Механическое правосудие

В Фонтейне даже тишина звучала как часть большого судебного разбирательства. Она не была пустой. В ней слышался дальний плеск волн, скрежет шестерней где-то под мостовыми, крики чаек над белыми уступами, приглушённый гул города, который никогда по-настоящему не прекращал работать. Фонтейн дышал водой, паром, металлом и законом — законом, который любил театральность едва ли не больше справедливости. Арлекино шла вдоль берега одна. Для большинства людей это уже было бы поводом насторожиться. Четвёртая из Предвестников Фатуи редко позволяла себе праздные прогулки. Её присутствие само по себе меняло воздух вокруг: разговоры становились тише, взгляды — осторожнее. В тот день берег был почти пуст. Погода держалась ясная, но не радостная: солнце будто просачивалось через тонкую влажную дымку, делая всё вокруг мягким, серебристым, немного выцветшим. Камни у воды блестели после недавнего прилива. В расщелинах между ними застряли обломки ракушек, водоросли, куски такелажа и редкие металлические детали, выброшенные морем. Фонтейн никогда не умел расставаться со своими изобретениями окончательно. Даже сломанные, утонувшие и забытые вещи возвращались — ржавыми фрагментами, латунными пластинами, винтами, с гербами давно закрытых институтов. Арлекино остановилась у самой воды. Море было спокойным, почти равнодушным. Где-то далеко проплыл патрульный катер. Его корпус оставил на поверхности длинную белую линию, которая быстро распалась на мелкие волны. Было прохладно. В Фонтейне было зябко иначе, чем в Снежной. Здесь холод не кусал, не пробирался под кожу, до самых костей. Он был текучим и липким. Арлекино не очень любила эту страну. Слишком много отражений. В воде, в стекле, в глазах людей. Она пришла сюда не столько ради отдыха, сколько для того, чтобы просто занять себя прогулкой. У неё была встреча в городе, вечером, а до неё оставалось несколько часов. "Лишнее" время всегда раздражало: оно давало мыслям свободу, а свободные мысли, как дети без присмотра, быстро находили опасные занятия. Поэтому она выбрала берег. Здесь можно было просто идти, смотреть вперёд и не объяснять никому своего молчания. Её каблуки негромко позвякивали о береговую гальку. Пальто колыхалось на ветру. Чёрные и белые одежды резко выделялись на фоне серого пляжа, как клякса на бумаге. Она уже собиралась повернуть обратно, когда заметила нечто странное. На первый взгляд это был просто обломок. Большой, наполовину занесённый песком и галькой, покрытый наростами соли и ржавчины. Он лежал на берегу за большим валуном, там, куда обычный прохожий не полез бы без нужды. Однако форма выдавала в нём не случайный мусор. Слишком правильные линии. Слишком симметричные дуги. Слишком аккуратные отверстия по краям металлической рамы. Арлекино прищурилась. Механизм. Старинный, фонтейнский, вероятно, устаревшей конструкции. По крайней мере, не из тех моделей, что она видела в городе: слишком массивный, слишком грубый, лишённый современной изящности. В нём было что-то от старых машин для доков, что-то от экспериментальных устройств Института кинетической энергии и что-то от старинных судебных аппаратов, которыми Фонтейн, по слухам, когда-то увлекался чрезмерно. Она подошла ближе. Механизм напоминал сложенный металлический цветок. Центральная часть представляла собой округлую колонну высотой чуть выше человеческого роста. От неё расходились несколько сегментов, погружённых в песок. С одной стороны торчала часть кресла — широкая спинка, подлокотники, изогнутые ножки, всё из потемневшей стали и потрескавшейся тёмной кожи. Над креслом виднелись пазы, шарниры и свернувшиеся внутрь тонкие манипуляторы. Арлекино остановилась в трёх шагах. Фонтейнские механизмы не всегда были безобидными. Даже когда их назначение звучало как «автоматический сортировщик фруктов», где-нибудь снаружи машины, обычно находился движимый элемент, способный переломить человеку руку. Она осмотрела корпус. На боковой пластине сохранилась надпись, почти стёртая временем: "PROTOTYPE D’INTERROGATION PORTATIF — SÉRIE IV" Бровь Арлекино изогнулась. — Переносной прототип для допросов, — тихо сказала она. Голос её прозвучал сухо, без удивления. В Фонтейне подобное название не казалось невозможным. Скорее уж ожидаемым. Она сделала шаг вперед. Внутри механизма что-то щёлкнуло. Сначала очень тихо. Затем громче. Затем где-то глубоко под песком проснулся старый двигатель. Арлекино мгновенно напряглась. Её рука скользнула к оружию, взгляд стал холодным и предельно внимательным. Но механизм, пролежавший, возможно, десятилетия под ветрами и приливами, не стал взрываться, стрелять или разваливаться. Он начал раскрываться. Сегменты центральной колонны дрогнули и разошлись. Из щелей посыпался песок. Заржавевшие шестерни провернулись. С мучительным скрипом, но провернулись. Медные трубки зашипели, выпуская пар. Внутри вспыхнули тусклые голубые огни. Арлекино отступила на полшага. И этого оказалось недостаточно. Из корпуса вылетели четыре механические руки. Они были длинными, тонкими, собранными из шарнирных звеньев. На концах вместо кистей располагались металлические "клещни" с мягкими накладками — старые, потрескавшиеся, но всё ещё функциональные. Двигались они неожиданно быстро для такой древней машины. Первая клещня ударила в сторону её запястья. Арлекино увернулась, резко повернув корпус. Вторая попыталась зайти сбоку. Она подняла ногу, чтобы отбить её, но третья уже вцепилась в её плечо, а четвёртая схватила за предплечье. На мгновение берег наполнился звоном металла и шорохом ткани. Арлекино действовала без паники. Она вывернула руку, ударила каблуком по одному из шарниров, и механизм жалобно скрипнул. Один захват ослаб. Но остальные не отпускали. В их движениях не было злобы или сознательного намерения. Именно это делало их особенно раздражающими: они работали как программа, которой было всё равно, кто перед ней. — Ошибка идентификации, — произнёс механизм. Голос исходил из решётки в центральной колонне. Он был хриплым, искажённым, с акцентом, который сейчас уже и не услышишь в Фонтейне. Арлекино замерла на долю секунды. — Нарушитель обнаружен, — продолжила машина, — Запуск процедуры предварительного удержания. — У вас устаревшие сведения, — холодно сказала Арлекино. Ответа не последовало. Механические руки с неожиданной силой потянули её к креслу. Она упёрлась ногами в песок. Под каблуками звякнула галька. Один манипулятор удерживал её за плечо, другой — за локоть, третий попытался обхватить талию, четвёртый блокировал движение второй руки. В любой другой ситуации она бы разрушила устройство за секунды. Но механизм был расположен неудобно: часть его корпуса находилась за валуном, часть — под песком, а манипуляторы двигались не по прямой, а по непредсказуемым траекториям, как щупальца морского чудовища. Кроме того, Арлекино не хотела устраивать какие-либо взрывы на берегу Фонтейна за несколько часов до важной встречи. Пока она оценивала, насколько допустимо будет превратить находку в груду металлолома, один из манипуляторов подсёк её ногу. Не грубо, но очень точно. Арлекино потеряла равновесие лишь на мгновение, но механизму хватило и этого. Руки подняли её, повернули и усадили в кресло. Кожа под ней тихо скрипнула. В тот же миг подлокотники ожили. Из них выскочили металлические дуги и сомкнулись вокруг её запястий. Щёлк. Щёлк. Арлекино резко дёрнула руками. Крепления держали крепко. Перед креслом из песка поднялась низкая рама. Колодки раскрылись, словно челюсти. Механические руки без колебаний направили туда её ноги. Она попыталась оттолкнуть одну из клещней, но две другие без труда зафиксировали её стопы. Щёлк. Щёлк. Стопы оказались закреплены в колодках перед креслом. На несколько секунд наступила тишина. Только море шептало у камней. Арлекино сидела в кресле старого фонтейнского механизма, прикованная за запястья и лодыжки, с выражением лица настолько спокойным, что любой живой противник счёл бы благоразумным немедленно отступить. Механизм, к несчастью, живым не был. — Процедура