Сквозь личину Соблазна

      «Красавица надела на палец колечко и тут же оказалась в замке Чудовища. Но никто не нарушал тишину дворца. Красавица встревожилась. Неужто Чудовище умерло? В отчаянии Красавица бросилась на поиски. Она обежала весь замок, заглянула во все потаенные его уголки и в самой удаленной беседке у пруда обнаружила Чудовище. Беспомощное тело распростерлось на земле. Ни вздоха, ни звука не вырывалось из его груди. — Не умирайте! — Закричала Красавица. — Я люблю вас!       В отчаянии припала Красавица к груди своего возлюбленного и окропила своими слезами бездыханное тело зверя. В тот же миг множество огней зажглось в замке и в саду. Это сияние ослепило Красавицу. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, то не увидела Чудовища. Оно исчезло. Рядом с ней стоял прекрасный принц. — Вы своей любовью сняли ведьминские чары, — сказал он. — По ее заклятию я должен был жить в обличье зверя, пока прекрасная душа искренне меня не полюбит. Я предлагаю вам корону и королевство!       Он женился на Красавице, и они прожили долгую и счастливую жизнь.»       Тав закрывает книжку, заканчивая чтение вслух. Это была последняя сказка из сборника в толстенном переплете. Кто бы знал, что детская книжка объединит две израненные души? — И что же получается: Красавица и впрямь так сильно полюбила уродливое Чудовище? — Хмыкает бледный эльф, притягивая руку дроу обратно к своей голове. В последнее время ему все чаще и чаще хочется, чтобы его гладили. Трогали. Обнимали. Кажется, он расслабляется, чуть ли не впадая в мурлыкающий транс, когда Тав выказывает такие простые жесты привязанности. — Думаю, Красавица никогда не считала Чудовище уродливым, — девушка наклоняется к эльфу, откладывая книгу на покрывало кровати. Пожалуй, этот сборник она оставит себе на память. — И, тем более, не видела в нем зверя. — Повезло этой наивной душе. — Красавице или Чудовищу? — Тав улыбается. — Обоим, — Астарион открывает один глаз. Меланхолично окидывает комнату взглядом. — Светает.       Тав кивает и поднимается с кровати. Потягивается, снимая оцепенение в мышцах от сидения на кровати и нескольких часов чтения, и направляется из покоев на крышу по лестнице.       Это стало ежедневным ритуалом. Каждый рассвет и закат Тав забирается на крышу таверны и использует заклинание сферы неуязвимости. У нее ушло несколько попыток, чтобы преобразовать заклинание метамагией, растянув сферу почти на всю поверхность крыши, а так же сделать ее практически невидимой. Так, будто ее не существует. Спасибо той же метамагии: держать сферу она может вплоть до часа и, хоть этого безбожно мало, ей хотя бы есть что предложить. — Залезай, — дроу склоняется над люком на крыше, и бледный эльф, наконец, высовывается. Резво перепрыгивает через ступеньки отвесной лестницы и, оказавшись наверху, глубоко вдыхает.       Эльф проходится по краю крыши, садится на краю и, замерев, подставляет лицо солнцу. Тав больно смотреть, как отчаянно Астарион цепляется за любые возможности снова ощутить солнечный свет. Посмотреть на небесное светило открыто, без страха сгореть. Она не может даже представить, как ощущается тепло света спустя столько времени в тенях. Дроу хмыкает: какая же все-таки больная ирония. Даже имя вампира отсылается к солнцу, но он так безбожно от него далек. Тав все еще не знает, как нужно себя вести, предпочитая просто стоять в стороне и не мешать.       Виды города далеко не самые радужные: Верхний город разрушен практически полностью, а Нижний на четверть затопило от волны, спровоцированной падением Нетерийского Мозга в Чионтар. Их таверне невероятно повезло с расположением на границе Верхнего и Нижнего города. «Эльфийскую песнь» каким-то чудом не затопило, не разрушило и не размозжило, и поэтому спасителям города все еще есть куда возвращаться.       «Спасителям города». Смешно. Если бы жители Врат только знали, что — а, точнее, кто — привел к таким разрушениям, никто бы не жал Тав руку и не распинался в благодарностях. Девушка чувствует себя самозванкой, незаслуженно получающей любовь, уважение и статус «лучшей представительницы расы дроу в Фаэруне». Отвратительно.       Она все еще не уехала из города только из чувства ответственности за происходящее. Тав нужно увидеть, что у Врат Балдура есть шанс на восстановление, и тогда ее совесть будет хоть немного спокойнее. Поэтому каждый день она носится по городу, помогает восстанавливать постройки, тратит магический ресурс, но неизменно каждый вечер возвращается обратно для продолжения их с эльфом маленького, но важного ритуала на крыше таверны.       Он убежал с первыми признаками горения на солнце. У Тав болит сердце и душа от осознания этой, почти что личной, потери. Черт возьми, она же просила эльфа взять с собой плащ с капюшоном перед последней битвой, но тот лишь отмахнулся, наплевав на предосторожность. Видимо, стоило быть более настойчивой, напоминая, что значит «гореть»? — Астарион! — Кричит дроу. Вода, гребанная текучая вода хлюпает под подошвой сапог, перемешиваясь с вонью помоев Нижнего города. Каменные кладки домов так и норовят посыпаться, целясь прямо в голову, а пожар в Верхнем городе заносит вниз гарь и смог. Тут даже дышать трудно.       Дроу пересекает очередную затопленную полуразрушенную улочку, надеясь найти эльфа хоть где-то. Чего она вообще ожидает? Если он не хочет быть найденным — она никогда его не отыщет. Но зыбкое чувство недосказанности, тревоги и желания быть рядом бьется в висках, заставляя искать. — Вы не видели мужчину? Светлые волосы, кудри, кожаная броня? — Тав цепляет какую-то женщину, торопливо спешащую навстречу. — Какой, к черту, мужчина? Вы вообще видите, что тут происходит?! — Женщина гневно вырывается из хватки дроу.       Адово пламя, конечно видит! В этом и проблема. Тав может только надеяться, что ничего не произошло. Что, хотя бы, Астарион успел скрыться и не сгорел на солнце. Отгоняя мысли о самых плохих исходах, дроу снова озирается вокруг. Личинок больше нет, и она не может даже попробовать его почувствовать, но сердце подсказывает, что вампир где-то неподалеку. И прекрасно ее слышит.       С чего она вообще решила, что в такой личный момент нужна рядом? — Ладно, как хочешь, — Тав старается быть громкой, перекрикивая шум воды, крики и треск падающих со зданий камней. — Найдешь меня сам. Я буду ждать.       Астарион явился только вечером следующего дня. Тихо зашел в покои и, прикрыв дверь, бухнулся на кровать. И Тав оставалось только выдохнуть, что он, по крайней мере, жив. — Иди ко мне, — Астарион протягивает руку, поворачивая голову. В глазах его неописуемая тоска.       Прохладное прикосновение к спине вырывает Тав из воспоминаний. Промаргиваясь, дроу встречается с эльфом взглядом. — Что-то не так? Время еще не вышло. — Сфера трещит по швам, — вампир хмурится. Заглядывает в глаза и кривит лицо. — Радость моя, сколько магии в день ты всаживаешь на восстановление этого вшивого города?       Дроу поднимает взгляд: и правда. Практически невидимая сфера неуязвимости покрывается сетью трещин, бурлит, меняет цвет с прозрачного на голубоватый. У дроу стучит в висках и дрожат руки: кажется, заклинание высасывает из нее последний магический ресурс. И это раздражает. — Недостаточно, — Тав растирает виски.       Ее усилий недостаточно для всего, к чему она прикладывает руку. Ей хотелось бы стать всемогущей, чтобы успеть сделать абсолютно все. Она не может восстановить Врата так быстро, как хотелось бы для успокоения. Не может прямо сейчас найти способ вампиру ходить под солнцем. До сих пор не может вспомнить больше о своем прошлом. Не может от этого же прошлого отмыться. Не в состоянии нормально думать и спокойно спать, постоянно порываясь сделать хоть что-то еще. Ее личного ресурса просто недостаточно. — Куда делся твой эгоизм? — Фыркает эльф. — И без тебя разберутся.       И, прежде чем сфера неуязвимости пропадает, вампир запрыгивает в люк, убираясь с крыши таверны. Тав может только недовольно вздохнуть. Астарион прав: она чертовски устала и не может даже держать такое простое заклинание. Нужно просто немного поспать. Но сначала она, конечно же, еще поработает.

