Тёмные закоулки Троста

      Трост… Днём он выглядит тускло и непритязательно: пара предприятий ещё дышат, медленно но верно загибаясь под давлением более крупных конкурентов, шумят мелкие контроки по перепродаже перепродаж, как будто не понимают, что и перепродавать скоро станет нечего… Ближе к вечеру город будто расцветает, краски становятся ярче. В барах хохот заглушается звуками мордобоя и наоборот. Здесь каждый найдёт своё: кто побогаче — ресторан с живой музыкой и певичками, чьи улыбки отшлифованы до блеска, кто на мели — забегаловку, где стулья шатаются так, будто вот‑вот рухнут, запах еды не внушает ни малейшего доверия, зато с пойлом полный порядок. Для любителей острых ощущений — бильярдные, стрип‑бары, и кабаки.       Но вместе с яркостью наружу выползает и гниль. Проступает сквозь асфальт, сочится из трещин в стенах, висит в воздухе. Преступность здесь растёт и крепнет, напитываясь чужим отчаянием. Под её крылом находят защиту те, кто лишь притворяется людьми. Для них остальные — скот, ресурс. Они берут, что хотят: деньги, жизнь, надежду. Над ними — те, кто слишком богат и влиятелен, чтобы отвечать за свои преступления. У этих руки запятнаны в крови гораздо сильнее, но дорогой костюм хорошо скрывает её. Они предпочитают действовать чужими руками — так безопаснее. Такие же уголовники, только ещё больше уверенные в своём превосходстве над копошащимися внизу «насекомыми».       Да, Трост — на редкость паршивый городишко. Но в нём всё ещё живут люди. Те, кто встаёт в шесть утра, идёт на работу, тащит домой зарплату, растит детей и не лезет на рожон. Они здесь просто живут. А куда им ещё идти? За пределами Троста они никому даром не нужны.       Кирштейн как раз из таких. Тут он родился. Тут вырос. Тут нашёл работу, которая состоит в том, чтобы ежедневно погружать руки по локоть во всё это трисраное говно. Кстати, о работе…       Правая сторона головы Марко превратилась в сплошную синевато‑багровую гематому, черты лица исказились до неузнаваемости. Щека распухла, глаз заплыл, из уголка рта на асфальт сочилась кровь, оставляя тёмную дорожку. Ребра переломаны — осколки костей торчат наружу. Туловище под одеждой покрыто множественными кровоподтёками — беспорядочными, синюшными. Как будто кто‑то пытался превратить парня в отбивную.       «Ну и кулачищи», — подумал Кирштейн, присаживаясь на корточки. Не хотел бы он попасться тому, кто это сделал. Исполнитель бил беспорядочно, суматошно, но удар у него был поставлен как надо…       Они с Марко Бодтом служили в одном взводе во время войны против Марли. Вместе ползли под огнём, выбивали марлийцев из укреплений, делили последний глоток воды. Война не закончилась ни победой, ни поражением — только шрамами и воспоминаниями, от которых хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи. Кирштейн, как и планировал, поступил в полицию: ветеранов брали с распростёртыми объятиями. Марко выбрал другое — подался в журналисты. Писал разгромные статьи с той же яростью, с какой Кирштейн душил негодяев.       Бывало, Жан обращался к нему за помощью — порой ушлый журналюга способен проскользнуть туда, где копу путь заказан. Марко, в свою очередь, не брезговал «надёжным источником из органов» — дружба тоже требует расчёта. Последние полгода, правда, всё не получалось встретиться, посидеть за бутылкой вискаря, как в старые добрые…       Теперь, собственно, и не получится.       Задний двор бара «Удар копытом в рыло» — идеальное место для встреч, не терпящих посторонних глаз. Глухой кирпичный колодец с двумя выходами: чёрный ход бара и L‑образный проход в стене напротив. Место, где можно договориться — или избавиться от того, кто договариваться не хочет. Один удар — и тишина. И не найдёт никто. А если и найдёт — кому оно надо?       