удержания завершена, — сообщил он. — Нарушитель доставлен в положение допроса. — Вы совершили ошибку, — сказала Арлекино. Её голос был тихим. Именно поэтому он звучал опаснее любого яростного вопля. — Укажите имя, род занятий и цель проникновения, — произнёс механизм. — Хм... Арлекино. Предвестник Фатуи. Цель — прогулка. Внутри корпуса что-то зажужжало, будто машина пыталась сопоставить ответ с давно устаревшими юридическими категориями. — Ответ признан уклончивым. — Как любопытно. — Запуск базового метода допроса. Арлекино медленно опустила взгляд на закреплённые ноги. — Я бы не советовала. Механизм не принял совет к сведению. Два манипулятора опустились к её обуви. Они действовали неуклюже, но настойчиво: расстегнули крепления, потянули за каблуки, стянули туфли одну за другой и аккуратно отставили их в сторону на плоскую металлическую полку, которая выдвинулась из корпуса специально для этого. Прохладный воздух нериятно уколол ухоженные босые пятки. Арлекино смотрела на происходящее с нарастающим недоумением. — И что у вас за метод..? Механизм заскрипел. — Подготовка к сенсорному воздействию завершена. Из двух боковых отсеков выдвинулись тонкие металлические "ручки". На концах каждого были закреплены перья — настоящие или искусно имитированные, длинные, светлые, удивительно хорошо сохранившиеся. Возможно, их защищал герметичный футляр внутри машины. Возможно, Фонтейн когда-то считал качество подобного инструмента вопросом государственной важности. Арлекино молчала. Её взгляд стал пустым. Не испуганным. Не растерянным. Именно пустым — как у человека, который пытается понять, в какой момент серьёзная угроза превратилась в абсурд. Перья коснулись её босых подошв. Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Механизм зафиксировал реакцию. — Реакция обнаружена. Продолжить. Перья задвигались быстрее. Арлекино вцепилась пальцами в подлокотники. Её стопы, удерживаемые колодками, не могли отстраниться. Перья скользили по коже лёгкими, настойчивыми движениями — от пяток к пальцам ног, по сводам и снова вниз. Воздействие было не болезненным, не опасным, не унизительным, в обычном смысле. Именно поэтому оно оказалось настолько невыносимо нелепым. Арлекино плотно сомкнула губы. На лице не дрогнул ни один мускул. Пока что. Механизм увеличил скорость. Её плечи едва заметно напряглись. — Прекратите, — прошипела она. — Запрос отклонён. Допрос продолжается. Укажите цель проникновения. — Я уже ответила. Перья прошлись по особенно чувствительному месту у основания пальцев. Арлекино резко выдохнула воздух. Это было почти бесшумно, но механизм снова отметил реакцию. — Сопротивление усиливается. Повышение интенсивности. — Гхм! Тебе не стоит... Но старый аппарат был создан не для того, чтобы понимать предупреждения. Перья заработали синхронно. Одно двигалось короткими быстрыми касаниями, другое — медленно скользило по своду стопы. Из-за фиксации она не могла ни отдёрнуть ноги, ни как-либо изменить их положение. Вся её воля, привычка к контролю, умение выдерживать боль и давление — всё оказалось бесполезным против банального рефлекса. Сначала из её горла вырвался короткий звук. Почти смешок. Арлекино тут же сжала челюсти. Механизм загудел удовлетворённо. — Признаки психологического прорыва. — Вы называете это… допросом..? Её голос дрогнул на последнем слове, потому что перья снова прошлись под пальцами. И тогда она прыснула. Не громко сначала. Сухо, резко, почти сердито. Но машина, лишённая такта, не остановилась. Перья продолжали двигаться, и глухое хихиканье стало звучнее — неожиданно живое, срывающие дыхание, абсолютно не соответствующие её облику и репутации... Арлекино запрокинула голову к спинке кресла. — Хватит, — выговорила она, всё ещё пытаясь сдержать смех. — Это… бессмысленно... — Вопрос повторяется: цель проникновения? — Прогулка! — Ответ признан недостаточным. — Потому что ты — сломанное дерьмо... — Оскорбление судебного аппарата зафиксировано. "Прекрасно", хотела сказать Арлекино, но слово рассыпалось в приступе