***

      Поиск способа ходить под солнцем для вампира Тав ставит в приоритет. Они не говорят об этом, не обсуждают, даже трюк со сферой был инициативой Тав. Вывести эльфа на диалог практически невозможно: отвечает отрывисто, шутит из рук вон плохо, ходит бледной тенью и, что самое мерзкое, совершенно не хочет описывать свое состояние. В целом, оно и не требуется: его взгляд говорит обо всем.       Тав больно на это смотреть, поэтому вместе с восстановлением города она ищет варианты. Залазит в каждый угол, пользуется положением «спасительницы города», договаривается, собирает весь мало-мальски полезный хлам. Все, что может быть сподручно. Астариону дроу о своих поисках не говорит, просто чтобы не давать надежду или разочарование раньше времени.       Некротическую магию Тав теперь изучает с особой щепетильностью. Помимо научного интереса, в этом есть нужда: на вампира больше не действуют ни зелья исцеления, ни магия жрецов. Медаль повернулась обратной стороной, и теперь дроу изучает эту дисциплину не для атаки, но для защиты и потенциального лечения вампира, если ему будет нужно.       Любезно одолженная у Астариона книга Некромантии Тхая оказалась на редкость познавательным чтивом, полным тайн, загадок и замудренных ритуальных описаний. Тав почти не ощущает влияния черной магии, что так тщательно пытается защитить секреты книги: она слишком долго делила сознание с настоящим ужасом, и попытки трактата для дроу ощущаются почти детскими.       Тав не удивлена, что от прочтения трактата Астарион изучил только общение с мертвецами: научные изыскания, описанные в Некромантии Тхая, весьма запутанны и сложны даже для ее понимания. Девушка часто отвлекается, выписывая тезисы, схемы и подолгу сопоставляет текст с имеющимися знаниями, прежде чем двинуться дальше по тексту.       Один раздел трактата цепляет внимание. Среди описаний возможностей воскрешения существ в виде нежити стройным текстом повествуется о Свитке Истинного Воскрешения. Невероятно редком свитке, способном вернуть любую нежить, включая вампира, к жизни.       Изучив весь раздел вдоль и поперек, дроу задумчиво покусывает кончик пера: возникает несколько проблем. Во-первых, Тав никогда в глаза не видела подобного. Значит, найти свиток будет чрезвычайно сложно. Во-вторых, трактат называет два столетия крайним сроком для воскрешения, а Астарион пробыл в вампирском обличии дольше. К тому же, описание эффекта от свитка не подразумевает полумер. Либо никак, либо полное воскрешение. И вот тут вопрос стоит ребром.       Разговор с Иссохшим ни к чему не привел. У Тав и так было достаточно вопросов к личу, но по опыту она знала: ответ будет либо размытым, либо не последует вовсе. — Забыла ль ты, дитя? Его время не течет. Такое мне не подвластно, — отрезает Иссохший. — Есть ли хоть что-то, чего не может сделать мой старый друг Джергал?       Осознание, кто все это время стоял в личине скелета, пришло к Тав неожиданно и полностью выбило из колеи. Чертов Джергал, изначальный Бог Смерти, отдавший свои силы Троице Мертвых из Баала, Бейна и Миркула. Ведущий списки мертвых, но, оказывается, все еще способный на истинное чудо воскрешения. Какова его цель в ее скитаниях и почему такое могущественное существо вообще с ней разговаривает, дроу непонятно. На прямой вопрос Джергал ответил лишь слабой улыбкой, но продолжать отвечать на расспросы не спешил. — Чтоб тело воскресить, вложить в него мне душу надобно, — скелет лишь поучает монотонным голосом. — Такой же трюк, как был с тобой, не выйдет в этом случае. К тому же, — ей кажется, или лич хмурится? — Столь ли ты уверена, чего желает он на самом деле?       Тав чувствует себя пристыженной. — Два века в цепях даром не проходят. Ужель ты лучше своего избранника знаешь, что от жизни надобно ему? Или, — Иссохший поднимает костлявую ладонь вверх. — Ты знаешь, чего надобно тебе самой? — Я просто хочу, чтобы он был счастлив, — Тав закусывает губу, отводя взгляд. — Лишь время на места расставит все. Пока что ты можешь лишь показать, в чем радость этой жизни. Но, на твое счастье иль погибель, рожденная от плоти Баала, смерть тебе грозит столь нескоро, что от жизни ты успеешь и устать.       И, тем не менее, именно Джергал дал Тав подсказку изучать некротическую магию. Молчаливый наблюдатель, неизменно следящий за каждым ее решением, всегда наводил на нужные мысли и решения, не вмешиваясь и не наставляя. Из чистых побуждений или это все — очередные проделки богов? Тав не знает. Фраза лича про нескорую смерть также не дает Тав покоя. Дроу в очередной раз проводит ладонью по лицу. Что ж, она и правда не выглядит и не ощущает себя на свой возраст. Для 260 с копейками лет она чувствует себя подозрительно молодой. Быть может, проживет свой миллениум?       Концепт вечной жизни Тав не нравится ни в одном из проявлений. Время должно быть конечным, чтобы всегда было что терять и за что цепляться. В чем смысл жизни и стремлений, если тебе определена вечность? А каково будет смотреть, как города разрушаются, цивилизации падают, дорогие тебе умирают, а ты все сидишь и смотришь, проживая… нет, существуя на этом свете?       В этом ключе дроу не может согласиться с Астарионом. Осознает его мотивы оставаться «молодым, красивым, здоровым и очаровательным», но не разделяет. И, тем не менее, осознание, что он останется таким навечно, а она состарится, станет уродливой старухой, а затем на его глазах рассыплется в труху, не отпускает. Дроу даже не уверена, останется ли вампир рядом, когда ее лицо отметят морщины, спина согнется, а ноги станут отказывать. Был бы ее партнер смертен, Тав бы даже не задумывалась над таким, даже очень далеким, будущим, но сейчас… контекст всплывает сам собой.       Больное желание сделать своего партнера смертным скребется в глубине души, но Тав не может так поступить. Просто не имеет права лишать его выбора.

