I'm Not Whole

Регулярный сезон был в самом разгаре. “Метрос” и “Рейдерс” только что сыграли свой последний отборочный матч друг против друга, домашнюю игру для Канады. По этой причине Илья снова оказался в квартире Холландера, осыпая поцелуями его лицо и шею, пока тот, прислонившись к кухонной стойке, обхватил голову Ильи ладонями, зарывшись пальцами в золотистые кудри. Бостон и Монреаль уже несколько раз играли друг с другом в этом сезоне, а Шейн и Илья следовали устоявшейся схеме своего странного соперничества: сначала боролись на льду, а потом целовались в отельных номерах. Первые встречи после межсезонья, в попытках компенсировать месяцы отсутствия рядом друг с другом и накопившегося сексуального напряжения, превращались в порывы безумной страсти. По мере продвижения сезона и увеличения частоты встреч они замедлялись, растягивая наслаждение от нахождения рядом и реализуя свои запретные желания. К концу плей-офф нарастало иное напряжение, поскольку приближалось их неминуемое расставание, они в тихом отчаянии пытались впитать в себя каждую каплю друг друга. Но пока у них было подобие времени. Его никогда не хватало, но приходилось довольствоваться тем, что удавалось урвать в их положении. Рейс Ильи задержали, так что не было необходимости спешить и можно было сполна насладиться сексом друг с другом, прежде, чем ему снова придется уехать. Игра в тот день закончилась вничью, два к двум, Холландер и Розанов забили по одному голу Идеальное равенство. Настроение было прекрасное, Холландер открыто смеялся над шутками Ильи. Илье нравилось видеть его - их - такими. В сокрытой безопасности стен монреальской квартиры Шейна они были почти как любая другая пара влюбленных. Почти. Как бы Илья ни старался, он не мог выбросить из головы тревогу и беспокойство, которое точило его сознание с конца прошлого сезона, - с тех пор, как он нашел Холландера задыхающегося от приступа паники на погрузочной платформе катка. Будучи капитаном, Илья знал, что некоторые игроки более подвержены предматчевой нервозности, чем другие. Он не раз видел околоневротические ритуалы и напряженное поведение своих товарищей по команде перед выходом на лед для финальной игры сезона. Но ни у кого из них не было панических атак, по крайней мере, насколько Илья знал. Так что он солгал бы, сказав, что вид Холландера в таком разбитом состоянии не вызвал у него беспокойства. Матчи плей-офф снова были не за горами. Победа, поражение - Илья никогда не ставил это во главу угла. Победа, конечно, была лучше, но, там, где его отец был агрессивно заинтересован результатом, Илья был практически пассивен. Не факт, что его отец был сейчас достаточно вменяем, чтобы вообще знать, когда у него матч. В любом случае, ожидания и высокие требования всегда сопровождали его работу - Илья к этому привык. Однако до прошлого сезона он никогда особо не задумывался, чувствует ли Холландер то же самое. Теперь же он каждой клеточкой тела осознавал, что человек, которого он целует у стойки, прижимая как можно ближе, возможно, молча задыхается под давлением окружающей его реальности.