смеха. Берег Фонтейна видел многое: дуэли, тайные встречи, контрабандистов, артистов, влюблённых, патрули, беглых преступников, рыбаков и туристов. Но вряд ли он когда-либо видел, как одна из самых опасных женщин этой страны сидит в кресле ржавого механизма и смеётся так, будто сам мир внезапно решил лишить её достоинства самым нелепым способом. Её лицо оставалось напряжённым. Она пыталась удержать выражение холодного презрения, но смех разрушал его снова и снова. Он прорывался через губы, заставлял плечи дрожать, сбивал дыхание. Она дёргала запястьями, но крепления держали. Пыталась выгнуть стопы — колодки не позволяли. Механизм методично продолжал. — Нарушитель демонстрирует сопротивление. Применить расширенный протокол. Арлекино услышала, как внутри корпуса открывается ещё один отсек. — Нхе-хе-хет! — выдавила она сквозь смех, теряя последние остатки своего холодного и опасного образа. Две новые механические руки поднялись из-за спинки кресла. Они были тоньше предыдущих, с сложными манипуляторами. На них не было перьев. Их назначение, очевидно, состояло в манипуляциях с одеждой, застёжками, ремнями, пуговицами. Арлекино перестала смеяться. Перья остановили свою работу. Она тяжело выдохнула. Взгляд её стал ледяным. — Если эта машина сделает ещё одно движение, я разберу её на части... Механизм ответил без интонации: — Ужесточение метода допроса санкционировано. Новые руки потянулись к застёжкам её одежды. Она напряглась, но фиксация не позволяла достаточно повернуться. Механизмы работали быстро и удивительно аккуратно. Они не рвали ткань, не повреждали швы, не действовали грубо. Расстёгивали, отодвигали, освобождали ровно столько, сколько требовалось по их древнему протоколу. Верхняя часть одежды была расстегнута. Пальто, жилет, рубашка. Ткань на животе раздвинулась, открывая плоский живот. Арлекино смотрела прямо перед собой. Если бы в этот момент на берегу появился случайный свидетель, он, возможно, не пережил бы этого взгляда. — Сенсорная зона подготовлена, — сообщил механизм. — Вы пожалеете, — спокойно сказала Арлекино. И снова это прозвучало не как угроза. Как факт. Две новые руки выдвинули маленькие мягкие щёточки — не перья, а тонкие кисти, похожие на инструменты реставратора. Они приблизились к её животу. Первое касание заставило её резко вдохнуть. Второе — сжаться всем телом. Третье сорвало остатки контроля. Хохот вырвался из неё внезапно и сильно. Он оказался глубже, громче, беспомощнее и злее прежнего, потому что теперь воздействие шло сразу с двух сторон: перья продолжали щекотать стопы, а кисточки легко и быстро скользили по животу. — Ха-ха-ха-ха! Прекха-ха-тите! — Вопрос повторяется: цель проникновения? — Я уже скха-хазала! — Ответ признан недостаточным. — Дха чтхо-хо-хо тебе нужно услышха-хать?! Механизм зажужжал. — Укажите сообщников. — Ха-ха-ха! Чайки! Камни! Море! — Ответ признан издевательским. — Потому что вопрос идхи-хихиотский! — Оскорбление судебного аппарата зафиксировано повторно. Арлекино смеялась, стараясь одновременно говорить, дышать и сохранить хоть какие-то остатки достоинства. Это было труднее, чем выдержать пытку. Боль можно принять, разложить на составляющие, превратить в инструмент. Страх можно подавить. Угрозу можно оценить. Но щекотка не оставляла пространства для стратегии. Она обходила её разум. Попадала прямо в тело, в рефлексы, в то человеческое, что Арлекино обычно держала под замком крепче любых цепей. В какой-то момент она перестала пытаться отвечать. Только хохотала, задыхаясь, качая головой, сжимая пальцы в кулаки. Волосы растрепались и взъерошились. Щёки заметно порозовели от напряжения и смущения. В глазах, помимо ярости, появилось почти детское недоумение: как такое вообще могло происходить с ней — здесь, на пустом берегу, под крики чаек, рядом с приливом? Механизм воспринимал всё как успех. — Нарушитель близок к признанию. — Я прихи-хизнаю! — выдохнула Арлекино между приступами хохота, — Что Фонтейн окончательно сошёл с ума! — Заявление не относится к делу. Перья