***

      Одно из решений, внезапно, накинула Джахейра. Дроу думала, что друидка рассказала ей все о своих приключениях молодости, но, оказалось, что это далеко не так. В один из вечеров, которые Тав неизменно проводила за магической книгой, Джахейра сама завела диалог. — А я ведь знаю о вампирах непонаслышке. И то, как в них превращаются, — арфистка перетирает травы в ступке. — Поделишься? — Тав изгибает бровь, отрываясь от книги. — Что ж, — Джахейра откладывает ступку и опирается руками о стол. — Дело было в Аткатле, с век назад. Наша компания была вынуждена одолеть эльфийскую вампиршу Бодхи, что, как и многие кровососы, так отчаянно желала вечной жизни, — она фыркает. — В один момент наш сопартиец был укушен, что и привело к обращению. Зрелище было, воистину, отвратительное.       Тав наклоняет голову, откладывая книгу. Это должно быть интересно. — Помогло чудо Амонатора, — Джахейра смотрит Тав в глаза. — И сердце обратившего вампира. Так произошло воскрешение. — И ты все это время молчала?! — Дроу, кажется, сейчас взорвется от возбуждения. Если это не решение, то что? — А зачем мне что-то говорить, малыш? Астарион не выглядит как тот, кому требуется воскрешение, — Джахейра хмурится. — К тому же, Бог Закона и Порядка мог воскресить лишь того, кто был обращен недавно. Но, — она усмехается. — Если сынок захочет, то можно и попробовать.       Ни один из вариантов не предусматривает полумер. Либо полное избавление от вампиризма и лишение бессмертия, либо ничего. И Тав не уверена, что такое лечение понравилось бы Астариону.       Однако, все варианты неизменно сводятся к одному простому слову: желание.       Тав не знает, чего хочет сам Астарион. Изъявивший желание жить на крыше сторожевой вышки, он выглядел не на шутку серьезным, но что конкретно он имел в виду? Что вообще по его меркам жизнь? Ходить под солнцем? Видеть свое отражение? Не чувствовать голода? Найти свое призвание в жизни? Увидеть мир? Возобновить свое время и иметь возможность состариться? Дроу фыркает: это уж вряд ли.       И все же?       Проблема в том, что эльф неизменно молчит. Не язвит, не отталкивает, но щетинится и отказывается разговаривать и делиться. Возможно, он и правда не знает, чего ему нужно на самом деле. «Хочу жить» в его ключе — слишком размыто, а предложить полумеры Тав не в состоянии.       Возможно, стоит еще раз наведаться в гости к Зарру. В прошлую свою вылазку Тав не нашла в его записях ничего полезного. Остается надеяться, что его труп еще не до конца сгнил, а сердце не превратилось в труху.

***

— Ну-ка давай еще по одной, солдат! — Карлах щедро подливает себе пенного в кружку. Тав кажется, что варваршу бодяга вообще не берет. — Ради всего нечестивого, Карлах, середина дня! Куда еще-то? — У Тав уже болит голова и накатывает сонливость. — Первая была за маму, — тифлинг загибает пальцы. — Вторая за папу. Третья за всех, кто бесславно сдох как псина в канаве, — она, разумеется, имеет в виду Горташа . — А эта будет за твои золотые руки и мое новое сердце.       Тав болезненно трет виски. Тот день она запомнит надолго.