***

В их первую встречу после нервного срыва, Илья решил не затрагивать эту тему. После целого лета в России, Илья не был уверен, что его английский способен на что-то столь деликатное. Ему было страшно, что, если он скажет что-то не то, Холландер больше никогда не подпустит его к себе. В третью их встречу в этом сезоне, уже уходя, Илья понял, что ждет, когда Холландер сам поднимет эту тему, и в то же время очень четко понял, что это никогда не случится. Он чувствовал это навязчивое беспокойство как занозу в пальце - всегда в фоне, но боль дает о себе знать сильнее при каждом прикосновении. Прижимая Шейна к кухонной стойке, Илья прервал поцелуй, замерев в сантиметрах от нежной кожи за ухом. Навязчивые вопросы крутились на кончике его языка при каждом взгляде на Шейна, но каждый раз он задвигал их подальше под натиском губ Холландера. Сегодня это не помогало. “Ты нервничаешь?” - спросил Илья. Холландер немного рассмеялся, сбитый с толку. Он чуть отстранился, посмотрев на Илью расфокусированным взглядом. “Я думаю, мы трахались достаточное количество раз, чтобы ты знал ответ на этот вопрос, Розанов ”, - сказал он тихим, слегка флиртующим голосом, наклонившись, чтобы шепнуть Илье ответ на ухо. Илья неохотно отклонился назад, сопротивляясь собственному нежеланию отдаляться, но ему нужно было видеть лицо Холландера. “Нет. Я про плей-офф”, - пояснил Илья мягко, но серьезно. “О”, - сказал Холландер, явно дезориентированный резкой сменой вектора беседы. Обычно разговоры о хоккее велись исключительно для взаимного подразнивания. “Э-э, я не знаю”, - ответил Холландер рассеянно, просовывая руку под рубашку Ильи, проводя пальцами по его спине в попытках возобновить прерванную близость. Илья был непреклонен - обхватив Холландера за талию, мягко отстранил того от себя, увеличивая расстояние между ними. “Так ты нервничаешь только перед важными играми?” - продолжил он, не позволяя тому увести себя от темы. Он почувствовал, как Холландер напрягся, поняв, к чему ведет Илья; рука на его спине замерла, и Илья явно ощущал напряжение, которое мгновенно возникло между ними. “Наверное”, - ответил он после паузы, в его голосе проскальзывали затравленные нотки. Он больше не смотрел прямо на Илью. Такая реакция почти заставила Розанова сменить тему, но он знал, что если сдастся, то не уснет, пока не получит ответы. “Холландер, я видел, что у тебя была настоящая паническая атака в прошлом сезоне”. Шейн прокашлялся и слегка опустил голову, явно смутившись. “Это было перед финалом”, - оправдался он. “Да, это и есть мой вопрос”, - Илья старался говорить мягко, не провоцируя защитную реакцию. Хотя он без сомнений допрашивал Шейна. “У тебя панические атаки бывают только перед важными играми?” Шейн явно чувствовал себя не в своей тарелке, его взгляд блуждал по комнате, атмосфера между ними становилась все более напряженной, - он явно не горел желанием обсуждать эту тему. “Иногда”, - ответил он коротко и настороженно. Голос звучал резче, чем весь вечер до этого. “Как часто?” - настаивал Илья, игнорируя растущую нервозность и видимое неудобство Холландера. “Не знаю, раз в месяц?” - произнес он после паузы, осторожно переступая с ноги на ногу. “Какое это имеет значение?” “Какое это имеет значение?” - Илья не смог скрыть беспокойства и боль в своем голосе, но со стороны это прозвучало скорее как гнев. Возможно, потому, что отчасти это им и было. Он бы солгал, если бы сказал, что паническая атака Холландера не выбила у него почву из-под ног. Илья мог продолжать делать то, что у него получалось лучше всего - вести себя спокойно и непринужденно. Когда другие накалялись, реагировали бурно и громко на него или около, он мог сохранять самообладание. Конечно, у него была определенная репутация на льду, но он никогда полностью не терял контроль над собой. Поэтому, стоило ему заметить, как Холландер мчится по длинным коридорам катка, спотыкаясь и паникуя, Илья вздохнул и последовал за ним размеренным шагом. Он продолжал сохранять самообладание, пока Холландер едва дышал, стоя на бетонной площадке. Он заставил себя быть сдержанным, предсказуемым, спокойным. И на мгновение Холландер позволил ему стать частью ситуации. Он позволил Илье помочь. Илья не хотел оставлять его там, но знал, что должен. Он ушел, чувствуя обуревающее его беспокойство, как будто тревога Холландера была заразна и он незамедлительно подцепил ее. Спустя три часа, когда «Монреаль Метрос» вышли на лед, взгляд Ильи был прикован