться и рожать мне детей! Единственный глаз вождя загорелся от гнева, но это ничуть не напугало Муавию. Всё, чего она так боялась, уже произошло. — Кровожадный, бездушный варвар! — в ответ закричала та ему в лицо и, поддавшись эмоциональному порыву, принялась ударять его грудь маленьким кулачком. — Ай! — взвыв от боли, она почти сразу отдёрнула руку и потерла ушибленные пальцы. — Это я уже про себя знаю, — согласился он, почти нежно обхватив острые плечи жены и прижав к своему торсу. Она сопротивлялась, пытаясь выскользнуть из его объятий, но в конце концов, сравнив свои силы с его, сдалась под твёрдым натиском супруга. Будучи поражённым ядом, ему удавалось сохранять чистый разум, ведь в отличие от нее он не поддался панике и не впал в истерию, когда на них напала змеиная стая. Сильфида чувствовала, что медленно сходит с ума. Её душа сгорала в огне бессилия. Гхаар, напротив, был очарован её смелостью. Да, ему не нравилось то, как она активно сопротивлялась исполнению супружеского долга, но это стоило тех перемен, которые с ней случились. Ранее она боялась смотреть ему в глаза, а сейчас бросает едкие колкости в лицо. Это хороший знак. Особенно его восхитило, с какой решимостью она ранее полоснула его лезвием на месте змеиных укусов, чтобы яд просочился вместе с кровью. Муа могла вонзить его ему в сердце, и он бы ей не помешал (ее физического потенциала хватило бы лишь на то, чтобы оставить ему небольшую царапину на груди), но она поступила иначе. Высшие силы не ошиблись, когда избрали ему в жены эту женщину. Гхаару ещё предстояло узнать, откуда она к нему пришла, но на данный момент это всё ещё не первостепенная задача. — Ты не родилась орчанкой, — его большая рука опустилась ей на холодную щёку, и он нагнулся, чтобы заглянуть в большие, острые, как клинок, глаза. — Но у тебя орочье сердце, — наконец признался он, выбив весь воздух из её лёгких. Его тёплая ладонь легла ей на левую грудь, — духи признали тебя, и сегодня… — его зрачок расширился, словно он увидел и понял то, что ранее для него было сокрыто толстой пеленой. — Ты доказала это. Муавия замерла, покрываясь мурашками от тона голоса, с каким он прорычал последние слова. Он гордился ей, вернее, той её версией, какой она была по мнению шамана и духов. Ей ещё предстояло узнать, что значили те слова Хагга о знамение НокДара и как сильно это повлияет на её жизнь в поселение. Но вопреки растущему чувству беспокойства в сердце, она не стала разубеждать мужа. В глубине души ей хотелось верить, что он наконец начал считать её себе равной. «Только потому, что ты прослужишь ему детородным инкубатором», — угрюмо поправила себя сильфида, вспоминая их разговор в источнике. — Я хочу, чтобы ты… сам выбрал достойное наказание этим оркам, — выдохнула она севшим голосом. — Я поддержу любое твое решение, но не испытывай меня, вынуждая наблюдать за этим снова. Не сегодня. Возможно, завтра… — Нельзя ждать долго. Будь готова выйти к племени с рассветом. Впредь любой, кто посмеет посягнуть на твою жизнь, будет казнён! — прижавшись вспотевшим лбом ко лбу жены, пообещал он, обдавая своим горячим дыханием её щёки. Гхаар наслаждался прохладой её кожи, контрастирующей с его собственной. Он ощущал невообразимую лёгкость, упиваясь обманчивым ощущением покоя и близости наедине с женой, которые не знал раньше ни с кем другим. Ему никогда прежде не приходилось испытывать ничего подобного. Возможно, это из-за токсичного яда, попавшего ему в кровоток, но ему нравилось это чувство. Будучи вождём, он не позволял себе минутное послабление даже во сне. Каждый его нерв был подобен натянутой тетиве. Годами выработанная привычка на поле боя не позволяла расслабиться даже внутри шатра, наедине с самим собой. И не раз это спасало его жизнь. Но сейчас, сейчас он впервые уловил себя на той мысли, что больше не выстраивает в голове схемы защиты, траектории ударов в случае внезапного нападения, не размышляет, какое наказание с корня вынудит будущих революционеров из его племени осесть на дно. Мышцы его спины и плеч постепенно расслаблялись, но не достаточно, чтобы этим мог воспользоваться его враг. По крайней мере, пока он не ощутил, как его сильные ноги не становятся ватными, а руки, прижимавшие к себе затихшую жену, не упали вдоль тела. — Гхаар, — он почувствовал, как тонкие ручки обхватили его за торс, чтобы удержать от падения. — Танган! — не в силах удержать на себе тяжесть его тела, испуганно завопила она, призывая на помощь война, стоящего за порогом шатра. — Не кричи… — зарычал он, предупреждая ее от очередной подобной выходки затуманенным взглядом. «Племя не должно признать, в каком состоянии находится их вождь», — догадалась она. Гхаар, тем временем, собравшись силами, попытался выставить вперёд руку, чтобы не задавить тело жены, но ему едва это удалось. Он упал вперёд и потянул её за собой.