***

      Дроу бросает из жара в холод, и так раз за разом. Руки дрожат, а ноги еле волочатся по каменному, посыпанному пеплом, полу. Тав не знает, от чего ее трясет больше: от того, что им предстоит буквально самое сложное задание по спасению жизни, или то, что единственное место, где это можно сделать, — чертов храм Баала.       Жизнь — штука интересная, не перестающая удивлять. Тав зарекалась, что больше ноги ее не будет в обители Баала — и вот она тут. Она обещала себе, что изучит свои же исследования исключительно «для общего развития» — и теперь ей нужно их использовать на практике. Дроу клялась, что никогда не притронется к скальпелю… и что же? — Теперь я понимаю, почему никто не горел желанием рассказывать о подробностях, — кривится Шэдоухарт, переступая через очередной обгоревший труп. — Твоих рук дело? — Непосредственно, — Тав не хочется это обсуждать. Не сейчас. Не здесь.       Все ее существо замирает при виде до смерти знакомого каменного изваяния. Дроу не слышит голоса Баала, но ей кажется, что он смотрит. Наверное, задается вопросом, какого черта нечестивой дочери тут нужно. Джергал уверенно заявлял, что отныне Бог Убийств над ней не властен, и без своих слуг ничего не сделает, но, адово пламя, как же Тав некомфортно. Дроу окидывает взглядом алтарь поклонения, замечая пятно крови у его основания. Вот тут она встретила свою временную кончину. Взгляд проходится ниже, по пятнам на полу: а вот тут, кажется, ее, истекающую кровью, тащили из Храма.       Глаз цепляется за позвонки обвивающих шляпу костей: скелет змеи с цилиндра Гнуса. Тав, к своему неприятному удивлению, приходит к выводу, что Скелеритас ее любил. Извращенной, кровавой и, как он любил говорить, нечестивой, любовью, но все же. Поучал, заботился, помогал в меру своих возможностей. Личный дворецкий был подарком Баала своим любимым порождениям. Подарком ей был Скелеритас. Призванный наставлять на путь истинный, он не мог умереть, покуда отродье не станет идеальным в глазах Бога Убийств созданием. И Гнус жил. И сейчас, по прошествии времени, Тав кажется, что она была несправедливо жестока и брезглива к дворецкому. Ведь за всеми его визгами о блаженстве от пыток и унижений всегда крылся страх.       Очередная ирония вселенной: созданное Богом Убийств существо точно так же отчаянно желало жить, заботиться и быть любимым.       Дроу подходит к растерзанному созданию и, наклоняясь, расстегивает его одежды. Ей нужны оба ключа, хранящиеся у Гнуса. Насколько она помнит, лаборатория открывается ими же.       Ее спутники тактично молчат, давая Тав время собраться с мыслями. Ее мыслями. Она слишком долго делила место с Соблазном, и после его исчезновения ощущала себя странно. Слишком тихо. Пусто. Словно из души грубо вырвали один гнилой, но очень важный кусок. Тав бы хотела сказать, что теперь является цельной, свободной личностью, но это было бы ложью. Соблазн, каким бы он ни был, являлся ее частью, и без него дроу чувствует себя обрывком личности. Без него дроу ощущает опустошение и заторможенность в реакции, эмоциях и чувствах. Ей спокойнее и лучше, но потребуется много, чертовски много времени, чтобы эта пустота заполнилась чем-то другим. Дроу вскидывает взгляд на спутников: возможно, стоит начать с них?       Глубоко вздыхая, Тав оставляет труп Скелеритаса и безмолвно ведет сопартийцев к покоям. Все тот же темный коридор, но сейчас они сворачивают к двери слева от ее личной комнаты. Вставляя оба ключа-камня в отверстия, — скорее интуитивно найденные, чем нащупанные, — Тав открывает дверь.       В нос бьет затхлый металлический запах. Это — ее лаборатория. Хотя вернее было бы назвать это пыточной — слишком много крови здесь утекло во благо науки. Не нужно обманываться чистотой и простором комнаты, — это все та же трупарня. Все, абсолютно все ее описанные в ежедневниках научные зверства происходили здесь. Сколько народу тут умерло? Десятки? Сотни? Кем они были? Этого Тав уже не узнает.       И какова же чертова ирония, что сейчас, впервые за много лет, придя в эту пыточную, Тав будет не убивать, а спасать. Ощущение несуразности ситуации оседает на языке, и Тав хмурится, тщетно пытаясь отогнать мысли. — Что ж, — Даммон ежится. — Давайте приступать?       Даммона по-своему жалко. Вряд ли тифлинг видел и десятую часть того, что пережила Тав со своим отрядом за эти месяцы скитаний. У дроу были опасения, что кузнеца вырвет на входе в обитель Баала, или он вообще сорвется и откажется от идеи, но тот на удивление хорошо держится. Впрочем, Тав уверена, что эта встреча с Даммоном была ее последней. На его месте она бы ни за что не осмелилась контактировать с причастным к такому существом.       Нужно отдать должное Даммону. В работе он оказался таким же дотошным, как и сама Тав. У них ушло два дня на разработку удобоваримой схемы замены сердца. Не идеальной, но близкой к таковой. Тифлинг оказался мастером своего дела, точно определившим строение сердца Стального Стража. Тав оставалось лишь наложить техническую часть на строение организма среднестатистического тифлинга. Хотя Карлах таковой можно назвать с огромной натяжкой. Вместо ее сердца — адский движитель, вместо аорт и сосудов — металлические жгуты, а кровь разгоняется по телу огнем да металлом.       Дроу проходит к высокому стеллажу. Открывает дверцы, достает идеально чистые — как и все остальное в этой пыточной — хирургические инструменты. Скальпель, нож, зажим, пинцет, ножницы, зонд для расширения операционного поля, трубка и банка для крови. Выуживает спиртовой и охлаждающий растворы — им предстоит много обрабатывать и охлаждать. — Итак, — дроу собирается с мыслями. — Карлах — на кушетку. Кандалы нужно надеть, — Тав кивает на металлические зажимы. — Они сделаны из восприимчивого к магии металла. Гейл, — волшебник поднимает взгляд. — Накладываешь небольшой электроразряд на кандалы. Ее кровь должна постоянно циркулировать. Шэдоухарт, — жрица стоит с лицом полной сосредоточенности. — Усыпляешь Карлах и накладываешь обезболивание. С тебя — следить, чтобы ее состояние оставалось стабильным, — что бы это ни значило. — Встретимся через хрен знает сколько времени, солдат, — нервно хихикает Карлах, заваливаясь на кушетку. Тав может только закусить щеку и кивнуть в ответ.       Кандалы защелкиваются, и Шэдоухарт накладывает на варваршу сон. Произносит очередное заклинание, и по телу тифлинга проходит зеленоватая волна свечения. — Она во сне и ничего не почувствует, — чеканит жрица, держа руку на лбу Карлах. — Можно начинать. Я скажу, если ее состояние перестанет быть стабильным. — Девушка закрывает глаза, сосредотачиваясь на своей задаче.       Гейл касается кандалов. Разряд молнии проходит по металлу, и тело Карлах немного дергается. Кандалы поблескивают от голубых искр. Следующее заклинание: волшебник накладывает сопротивление огню на Тав. Дроу понимает: пришел ее черед.       Нужно вскрыть грудную клетку. Скальпель аккуратно проходит по центру грудины, разделяя по всей длине. Тав прикладывает трубку, чтобы кровь сцеживалась в банку, а не плескалась вокруг. Жрица хмурит брови, очередная зеленоватая волна проходит по телу тифлинга. Раздвигая зондом грудину, Тав оценивает ситуацию. — Даммон, Гейл, — зовет тифлинга и волшебника. — Начинаем с верхней и нижней вен, — указывает скальпелем на металлические прутки. — Их нужно отсечь и подать разряд для циркуляции крови. Далее крупные сосуды и артерии, с ними то же самое.       Тифлинг зажимает нагретый длинный пруток. Расплавляет металлические жгуты, заменяющие сосуды, артерии и аорты, и Тав подцепляет каждый пинцетом. Голубые искры загораются на каждом — Гейл следует плану. Карлах тяжело вздыхает, и Шэдоухарт морщится. Теперь движитель.       Он настолько горячий, что плавит только что отсеченные жгуты, шипит, а кровь вокруг почти закипает. Тав почти нечем дышать, когда эта махина так сильно пышет жаром. Вместо правого и левого предсердий у движителя металлические части. Аккуратно подлезая вниз, Тав подцепляет движитель. Даммон отсекает соединительные жгуты.       Движитель шипит, искрится, накаляется до красноватого состояния. Охлаждение не помогает: движитель слишком горячий. Чертыхнувшись, тифлинг наспех нацепляет огнестойкую перчатку и, схватив открепленный движитель, вытаскивает из грудины и кидает из помещения куда-то в коридор. Треск, шипение, громкий взрыв, вонь пали, звук обрушения каменной кладки где-то в коридоре — адский движитель таки рванул. — Боги! — Шэдоухарт испуганно промаргивается. — Предупреждайте заранее! Я же чуть не отпустила исцеление! — «Заранее»? — Гейл хмурится. — Нас всех чуть на воздух не подняло. Тут вообще не может существовать идеального ва… — Молчать, — шипит Тав. У нее трясутся и горят руки от температуры и мандража, лоб покрывается испариной, а глаза слезятся от идущего из коридора дыма.       