ускорились. Кисточки синхронно прошлись вокруг пупка. Арлекино хохотнула так громко, что чайки вспорхнули с ближайшей скалы. Где-то вдалеке откликнулось эхо. На берегу не было никого, кроме неё и старой машины. Это было единственным обстоятельством, которое спасало Арлекино от ещё большего смущения. Она начала считать. Не вслух. Внутри. Сначала до десяти. Потом до двадцати. Потом сбилась, потому что механизм изменил ритм и "стратегию". Перья заскользили между пальцев ног, по самому чувствительному месту, а кисточки поочередно "бурили" пупок и гуляли по бокам. Арлекино взвизгнула. Возможно первый раз в жизни. Хохот её стал почти безумным. Тело тряслось обильно обливаясь потом. Нужно было хоть как-то отвлечь сознание от этой ужасной пытки. Тогда она попыталась анализировать звук мотора. Основной привод работал нестабильно: каждый третий оборот сопровождался хриплым металлическим кашлем. Левый боковой манипулятор двигался с запаздыванием. Давление в паровой трубке падало. Голубые индикаторы мерцали всё чаще... Старая машина была почти разряжена. Эта мысль стала якорем. Арлекино зажмурилась и заставила себя дышать настолько ровно, насколько позволяли приступы неудержимого хохота. Ещё немного. Старые механизмы редко выдерживали длительную нагрузку, особенно после стольких лет под открытым небом. Он тратил энергию на удержание, голосовой модуль, шесть манипуляторов и сенсорное воздействие одновременно. Глупая, раздражающая, унизительно нелепая машина сама приближала своё отключение. — Укажите цель проникновения, — снова потребовал механизм. Арлекино открыла глаза. В них уже не было растерянности. Только холодное терпение. — Я ЗАПХО-ХОХОМНЮ! — взвыла она. — Ответ не распознан. — АХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Механизм на мгновение замедлился. Возможно, голосовая система пыталась обработать её хохот, как осмысленную фразу. Возможно, старый логический блок столкнулся с чем-то, что не попадало в его категории. Потом он продолжил. Но уже слабее. Перья двигались не так быстро. Кисточки иногда сбивались с ритма. Один манипулятор у стопы дёрнулся и завис на секунду, прежде чем снова коснуться кожи. Арлекино всё ещё смеялась, но теперь в этом смехе появилась надежда. Не наивная, не бурная — сосредоточенная. Она больше не пыталась вырваться. Она ждала. Мотор кашлянул. Индикатор на центральной колонне мигнул красным. — Энергетический резерв… снижен, — сообщил механизм. — Кха-хая тхаг-хе-хедия! Слова дались ей трудно, но она всё же произнесла их почти своим обычным тоном. — Требуется завершение процедуры. Последний вопрос: цель проникновения? Арлекино смотрела на свои дрожащие, от нестерпимой щекотки, стопы, частично скрытые массивными колодками. — Прохо-хо-гху-хулка! Пауза. Внутри механизма что-то щёлкнуло. — Ответ… принят к рассмотрению. Завершение… допроса… Голос замедлялся. Манипуляторы дрожали. Перья едва касались её стоп, кисточки почти остановились. — Нарушитель… временно… Механизм не договорил. Где-то в глубине корпуса раздался низкий глухой стон металла. Голубые огни погасли один за другим. Руки безвольно опустились. Крепления на запястьях и колодки у ног щёлкнули, ослабли и раскрылись. Наступила тишина. Арлекино не сразу встала. Несколько секунд она сидела неподвижно, восстанавливая дыхание. Грудь поднималась чаще обычного. На лице ещё сохранялся след недавнего смеха — не улыбка. Странная перекошенность, раздражающее напоминание о том, что тело иногда предаёт даже самых дисциплинированных людей. Затем она медленно высвободила руки. Поправила одежду. Застегнула всё с точностью и аккуратностью, почти торжественной. Подобрала обувь, надела её, проверила застёжки. Провела пальцами по волосам, возвращая им порядок. Каждое движение было спокойным. Слишком спокойным. Потом она поднялась. Старый механизм стоял перед ней с потухшими индикаторами. Теперь он снова выглядел жалко: ржавый корпус, песок в шарнирах, потрескавшаяся кожа кресла, бессильно свисающие манипуляторы. Всего лишь обломок