Фотограф методично щёлкал камерой, фиксируя следы. На асфальте чётко отпечатался левый армейский ботинок сорок второго размера — кто‑то наступил в кровь Марко перед тем, как уйти. Следы показывали: неизвестный стоял лицом к трупу, потом развернулся и направился прочь от бара. Через пару шагов след затерялся, похоронив какие бы то ни было надежды на дальнейшие поиски. Таких ботинок, причем именно такого размера, в городе как говна — да у самого Кирштейна такие где-то в кладовке валяются.       Вокруг — стены многоквартирного дома с выбитыми окнами. Ни одного огонька внутри. Тишина, нарушаемая лишь редкими шагами криминалистов и тиканьем часов на запястье Кирштейна.       «Субурбанизация, мать её, — подумал Жан, оглядывая серую громадину. — Кажется, так это называют.»       Всякий, кому есть что отложить в кубышку, норовит отгрохать себе домик за городом. Многоквартирник, оставшись без хозяев, быстро умирает — гниёт, как забытый в укромном месте труп. Окна — как ослепшие глазницы. Внутри — вонь и мусор. И таких дохрена по всему городу.       — Конни, пробегись, — бросил Жан, указывая на заброшки. — Мало ли…       Патрульный офицер кивнул и рысцой направился к опустевшим домам — туда, где тени казались гуще, а воздух — тяжелее.       Тем временем к зданию подъехала машина. Из неё вылез комиссар Леви Аккерман — полтора метра мрачного похуизма, характерного для всякого, кто успел повидать некоторое дерьмо. Он остановился в нескольких шагах от места происшествия. Тяжёлый и усталый взгляд, будто пропитанный годами недосыпа и разочарования, скользнул по Кирштейну: сначала — по чересчур длинным для полицейского волосам, зачёсанным назад, затем — по потрёпанной ярко‑рыжей кожанке (которая, между прочим, была вполне себе уставной… лет двадцать назад), наконец — по изношенным джинсам.       Кирштейн считал, что одежда должна быть удобной для работы. Леви, похоже, полагал, что детектив обязан выглядеть презентабельно. Сам комиссар, кажется, последние двадцать лет носил один и тот же серый плащ поверх костюма в тонкую полоску. Даже отвратительный галстук, больше похожий на салфетку, заткнутую за воротник, не поменялся.       Тем не менее в приоритет Леви всё‑таки ставил способность детектива раскрывать дела — а с этим у Кирштейна проблем не было. Так что Аккерман спускал ему с рук ненадлежащий внешний вид, но не упускал удобного случая «посмотреть матом»:       — Побрейся, — сказал Леви.       — Я вот, только вечером брился, — возразил Кирштейн, невольно проводя ладонью по успевшей конкретно так отрасти за ночь щетине.       — Что имеем? — бросил комиссар, мрачно закуривая. В его взгляде читалось ожидание: через несколько часов вышестоящее начальство примется драть Леви во все отверстия, и он хотел знать всё, чем можно было бы хоть немного охладить траханье.       — Смерть наступила примерно в четыре утра, от множественных ударов твердым тупым предметом, — ответил Кирштейн. — Очевидцы…       — По нулям, детектив, — подбежал запыхавшийся патрульный.       — Очевидцев нет, — подытожил Жан.       — Родственники, близкие? — уточнил Леви.       — Не было у него никого, — ответил Жан, — только работа. Добью к девяти утра…       Леви скептически смерил Кирштейна взглядом единственного глаза — второй, пересеченный несколькими шрамами, давно ничего не видел — прощальный подарок серийного убийцы, которого Леви поймал ещё в свою бытность детективом.       «Марко, Марко… Во что же ты, мать твою, вляпался?» — подумал Жан, глядя на безжизненное тело друга. Было лишь вопросом времени, когда Бодт сунет свой нос туда, где его открутят вместе с головой. Но легче от этого не становилось. Всё, что он теперь мог сделать — найти тех, кто убил его друга. Найти и наказать.