Даммон вытаскивает сердце Стального стража. Оголяет провода, ополаскивает сердце спиртовым раствором и прикладывает к грудине. Гейл отпускает молниевый разряд с сосудов, и тифлинг наглухо припаивает жгуты к новому сердцу. Левое предсердие, правое, остальные сосуды. Тав наставляет Даммона, указывая, какую часть сердца с каким жгутом нужно соединить. Подсказывает последовательность, надеясь, что ее знания не подводят, и они в самом деле все делают правильно.       Новое сердце безмолвствует пару мгновений, а затем загорается голубоватым свечением и начинает биться.       Чтоб ее черти драли! Оно работает! Стучит! — Шэдоухарт, как состояние пациента? — Стабильно тяжелое. Заканчивайте быстрее, — лоб жрицы покрывается испариной. — Слишком много воздействия за раз. Мне… тяжело, — ее голос дрожит. Жрицу ведет от усталости.       Тав кивает и откладывает скальпель. Достает из раны зонд, вытаскивает трубку и, сводя порез, прижигает магией. Шэдоухарт вздрагивает, Гейл морщит нос. У них нет другого варианта: иначе кровотечение не остановить. Порез шипит, кожу плавит, хоть Тав и старается быть осторожной и не опалить лишнего. Подув на рану так, будто бы варварше должно полегчать, дроу берет в руку хирургическую изогнутую иглу, нить и аккуратно зашивает порез. Стежок за стежком, сантиметр за сантиметром. В голове ни одной мысли, лишь отчаянная надежда на спасение.       «Боги милосердные, тут столько жертв полегло. Я же могу спасти хоть одну?»       Дроу невесело хмыкает: почти все чудеса прогресса и медицины были достигнуты подобным образом. Вивисекцией, опытами, наблюдениями. Самые громкие открытия издревле происходили во время войн, когда можно было безнаказанно брать пленных. Никогда не существовало морально удобоваримого способа исследовать чужое тело. Даже зелья исцеления, что они глотают флаконами, были тоже на ком-то испробованы, исследованы. А каков был первоначальный состав? Кто был подопытным? Сколько попыток ушло на создание целебного эффекта?       Стальные Стражи, созданные Горташем, изначально воспроизводились по наработкам гномов. Сердца запитывались чертовыми душами носителей. Теперь такое сердце бьется в груди Карлах. Очередное чудо прогресса, на ком-то исследованное, построенное на трупах, сейчас поддерживает жизнь варварши. Какая ирония.       Оправдывает ли цель средства? На этот вопрос у Тав ответа нет. Ее жестокость — бесцельна, и отмыться от нее уже никогда не получится. — Готово, — Тав перерезает хирургическую нить, сделав последний стежок. — Телепортируйте ее в таверну. Хальсин с Джахейрой уже ждут. Даммон, — дроу окликает тифлинга. — Не спускай с нее глаз ближайшие пару часов.       Гейл крутит рукой, создавая портал дальнего расстояния. Очень сложное заклинание, которое нужно создать точно и стабильно. Но на то он и великий волшебник, чтобы не давать осечек. Тав безоговорочно верит Гейлу. Дальняя стена лаборатории подсвечивается фиолетовым светом, и воронка портала проявляется. Шэдоухарт тяжело дышит, опираясь о край кровати: нужно торопиться, пока она не свалилась в обморок. — Подожди, — Даммон наклоняет голову. — Ты куда-то собираешься? — Да, — Тав окидывает взглядом коридор храма Баала. — Нужно закончить еще одно дело.       Тифлинг кивает головой. Подталкивает кушетку с Карлах и сдвигает с места в направлении портала. Гейл подхватывает ослабевшую жрицу и, обняв девушку, заводит в портал.       Тав еще с минуту стоит, ожидая закрытия портала. Ей нужно проследить, что операция прошла удачно от и до. А после… после она поорет, выместит эмоции, да и разрушит тут все. Больше никто не должен найти эту трупарню, называемую храмом Баала. И она позаботится об этом лично.       Но портал, к удивлению дроу, не пропадает. Через какое-то время, в которое дроу уже думает, что что-то пошло не так, оттуда снова показывается силуэт. Гейл выскакивает, и портал закрывается. — Решил, что не стоит оставлять тебя здесь одну, — волшебник неловко чешет бороду. — Я знаю, почему ты решила остаться, моя дорогая подруга. И, да будет тебе известно: твой магический ресурс все еще не восстановлен до конца. Посему позволь тебе помочь. — Ты же не любишь разрушать, — Тав неопределенно ведет плечом. Ее и правда удивил подобный ход. — Невинные жертвы я люблю еще меньше, — волшебник хмурится. — А если не покончить с этим, — он кивает на проход к алтарю Баала. — Кровь прольется еще не раз.       От взрыва адского движителя от стены прохода откололся кусок каменной кладки, а по полу прошла трещина. Переступая через обвалившийся камень, напарники выходят к алтарю. Тав в последний раз окидывает взглядом храм Баала. Задерживается на высеченном изваянии черепа. Дроу болезненно ухмыляется: быть может, боги сильнее и хитрее, но этот бой ее папаша проиграл. И, смотря в пустые глазницы Бога Убийств, Тав понимает: клеймо баалова отродья с ней останется навеки. Но в ее силах уничтожить его достояние, как бы далеко ни простиралось его влияние. Амн? Дамара? Мензоберранзан? Она доберется куда угодно. Она знает, что такое — разрушать, и пора бы использовать это умение по назначению.       Тяжелые двери храма захлопываются за Тав в последний раз. Перейдя на другую сторону моста, ведущего к трупной святыне, дроу останавливается. — Нужно обвалить мост и замуровать проход.       Гейл кивает головой и, сосредоточившись, чертит в воздухе магический пасс. Выдыхает: тяжелый каменный мост дает трещину. Одну, вторую, покрывается паутиной разломов. Камни сыпятся, трескаются. С диким грохотом от моста откалываются куски. Не выдержав, махина крошится, сваи ломаются, и мост падает в пропасть. Еще один пасс: огромные куски обвалившегося моста всплывают и с грохотом падают близ дверей храма Баала, заваливая проход намертво.       Никто не доберется до моста. Не перепрыгнет, не разберет завалы. Это место похоронено навек. — Достаточно? — Волшебник вытирает испарину с лба. — Думаю, да, — кивает головой Тав. — Спасибо, — улыбка трогает губы. — Дальше дойдем пешком. — Что ты собираешься делать, когда это все закончится? — Интересуется Гейл, когда они с дроу снова выходят в канализацию. — Уеду из города, — Тав перепрыгивает через трубу. — Посмотрю мир. Уничтожу все связанное с Баалом, что найду по дороге. Отдохну, в конце концов? — Дроу усмехается. — Покой тебе может только сниться, дорогая подруга, — беззлобно подначивает мужчина. — А что до Астариона? — Почему тебя это интересует? — Тав напрягается. — Я едва ли могу представить, как ты собираешься путешествовать по миру с вампиром, горящим под солнцем. Сомневаюсь, что твой путь пойдет на север, где ночи могут длиться месяцами.       Тав хочется огрызнуться от того, насколько точно Гейл задевает болевую точку. — Адово пламя, я не знаю! — Она все же срывается. — Я обещала — и хочу — помочь ему, но я решительно не знаю, с чего начать, — дроу опирается спиной о стену канализации. Выдыхает. — Давай не будем об этом. В любом случае, сейчас у нас есть другие приоритеты. Например, Горташ и Нетерийский мозг. А все «когда» будут только в случае, если мы выживем. — Я… понимаю, — Гейл отводит взгляд. — Но я о другом. В общем, — волшебник неловко прокашливается в кулак. — Если мы выживем, то я отправлюсь в Глубоководье. Сферу нужно вытащить, — он тычет себе в грудь. — Ты помогла мне в самый паршивый момент в жизни, когда я был в шаге от самоубийства по воле Мистры. Я хочу помочь тебе и Астариону. И, полагаю, коллегия магов Глубоководья сможет найти решение его недуга. — То, что он — вампир, их не смутит? — Тав скептически изгибает бровь. Меньше всего ей хочется разрушать полгорода в случае, если особо трусливый маг решит воткнуть кол между ребер отродья. — Ты недооцениваешь страсть ученого к познанию, моя дорогая подруга, — Гейл многозначительно подмигивает. — Все будет хорошо. — Срань Мистры, она опять в своих мыслях! — Карлах громко вздыхает, вырывая Тав из воспоминания. — Так мы пьем или нет?       Дроу окидывает взглядом варваршу. Живая, здоровая, счастливая. В ее груди бьется сердце, а по душу тифлинга больше никто не придет. Карлах — образец добродушности и позитива, и Тав абсолютно искренне рада быть к этому причастной. — Конечно пьем, — усмехается дроу. — За твое сердце!