эпохи, когда Фонтейн верил, что любую истину можно извлечь правильной процедурой. Арлекино подошла к центральной колонне. Положила ладонь на металлическую пластину с полустёртой надписью. — Переносной прототип для допросов, — повторила она тихо. В её голосе не было и намёка на милость. Только усталое презрение. Она могла уничтожить его. Одним ударом. Разорвать привод, расплавить корпус, сбросить остатки в море. Это было бы справедливо. Даже приятно. Но она не сделала этого сразу. Вместо этого Арлекино наклонилась и внимательно осмотрела боковую панель. Нашла серийный номер. Старую печать. Фрагмент герба давно ликвидированного департамента. Следы переделок - грубых, внесённых позже, уже после изготовления. Механизм, вероятно, никогда не был принят официально. Возможно, его признали незаконным. Возможно, спрятали. Возможно, выбросили в море, когда сменились ответственные лица. Она выпрямилась. Фонтейн любил забывать неудобные вещи. Но море возвращало их. Арлекино достала небольшой нож и аккуратно отколупала пластину с номером. Металл поддался не сразу, но всё же отошёл о корпуса. Она убрала пластину во внутренний карман. Затем посмотрела на кресло. На подлокотники. На колодки. На безвольно свисающие руки с перьями. Её лицо оставалось неподвижным. - В Доме Очага детям про это рассказывать не стоит, - прошептала она наконец. Ветер унёс слова к воде. Она повернулась и пошла прочь. Через несколько шагов остановилась. Не оборачиваясь, подняла руку. За её спиной вспыхнуло тёмное пламя. Не большое. Не показное. Точное, направленное, почти хирургически. Оно охватило центральный привод механизма, проникло в щели, расплавило старые шестерни, сожгло изоляцию, разорвало трубки. Машина издала последний короткий скрежет - не крик, не жалобу, просто звук "окончательной поломки". Когда пламя погасло, от устройства остался неподвижный обугленный каркас. Арлекино продолжила путь к городу. Берег снова стал тихим. Волны набегали на камни. Чайки вернулись на скалы. Далёкий катер исчез за выступом берега. Фонтейн продолжал гудеть, спорить, судить, сиять стеклом и водой, будто ничего не произошло. Но к вечеру в одном из архивов города появился незаметный запрос. К утру несколько старых документов исчезли из закрытого хранилища. А через три дня один бывший инженер, давно ушедший на пенсию и живший в доме у канала, получил визит от очень вежливой женщины в чёрно-белом. Разговор длился недолго. Говорили, по большей части, о старых проектах. О незаконных испытаниях. О прототипах, которые должны были быть уничтожены. О людях, считавших, что если механизм не причиняет боли, значит, он не может быть жестоким. Инженер сначала пытался отшучиваться. Потом оправдываться. Потом молчал. Арлекино слушала спокойно. Когда она вышла из его дома, Фонтейн встретил её утренним светом. Вода в канале отражала небо. Город просыпался, готовый к новым спектаклям правосудия. Она остановилась у перил и посмотрела вниз. В отражении её лицо было безупречным: холодным, собранным, непроницаемым. Таким, каким его должны были видеть все. Арлекино чуть задержала взгляд. Потом отвернулась. Иногда даже самым опасным людям приходится сталкиваться с чем-то, что не укладывается в привычную систему возможных угроз. С нелепостью. С абсурдом. С напоминанием, что тело остаётся телом, как бы тщательно разум ни строил вокруг него стены. Она не собиралась признавать это вслух. Никогда. Но старинный механизм на берегу Фонтейна всё же добился одного признания. Не того, которое требовал. И не такого, которое можно было записать в протокол. Арлекино признала, что даже старое и забытое может быть очень опасно, лишь от того, что продолжает выполнять старые приказы, пусть даже все те, кто эти приказы отдавал, давно лежат в земле, закованные в деревянный макинтош. А ещё она признала что стоит быть осторожнее. И возможно, в следующий раз, заметив на берегу Фонтейна подозрительный механизм, не станет подходить к нему на расстояние вытянутой руки. Даже из любопытства. Особенно из любопытства.