***

      Бар «Удар копытом в рыло» среди местных именовался «салуном». Выговаривать каждый раз заковыристое, хоть и забавное название, было мало желающих, поэтому все называли его так за утрированно-ковбойскую тематику. Жану это местечко нравилось за ламповую атмосферу. Ну, и за фильмы с Клиффом Оствальдом, которые тут регулярно крутили.       По залу туда-сюда сновала, демонстрируя свои соблазнительные формы, действующая хозяйка заведения. Она в такт музыке покачивала — или, скорее, подёргивала ягодицами, заставляя кобуру с массивным револьвером ритмично биться о бедро.       Кроме них двоих в помещении больше никого не было: ночные завсегдатаи уже разбрелись кто куда, растворились в сырости городских улиц, а немногочисленные дневные ещё не подтянулись. Бар тонул в сумраке — тусклый свет одинокой лампы над стойкой бросал длинные тени, превращая зал в лабиринт из тёмных углов и призрачных очертаний.       — Привет. Как сама? — Жан с оттяжкой шлепнул девушку по обтянутой джинсами попке — коротко, без намёка на пошлость, просто жест старых друзей, знающих друг друга слишком давно, чтобы церемониться.       — Да так же, как и обычно, — Саша не обиделась. Она без лишних слов ответила тем же — хлестко треснула его по заднице. Её муж, будь он здесь, наверняка бы принялся недовольно бурчать по поводу таких проявлений давней дружбы, но Жан слишком давно знал Сашу и ему было слишком похуй.       — Ты труп нашла? — Жан перешёл к делу без предисловий.       — Ну да. Прибирала зал перед утренней сменой, пошла мусор вынести, а он там лежит.       — Знаешь его?       — Нет. Впервые вижу. По крайней мере, на моей памяти он к нам точно не заходил.       — Больше ничего не заметила?       Саша отрицательно помотала головой, потом на мгновение задумалась и добавила:       — Совершенно ничего… хотя, погоди. Мотор. Кто-то уезжал отсюда где-то за час до того, как я вынесла мусор. Я еще удивилась: за каким бесом кому-то приспичило сюда заехать?       — Что тут у вас по бродягам? — Жан прищурился, изучая её лицо в полумраке.       Саша хохотнула — резко, отрывисто, как будто выстрелила. Затем нахмурила брови, сурово прищурилась и ответила, нарочито-скупо цедя слова через уголок рта:       — Мой старик‑отец, прежде чем покинуть этот дерьмовый мир, лично взял в руки дробовик, зарядил его крупной солью, прошёлся по окрестным заброшкам и выстрелами в жопу разогнал всех вонючих бродяг в радиусе пятисот ярдов от нашего заведения.       Жан остался неподвижен, лицо его было непроницаемым — ни улыбки, ни раздражения. Секунда. Две. Тишина звенела, как натянутая струна. А потом они оба взорвались хохотом — громко, от души, хлопая друг друга по плечам, будто сбрасывая с себя тяжесть последних часов.       — Но если серьёзно, — Саша утерла нечаянную слезу, отдышалась и заговорила уже нормальным голосом. — Нсли серьезно, то где их нет. В этом районе каждый знает: в мусорке «Салуна» нельзя найти ничего съедобного. Так что в окрестных заброшках бродяги надолго не задерживаются — ловить нечего. В лучшем случае ночуют, но до этого мне особо дела нет.       — Не страшно? — по привычке подколол подругу Кирштейн. Саша посмотрела на него матом. Револьвер у нее на бедре вовсе не был элементом образа: она хорошо знала, как с ним обращаться. Время от времени они даже выбирались за город пострелять по банкам, и к собственному стыду Жан был вынужден признать: Саша выхватывает пистолет быстрее, чем он.       Жан кивнул, достал последнюю сигарету из пачки, поджёг. Дым поплыл по залу, смешиваясь с пылью и запахом старого дерева.       — Ладно, — Кирштейн выдохнул и посмотрел на подругу уже серьёзно. — Если что вспомнишь…       Саша понимающе кивнула.