***

      «Эльфийская песнь» ломится от посетителей. Даже спустя месяц, таверна остается одним из немногих заведений, где по-прежнему можно выпить, подраться и вдоволь потрещать за жизнь. Пестрой компании спасителей Врат пришлось привыкнуть к вниманию и бесконечному гулу. Впрочем, выпивка, еда и проживание для них теперь совершенно бесплатны, поэтому жаловаться особо не на что.       Иногда оставшаяся компания выходит на нижний этаж выпить или перекусить. Неизбежно натыкаясь на зевак или узнающих в постояльцах героев, отряд решил продолжить коротать досуг на верхних этажах. Вечерами гул с первого этажа слышен даже тут, но, в целом, это — меньшая из возможных проблем.       Тав может только радоваться, что ее отдельные покои практически не пропускают шума. Закрыть окно, задернуть шторы, накрыться одеялом — и вот не слышно ничего. — Не могу поверить: нужно было разрушить город до основания, чтобы все мое семейство отпрысков перестало ругаться и сплотилось в единой цели, — закатывает глаза Джахейра, отпивая эля. — Как приятно осознавать, что даже лучшие из нас оказываются на редкость паршивыми родителями, — усмехается Астарион, чокаясь с друидкой бокалом бренди. Спустя несколько недель меланхолии он все-таки начал постепенно приходить в себя, и вот его наконец-то удалось вытащить на общий вечер посиделок. — Хочешь попробовать себя в роли папаши? — Парирует арфистка. — Уже представляю, как ты вбиваешь в голову дампиренышу постулаты морали, верности и благодетели. — Изволь, — фыркает эльф. — Я бы и пальцем не тронул свое исчадие, — вероятно, буквально не тронул бы. — Вбивать тут есть кому и без меня, — он хищно скалится. — А мне приятно, что все приходит на круги своя, — мечтательно тянет Шэдоухарт. — Как будто этот город отмывается. И буквально, и метафорически. — В каком-то плане так и есть, — Тав ковыряет вилкой жареную курицу. Не дворфятина и на том спасибо. — Нижний город все еще затоплен Чионтаром. — Коллегия магов пытается сделать все возможное, — кивает Гейл. — Группа из Глубоководья уже прибыла на подмогу, к слову, — волшебник необычайно рад этому событию. Ему наконец-то есть с кем поболтать, не закатывая глаза от «природного таланта» чародейки, да еще и в качестве спасителя города. — К середине осени Нижний город будет сиять, дорогие друзья! — Кто о чем, а эти опять о проблемах, — Карлах садится за общий стол, гремя кружками с хмельным. Ей все же пришлось спускаться вниз за добавкой. — Сегодня мы пьем, ржем и наслаждаемся жизнью! Кто знает, когда мы встретимся снова? — А тебе лишь бы выпить, — хихикает жрица, охотно мешая вино с пивом. С понижением градуса она всегда справлялась на ура. — Впрочем, нам есть кого спаивать. Тав обещала сыграть. — Не помню такого, — дроу кривит лицо. — Что я еще обещала под градусом? — Натянуть Баалу глаз на жопу, — Карлах подливает девушке хмельного. — Не стесняйся, солдат! Тут все свои. Недаром же ты тарабанила по клавишам последние недели.       Заверения всей команды о том, что Тав нужно хоть немного отдохнуть, возымели эффект: нашлось время на себя. Устав от бесконечного перетирания кровавых событий последних месяцев, дроу решила вернуться к истокам. Не полностью, ведь судьба девочки-фортепианистки ее не устраивает, но вспомнить старое и повторить написанные ею же композиции кажется привлекательным. Важным. Притащенное в гостинную сопартийцами фортепиано было как нельзя кстати: играть за инструментом на нижнем уровне таверны Тав бы точно не стала.       Поначалу у нее не получалось от слова совсем: расположение октав путалось, пальцы спотыкались на простейшем, а ритмичность хромала. Пришлось купить метроном и ориентироваться на него. Позорище. И это она когда-то в филармонии играла? Но сдаваться — не про Тав, поэтому она учится как может. Дроу начала с разметки октав краской и простого пособия по игре.       Она сидела за фортепиано, кажется, сутками, прерываясь только на обязательные задачи и ежедневный ритуал, обещанный Астариону. Постоянно накладывая заклинание тишины, дроу вновь познавала сложную науку игры на клавишных. Почему-то этот процесс казался — и до сих пор кажется — слишком личным, и ей не хочется, чтобы хоть кто-то слышал потуги дроу в игру. Постепенно — весьма быстро, к удивлению Тав, — беспорядочные ноты начали сливаться воедино, создавать вполне стройное звучание, а пальцы заучили расположение клавиш. Девушка предпочла думать, что это исключительно из-за прошлых умений, а не природного таланта.       Покончив с азами, Тав переходила к более комплексным упражнениям. Вскоре дроу обнаружила, что вполне неплохо справляется с фортепиано и принялась за классические произведения, а также свои собственные. Впрочем, последнее было не лучшим решением: выуженная из недр храма Баала нотная тетрадь была полна мрачных, тоскливых мотивов. Тав хватило нескольких композиций, чтобы понять: играла она только в преотвратном настроении.       Смятое неотправленное письмо Астариона из папки его личного дела сделало еще хуже. На обратной стороне письма Тав еще в первый раз заметила нотный рисунок, и решилась его проиграть. И, видят боги, лучше бы она этого не делала: мотив оказался слишком знаком, а от воспроизведения единственной страницы ее накрыло настолько подробным и трагичным воспоминанием, что дроу провела остаток дня в состоянии мандража. Потому что, черт возьми, вспомнила, как Астариона клали в гроб, накрывали крышкой и закапывали на два метра под землю.       Поэтому теперь она играет классику или сочиняет что-то свое. Получается коряво, слишком просто, мрачновато, но такова ее натура. К нотам иногда сам собой сочиняется текст, и Тав даже пробует в исполнение. Не может оценить свои таланты в вокале, но, вроде бы, в прошлый раз ее хвалили.       И иногда ей кажется, что какая-то часть заполняет пустоты в душе, когда она играет. — Ладно, — сдается дроу, закатывая глаза. — Но только в порядке исключения. Пожелания будут? — Никакой классики, — Шэдоухарт продолжает мешать вино с пивом. — Слишком скучно. Никогда не понимала этих культурных изысков. — Без бардовских мотивов, — кидает бледный эльф. — Безвкусица. — Эй! А мне нравится, как они на лютне отбивают, — Карлах, кажется, не на шутку обижена. — Тебе понравится все, что может играть, даже если это будет исполнено сломанной ногой на разбитой лире, — вампир и ухом не ведет. — Без лишнего героизма, — предлагает Гейл. — В последнее время его и так слишком много.       Тав может только скривить лицо. «Серьезно? Чего вам всем надо, черт возьми?» — Малыш, — Джахейра усмехается. — Что-то из личных наработок, — кажется, арфистка суммирует все запросы и выдает единственный правильный вариант. Кому еще, как не ей, понимать, чего хотят глупые маленькие дети, не так ли?       «Что-то из личных наработок» всплывает само собой. Несложное, дорогое сердцу и проникновенное. То, что она писала из самых сильных чувств и эмоций. Пожалуй, настолько личное, что даже не хочется играть на публике. С другой стороны, через несколько дней часть отряда разъедется кто куда, и одним богам известно, увидит ли Тав их снова.       Они — не просто публика. Это ее семья.       Дроу пролистывает свежую, недавно исписанную нотную тетрадь, пока не добирается до единственного верного варианта. Название ее композиции — «I want to live»*.       Придвигаясь к фортепиано, дроу решает, что только сыграет. Петь не будет — иначе смысл композиции будет слишком явным.       Ее план терпит крах, как только Тав открывает нотную тетрадь на нужной странице. — Текст красивый, — Шэдоухарт склоняется над Тав, вчитываясь в строчки, аккуратно написанные поверх нотного рисунка. — А спой? — Нет. — Но ведь ты не просто так выбрала именно эту композицию, верно? — Голос жрицы понижается до шепота, когда она деликатно склоняется над ухом Тав. — Хватит стесняться выражать свои чувства. — Ладно, — Тав раздраженно скидывает с плеча ладонь жрицы. Поворачивается к остальной компании. — Это новая композиция, скорее даже песня. На шедевральность не претендую, но, — дроу невольно ищет взглядом бледного эльфа. Тот смотрит прямо на нее. Тав сглатывает. — Я старалась.       Еще одна деталь: дроу тянется и заводит метроном. — Представьте, что это тик часов. Это важно. Ремарок по поводу чистоты вокала не принимаю.       И, размяв пальцы, девушка кладет руки на фортепиано.       Ее мелодия минорная, медленная. Иначе и быть не могло — смысл, уложенный в композицию не может быть радостным. Слишком много невысказанного лежит на душе, кажется, до сих пор и выливается в произведении. Ей бы хотелось придумать что-то радостное и вселяющее счастье… но эта история не окрашена в светлые тона. И, если музыка может это передать, то она будет играть, не в силах выразить словами.