к номеру двадцать четыре. Не было ничего нового в том, что он обращал внимание на Холландера на льду, обычно это было связано с тем, что тот, говоря откровенно, был феноменально хорош. Илья ожидал, что увидит хоть толику страха и вины, что пронизывала все тело и разум Шейна там, на погрузочной площадке, в действиях или выражении его лица во время матча. Но ничего не было, даже когда Монреаль проиграл со счетом 3:4. Трибуны взорвались, когда игроки “Чикаго Кабс”, выиграв, навалились друг на друга на льду, а “Метрос” угрюмо двинулись в сторону раздевалок. Холландер возвышался над этим с высоко поднятой головой. Он был явно разочарован, но не терял самообладание, как настоящий капитан. Илье было сложно отбиться от ощущения, что Холландер, которого он наблюдает на льду, был ничем иным, как тщательно продуманной, идеально сшитой по швам куклой живого человека, которого он видел и чувствовал во дворе. Пережитое потрясло Илью сильнее, чем он готов был признать. Он не просто видел, как Холландер задыхался в приступе паники, неспособный унять чувство, что все вокруг него рушится, но и то как небрежно он отмахнулся от этого, окончательно придя в себя. Как будто Илья просто протянул ему платок, чтобы высморкаться. Как будто это было нормально. Илью пугала мысль, что для Холландера это, вероятно, и было нормально. И его выводило из себя то, что сейчас Холландер по-прежнему вел себя так, как будто это было чем-то незначительным. “Какое это имеет значение? Холландер, ты не мог дышать!” - месяцы тщательно сдерживаемой тревоги вылились в едкое раздражение. Этот разговор развивался именно по тому пути, которого Илья больше всего и боялся. “Я справляюсь, Розанов”, - ответил Холландер, тон его голоса стал еще резче. “Как?” Илья же терял контроль над своим голосом и почти выплюнул это слово. Как Холландер мог снова просто отмахнуться от этого? “Черт, я не знаю, это просто приходит и уходит”. “Приходит и уходит…” - пораженно фыркнул Илья. “Ты почти потерял сознание, Холландер! Ты мог упасть и получить сотрясение мозга!” “Но не получил!” - эмоционально сказал Холландер, подстраиваясь под тон Ильи и повышая голос. “Потому что я был там!” - отрезал Илья. “Что ж, обычно тебя нет!” Слова Холландера повисли в воздухе. Он словно был удивлен тому, что произнес. Словам, которые, вероятнее всего, задумывались как обвинение, но стоило их произнести превратились в признание. Илья не мог произнести ни слова, оглушенный сказанным и последовавшей за этим вязкой тишиной. Пульс рваным ритмом стучал прямо в висках, кровь прилила к голове, усиливая шок и дезориентацию. Его охватило чувство вины. Холландер нуждался в нем, а его не было рядом. Конечно, он и не мог быть там. Но все равно это его убивало. Илья силой заставил себя отбросить боль, что сковала его, не дав ей отразиться на лице, и отвернулся, не уверенный, что справляется. Оба стояли в гнетущей тишине, не зная, как поступить дальше. “Ты мог бы позвонить мне”, - наконец сказал Илья. Он практически прошептал это. “Розанов…”, - начал Холландер, но Илья прервал его. “Ты можешь. Я отвечу. Я всегда отвечу”. В процессе спора они - намеренно и не очень - отстранились друг от друга, но Илья снова сделал шаг ближе. Он осторожно обнял Холландера за талию и мягко притянул того к себе, одновременно пытаясь встретиться с ним взглядом, но Шейн упорно избегал этого. “Эй”, - сказал Илья, мягко повернув голову Шейна, приподняв его подбородок повыше, чтобы заглянуть в глаза напротив. В глазах читался налет вины - ни один из них не любил по-настоящему ссориться. “Это не твоя проблема”, - наконец сказал Холландер. “Мне все равно”, - ответил Илья и без промедления поцеловал его в губы, чтобы доказать это. Холландер смотрел на него, все еще настороженно, но щиты, которые заставляли его агрессивно доказывать свою правоту, были опущены. “Что бы ты сделал?” - слабо запротестовал он. “То же, что и в прошлый раз. Помог бы тебе”. “Я не знаю, Розанов”, - слова были пропитаны сомнением. “Значит, я не помог?” “Я этого не говорил”. “Нет, ты сказал, что лучше бы ты был один”. Илья знал, что перегибает палку. До этого момента их близость ограничивалась сексом - по крайней мере, близость, которую они были готовы признать вслух. Когда Илья последовал за Холландером на погрузочную платформу несколько месяцев назад, он знал, что пересек некую линию, за которой простиралась неизведанная территория. Отчасти, именно поэтому им потребовалось столько времени, чтобы