***

      Дверь круглосуточного магазина хлопнула, выпуская наружу волну тёплого воздуха с запахом кофе и залежавшихся чипсов. Жан шагнул внутрь, привычным движением поправил куртку и направился к табачному стеллажу. Глаза быстро пробежались по рядам пачек и тихо выругался про себя, не обнаружив искомое.       — «Райт Хорс» когда завезут? — бросил он продавцу, который наблюдал за ним из‑за прилавка с усталым видом человека, преисполнившегося в своем познании. Тот покачал головой.       — Сейчас нету. Может…       Договорить он не успел.       С грохотом распахнулась дверь, и в помещение ворвались трое. В руках — стволы, лица скрыты под масками, движения резкие, дёрганые, как у людей, которые слишком долго держали нервы на взводе.       — На пол! Быстро! — заорал один, размахивая пистолетом.       Жан не бросился на пол. Не замер. Он даже не сдвинулся с места — остался стоять там же, у стеллажа, будто происходящее его едва касалось. Только рука скользнула под куртку…       Три выстрела прозвучали почти слитно: коротко, сухо. Первый рухнул, будто его просто выключили из реальности. Второй дёрнулся, попытался нажать на спуск — заряд дроби прошел мимо, разнеся вдребезги пару бутылок дорогого пойла, лишь несколько дробин задели плечо Кирштейна. Третий едва начал разворачиваться — и опал как озимые, будто пол вдруг провалился у него под ногами.       Тишина обрушилась на магазин внезапно, как выключенный звук. Из угла жалобно пищал холодильник, в воздухе висел запах пороха. Три трупа лежали неподвижно, и в этой неподвижности даже ощущалась какая-то закономерность.       — Пидорасы… — пробормотал Жан, глядя на подпорченный рукав куртки. Щёлкнул предохранителем, убирая оружие в кобуру. Его лицо оставалось спокойным — будто он только что расставил на полке упавшие банки, а не оборвал две жизни.       Он снова повернулся к продавцу, который, не поменявшись в лице, убрал револьвер обратно под прилавок — именно ему принадлежал третий выстрел.       — Давно? — кивнул Жан.       — На днях, — коротко ответил продавец, и добавил, будто оправдываясь:       — После третьего ограбления обзавелся.       Жан расчехлил ксиву:       — Детектив Кирштейн, полиция Троста. Так когда «Райт Хорс» завезут? — его голос звучал ровно, без напряжения.       Продавец понимающе хмыкнул. Медленно наклонился, пошарил под прилавком и вытащил две пачки. Поставил на стойку. Назвал цену: чуть выше обычной, но без наглости.       Жан молча достал деньги, положил на прилавок. Одну пачку убрал в карман, из другой выбил сигарету, лязгнул зажигалкой. Первая затяжка пошла тяжело, как будто воздух стал гуще. Он выдохнул дым, после чего спросил продавца: — Телефон есть? тот молча протянул ему допотопный аппарат с диском. Жан набрал номер участка: — Кирштейн, жетон «0704», — сказал он, и продиктовал адрес магазина, — Код «211», помощь не требуется. Прислать коронера.       Продавец кивнул, потянувшись за телефоном.       — И это, — уточнил Кирштейн, — Если вдруг спросят: они стреляли первыми.       Жан отошёл к стеклянной двери, прислонился плечом к раме. Ему бы сейчас уже быть в адресе Марко, где всё наверняка перевернуто кверху дном, а он вместо этого торчит здесь. Жан затянулся снова, прищурился и стал ждать.