«I feel your breath upon my neck A soft caress as cold as death I didn't know you well back then I blame it all on luck and vain»

      Она вспоминает ту ночь, когда впервые была укушена вампиром. Кажется, будто это было вечность назад, хотя прошло всего несколько месяцев. Как же они были глупы и наивны! Личинки, иллитиды, простой путь избавления — как бы не так.       Он казался холодным, опасным и черствым, но вместе с тем безбожно слабым и глупым. Что ж, Тав ошибалась в каждом моменте. И тем не менее, иногда ей не верится, что подозрительный и излишне манерный эльф и ее Астарион, что сидит с ней сейчас в одной комнате, — одна и та же личность.       Фраза «Не суди о книге по обложке» относится к нему лучше, чем к кому-либо еще.

«Your blood like wine, I wanted in Oh darling, get me drunk and make me feel»

      «Ты была моей первой». Первое откровение: то ли брошенное неосторожно, то ли тонкой манипуляцией уложенное прямо в сердце.       Тав никогда не скажет вслух, но ей болезненно приятно быть в чем-то первой. Еще лучше — первой и единственной. Он был ее единственным, кажется, во всем. Ухажер, любовник, жених, вампир в конце концов. Его было одновременно слишком много и так мало в ее жизни. Дроу не привыкла привязывать и клеймить кого-то «своим», но тут ей бы правда этого хотелось.

«It's not my fault I'm not to blame These ain't my sins I broke my chains There's more to do And I still want to live»

      Тав помнит каждый чертов момент неудавшегося вампирского вознесения. Ей так много нужно вспомнить, но это она бы предпочла забыть. Слишком много крови, жертв и необъятной, пожирающей боли.       Она пыталась, правда хотела помочь эльфу, и в тот момент, и многим ранее. Кто же знал, что цена свободы будет стоить так дорого? И как она может лишить Астариона выбора, если он так сильно хочет простого и понятного «жить»?

«I feel your breath upon my neck A soft caress as cold as death I feel your heartbeat in my soul Our futures bound, our bodies know»

      Это просто смешно. Чертова ирония. Как вообще возможно похоронить своего жениха, забыть, а потом встретить снова и все так же влюбиться без памяти? Про это нужно писать сопливые романы, ставить пьесы, воображать в мечтах — но этого не должно было произойти в реальности. И все же?       Тав не верит в судьбу, но что это, если не ее происки?