поговорить об этом. Он знал, что просить Холландера позволить ему делать это снова и снова - слишком много. Илья, не прерывая молчания и все еще ожидая ответа, нежно прикоснулся носом к носу Шейна, тот в ответ прижался ближе, принимая невысказанные извинения. Илья наклонился ближе, чтобы поцеловать его - Шейн приоткрыл губы, позволяя Илье проявлять инициативу, и поднял руки, чтобы прикоснуться к Розанову, провести руками по его шее, плечам и телу. Поцелуи Ильи распаляли, возвращали в состоянии с которого они начали этот неуютный диалог, снова подводили к грани возбуждения, за которой уже не до бесед. Со вздохом Илья отстранился, что потребовало от него куда больше усилий и выдержки, чем он готов был признать. “Позвони мне”, - в голосе Ильи звучала мольба. Холландер жалобно посмотрел на него, щеки были покрыты румянцем, а губы припухли от недолгих, но очень требовательных поцелуев. Илья видел, как на его лице появляется очередное возражение. “Я не буду трахать тебя, пока ты не скажешь “да”, - продолжил он, не дав Холландеру озвучить правду, почему это плохая идея. Это была грязная манипуляция, Илья знал, но ему было плевать. Он не мог позволить Холландеру страдать в одиночестве. Не теперь, когда он готов быть рядом. Холландер смотрел на него с обидой, но Илья видел, что в глубине его глаз скрывались в основном нужда и желание. “Хорошо”, - прошептал Шейн, быстро приблизившись к губам Ильи, но Илья не дал ему увлечь себя в поцелуй, снова отстранившись. “Хорошо, что?” - спросил он. Шейн недоверчиво уставился на него, помолчал, а затем сказал: “Я позвоню тебе”. На этот раз его слова прозвучали решительно. “Теперь ты меня трахнешь?” Честно говоря, Илья не знал насколько он верит только что сказанному, и верит ли вообще. Но желание, которое они сдерживали уже и так непозволительно долго, давало о себе знать. Да и кто он такой, чтобы отказать Шейну Холландеру, когда тот так настойчиво просит его трахнуть. “Да”, - промурлыкал Илья, прижимаясь своими губами к губам Холландера. Его руки сжали бедра Шейна так сильно, что Илья определенно ожидал увидеть там синяки от своих пальцев. Холландер же от такого обращения мог лишь всхлипывать, задыхаясь собственными стонами и разделенным на двоих дыханием. Почти два часа спустя, оба с влажными волосами после душа, стояли на лестничной клетке. Шейн прислонился к стене, пока Илья, сидя у его ног, завязывал шнурки. “Позвони мне”, - сказал Илья, поднявшись и потянув Холландера за запястье к себе. Шейн кивнул на слова Ильи, шагнув прямо в объятия, но снова избегая его взгляда. Илья поднял его голову за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза. Он скользил взглядом по всему лицу, без слов умоляя: “Позволь мне помочь. Позволь мне быть рядом. Впусти меня”. Выражение лица напротив было бесстрастной восковой маской, не дрогнувшей под натиском пристального взгляда. “Я позвоню”, - сказал Шейн, и Илья снова ему не поверил. Но больше ему нечего было сказать. Он наклонился, чтобы поцеловать его в последний раз, медленно, наслаждаясь этим прощанием. Наслаждаясь тем, что хотя бы в этот момент Холландер был с ним. Он не мог исправить его, нет. Не мог заставить его принять помощь. Но он мог вложить всю свою заботу в этот поцелуй и надеяться, что хотя бы часть ее останется с ним. Когда Холландер отстранился, намереваясь отойти, Илья тут же снова притянул его к себе в объятия. Поцелуй был тихий, без языка и зубов, полный нежности и тихой тоски. Костяшками пальцев он нежно провел по щеке Шейна, откинув несколько непослушных прядей тому за ухо. Когда Илья наконец оторвался от его губ, он увидел, что, похоже, его послание все же дошло до Холландера. В глазах напротив скопилась влага, а лицо приняло то самое уязвимое выражение. Пожелав доброй ночи, Илья выскользнул за дверь, оставив Холландера в тишине лестничной клетки. Бредя по ночному Монреалю, Илья чувствовал себя лишь немногим лучше, чем несколько месяцев назад по пути с погрузочной платформы. Он достал телефон, пролистал контакты и нажал на номер принадлежащий “Джейн”. Повозившись с настройками, он наконец завис над опцией, которая позволит звонку от “Джейн” обойти режим “не беспокоить”. Будь он проклят, если пропустит звонок, потому что телефон стоит на беззвучном. Сохранив настройки и перепроверив, что все выставлено верно, он убрал телефон обратно в карман. Все, что ему оставалось теперь - это ждать. Ждать и надеяться на звонок, который, возможно, никогда не поступит.