***

      Дверь квартиры Марко поддалась с тихим скрипом, будто нехотя впуская в чужую беду. Замок был выворочен из двери «с мясом». Внутри царил форменный разгром: ящики вывернуты, бумаги разбросаны по полу, книжные полки разворошены.       Он замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Беспорядок редко бывал случайным: либо здесь что‑то искали, либо хотели, чтобы все подумали, будто что‑то искали.       Жан прошёл вглубь, осторожно ступая между ворохами бумаг. На столе — перевёрнутая лампа, рядом — осколки чашки, сбитой, видимо, впопыхах. Он наклонился, поднял несколько листов: обрывки заметок, даты, имена, перечёркнутые жирной линией. Опять ничего связного. Ничего, что могло бы хоть как-то указать на убийц.       В спальне картина была не лучше: матрас сдвинут, ящики комода распахнуты, одежда валялась кучами, даже доски пола отодраны: тот, кто искал, явно знал толк в тайниках.       Он бросил взгляд на дверь в коридор, потом снова на стол. Теперь следовало наведаться на рабочее место Марко. Если его за прошедшую ночь так же не переворошили, значит нашли то, что искали, здесь. То, из‑за чего Марко больше не вернётся ни домой, ни в редакцию, ни к своим недописанным статьям.       Жан выпрямился, сунул руки в карманы, ещё раз окинул комнату взглядом: так, на всякий случай.       — Что же ты раскопал, Марко? — тихо произнёс он, скорее себе, чем пустоте квартиры. — А главное, где это теперь искать?

***

      Офис газеты «Ежедневный Трост» пах старой бумагой, типографской краской и дешёвым кофе — запахом, который въедался в кожу и оставался с тобой даже после душа. Неоновые трубки под потолком мерцали, будто вот‑вот сдадутся окончательно, и от этого света лица казались восковыми, неживыми.       Кирштейн прошёл прямиком к редактору. «Закуток» за стеклянной стеной, скрытый жалюзями, выглядел островком тишины — натянутой, как струна перед срывом. Энни сидела за столом: пальцы барабанили по пачке свежих выпусков, взгляд острый, будто бритва.       — Мне нужно осмотреть рабочее место Марко, — бросил Жан. — И перетереть с его коллегами.       Энни вскинула бровь, прищурилась:       — Это всё, что ты хочешь мне сказать?       Жан хмыкнул, прислонился к стене, тень легла на его лицо:       — Издеваешься? Я знаю, как это работает: через час в конторе будет не продохнуть от твоих мудозвонов. Одной рукой мешать следствию, другой строчить разоблачения о том как полиция из рук вон плохо работает, и вообще пытается замять дело. Семейный подряд: ты суёшь палки в колёса следствию, а твой муженёк защищает тех, кого я сажаю. Пока, к счастью, безуспешно.       Энни побледнела, но голос остался ледяным, ровным, будто высеченным из камня:       — Кирштейн. Что случилось с моим журналистом? Если не скажешь прямо сейчас, разрешение на обследование его рабочего места будешь через суд выбивать.       — Зачем тебе это? — попытался урезонить её Жан.       — Затем, что для тебя Марко друг, а для меня ценный кадр. И если с ним что-то случилось, я хочу знать об этом как можно раньше.       Энни слегка привстала из-за стола и добавила:       — Я придержу этот материал до завтра. Дольше не смогу, сам понимаешь.       — Марко мёртв, — коротко бросил Кирштейн, слишком поздно услышав за спиной скрип двери.       В следующий миг на его спину обрушился град слабых ударов, а над ухом раздался срывающийся на хрип крик:       — Что я Марло скажу?! — вопила Хитч, голос ломался, словно треснувшее стекло. — Как прикажешь ему это объяснять? Они бок о бок сидели, статьи друг за друга дописывали, когда сроки горели… Что я теперь должна говорить?!       «Да как есть, так и скажи», — подумал Жан, но вслух своих соображений озвучивать не стал, чтобы не получить очередное обвинение в черствости. Он лишь молча смотрел, как боль выжигает её изнутри. Пусть выплеснется — так быстрее сможет говорить по делу.       — Прости, — выдохнула Хитч, обмякнув. — Прости… Просто Марко… Он ему почти как брат… был. А Марло… — она сжала кулаки, будто пытаясь удержать рассыпающиеся слова. — Я правда не знаю, как он на это отреагирует.       Она запнулась, прикусила губу, будто поняла, что сказала слишком много. Жан едва заметно кивнул.       — Марло, — уточнил Жан.       — Фройденберг, — кивнула Хитч, не поднимая глаз, — часто работал с Марко. Они вдвоем вечно копались в самом трисраном говне: криминал, коррупция… Два, блять, друга: колбаса и волчий хуй.       — Я его стол пока посмотрю, не возражаешь? — спросил Кирштейн, — Ордера у меня, сама понимаешь…       — Добровольное согласие тебе в помощь, — отмахнулась Энни.       — Ты просто золото, — не удержался напоследок от ехидного замечания Кирштейн.       Рабочее место Марко выглядело странно пустым, несмотря на царящий хаос. На столе — стопка старых заметок, пара пустых чашек, прошлогодний календарь с обведённой датой дедлайна. Жан провёл ладонью по ящикам: в одном — пачка чеков из забегаловок, в другом — старые плёнки от фотоаппарата без этикеток. Ничего, что могло хоть как-то прояснить ситуацию.       Марло сидел за соседним столом — ближе к окну, где свет неоновой вывески снаружи ложился на бумаги полосами, будто кто‑то провёл по страницам лезвием. Он не вскочил, не бросился к Хитч в кабинет, не стал задавать лишних вопросов. Просто смотрел, как она сжимается от каждого слова, и время от времени проводил ладонью по лицу, словно стирая усталость.       Пока Жан копался на рабочем месте Марко, Марло чуть наклонил голову, будто взвешивая, стоит ли вообще начинать этот разговор.       — Так и должно было случиться, — сказал он, не глядя на Жана. — Давно?       — Ночью, — коротко ответил Жан. — Нужно понять, над чем он работал.       Марло откинулся на спинку стула, посмотрел на пустую чашку перед собой. На боку — скол, знакомый, будто он нарочно цеплял его взглядом каждый раз, чтобы не забыть, что всё ломается.       — Последние полгода у него не было громких публикаций, — произнёс он ровно, без эмоций. — Ничего, что тянуло бы на серьёзный материал. Так, всякая мелочь, чтобы формально не выпадать из общего потока.       — И? — настаивал Жан.       — И писал что-то «в стол», — согласился Марло. — Что-то масштабное, связанное с фармацевтикой. Но делиться не хотел. Ни со мной, ни с Хитч. Говорил, что на выходе будет конфетка, а не материал…       — Окак! — недоверчиво присвистнул Жан.       Марло пожал плечами.       — Я тоже был настроен скептически, поэтому даже не пытался выяснять подробности. Все эти статейки про «неслыханный прорыв в медицине» плохо продаются, если в них не напихать три четверти домыслов и откровенной бредятины. Марко так не поступал. Он всегда подходил к работе серьёзно.       Подумав, Марло добавил:       — Вчера он попросил у Энни отгул до обеда. Говорил, что должен поработать в ночь. Обещал, что наутро мы все охренеем.       Что ж, в каком-то смысле Марко сдержал свое обещание — охренели все. Но вслух Жан этого озвучивать не стал: у журналистов туго с чувством юмора.       Энни тем временем вышла из своего закутка. Она положила перед Жаном половинку листа, заверенную колотухой издательства и застыла, скрестив руки на груди.       Марло встал из-за стола и замер рядом с Хитч, чуть позади, едва заметно коснулся её плеча — не обнял, не притянул к себе, просто обозначил присутствие. Этого хватило, чтобы она чуть выпрямилась, будто вернула себе опору.       — Ладно, — Жан поднялся из-за стола. — Если вдруг чего вспомните, сразу мне.       Всё-таки Марко хранил материалы своей незавершенной работы дома, и этой ночью их кто-то украл. Или, как вариант — Марко оказался настолько ушлым, что спрятал их где-то ещё, а те, кто навел шороху в его квартире, не удосужились ночью переворошить офис исключительно по собственному распиздяйству. Но для Кирштейна расчитывать на такой поворот событий было бы все равно что расписаться в собственной профнепригодности.