«Your blood like wine, I wanted in Oh darling get me drunk, invite me in It's not my fault I'm not to blame Thesе ain't my sins I broke my chains There's morе to do If I can only live»

      Доверие. Первое, что ее объединяло с вампиром — отсутствие доверия. Ему было неоткуда взяться: груз пережитого давил и не давал ни шанса. И все же почему-то она решила поверить, будь то укус, защита или поддержка. А потом она осмелилась поверить ему чуть больше и самолично подставила спину. И удара не последовало: потому что он тоже поверил.       Поверил даже тогда, когда Тав могла его убить. Не ушел, не оставил и не отвернулся. Возможно, потому что понимал. Может, принимал. Но, внезапно, доверял даже тогда. И так до самого конца. От первых порывов и до кровавого триумфа в храме Баала.       Доверие — опасная вещь, но Астариону Тав подставит спину и отдаст все, что сможет, потому что знает: не отвернется и не оставит.

«I can't go yet Don't let me die I'll never stop Until I'm done But just tonight Maybe I'll rest in peace»

      Ее сердце до сих пор болит от пережитого, а из души будто вырван кусок. Ни месть, ни убийство никогда не облегчают ношу, сколь бы это ни было сладко в моменте. У порождения Баала, даже бывшего, не будет покоя, нормальной семьи и беспечной жизни. Ее путь будет труден, тернист и полон боли, ведь такова сама ее суть. И кто бы знал, как же она устала.       Тав потребуется чертовски много времени, чтобы по-настоящему вылечиться и отпустить.       Голос дрожит, и дроу хмурится, отгоняя наваждение. Ей не хочется портить композицию своими эмоциями. Не сейчас и не здесь.

«I feel your breath upon my neck A soft caress as cold as death I hear your heartbeat in my soul Our endings bound, our bodies know»

      Дроу знает точно: вампир пойдет с ней куда угодно. В глубины Подземья, под палящее солнце, в пылающий жар Аверно — потому что верит. Его доверие стоит слишком многого, но оно настоящее и болезненно преданное. И Тав правда не знает, чем это заслужила.       Она вывернется наизнанку, но оправдает это. И если судьба и правда решила, что быть им вместе до самого конца, то отвергать эту милость она не будет.

«I can't go yet Don't let me die I want to live My only one There's more to do, if we can only live»

      Время. Все крутится вокруг него. В ее распоряжении так много и чертовски мало времени. Сколько ей жить? Как повернется ее судьба? Где она встретит свою смерть? Кто знает. Она чертовски хочет жить, познавать, видеть мир и его красоты и, если ее время позволит, она получит от жизни все.

«The clock won't stop and this is what we get»

      Его стрелка не считает секунды, шестерни механизма не скрипят, и часовому механизму не нужен уход — в его жизни времени не существует по определению. Навсегда ли? Еще один вопрос, на который у Тав нет ответа.       Но, быть может, ее время может стать их общим?       Гробовая тишина царит на верхнем этаже, когда Тав заканчивает с композицией. Ей не хочется думать о том, как чисто звучал голос, насколько правильно были сыграны ноты и какая реакция у отряда за спиной. Голову разрывает от мыслей, сердце — от эмоций. Открывать душу настолько очевидным произведением — сложно и больно. Если бы было можно, Тав бы убежала к себе, заперлась на замок и сделала вид, будто ничего не было. Дроу поднимается с кушетки, закрывая крышку фортепиано и останавливая метроном. — Что ж, — она прочищает горло, нарушая неловкую тишину. — Это было «из личных наработок». Возможно, когда-нибудь я напишу что-то более веселое, но пока что как есть, — Тав звучит отвратительно глупо, но ей просто нужно что-то говорить. — Я все еще могу сыграть что-нибудь веселое, — улыбка выходит слишком кривой.       На удивление, компания не выглядит разочарованной: Шэдоухарт, расстрогавшись, льнет к Гейлу, Карлах решает разбавить грустные мотивы еще одной кружкой пива. Джахейра, кажется, совершенно не меняется в лице, но смотрит слишком пронзительно. Реакцию главного слушателя Тав разглядеть не успевает. — Предлагаю еще по одной, — бледный эльф ловким движением подливает вина в оба бокала и подходит к дроу. Вручает бокал, склоняясь к лицу. — Ничего красивее в жизни не слышал, — говорит так тихо, чтобы услышала только Тав. — Пожалуй, не стоило выбирать именно это для публики, — дроу криво улыбается. — Музыка всегда была твоим языком любви, радость моя, — эльф расслабленно улыбается и смотрит слишком проникновенно. — Почему бы не показать это всем? — Быть может, я не хочу демонстрировать свои чувства на всеобщее обозрение, — Тав отводит взгляд. Ей неловко. — Это предназначалось только тебе. — Что ж, что сделано, то сделано, — эльф обнимает дроу одной рукой и целует в макушку. — Через пару бокалов мы отойдем «ко сну». И уж тогда, в приватной обстановке — прямо как ты любишь — ты скажешь мне все, что не хочешь освещать публично. — Целой песни тебе недостаточно? — Слов любви от своей женщины мне всегда будет мало. Ты и так слишком редко их говоришь, чтобы терять такую возможность, — вампир усмехается, чокаясь бокалом с дроу.

***

      Ночь «слов любви» прошла, пожалуй, слишком откровенно. Девушка и предположить не могла, что ей нужно настолько много сказать. Различного: приятного, грустного, трепетного, трагичного, но, определенно, важного. Где-то она искренне улыбалась, а в какой-то момент утирала непрошенные слезы. А эльф все слушал и слушал, и не смел перебивать в моменты откровений. И Тав благодарна, каким чутким и тактичным иногда может быть Астарион. Или же он такой всегда, но она не хочет этого видеть?       Тав всегда умела найти подходящие слова для решения любой проблемы. Вывести самый напряженный диалог в нужное русло или, наоборот, довести до точки кипения. Но что ей эти навыки, если она так и не научилась просто говорить о своих чувствах? «Почему ты не хочешь их показывать, радость моя? Тебе неприятно? А почему так редко делишься даже со мной?». А она и не знает, но искренне хочет научиться. Тав завидует эльфу в том, как легко ему даются слова любви и вожделения. Не лживые или нарочно брошенные, но искренние и нужные. Обнимая Астариона утром перед сном, она засыпает с мыслью, что он заслуживает такого же отношения.       Тав просыпается в середине дня. Все кажется привычным: плотно задернутые шторы, тихий гул с улицы, треск свечи на тумбе и сидящий на своей стороне кровати вампир. Страницы книги шелестят и, кажется, эльф полностью погружен в чтение. И все же что-то не так. Это не плохо, просто…что-то грядет. Дроу переворачивается на спину и встречается взглядом с эльфом. — Доброе утро, дорогая, — хотя, скорее, день. — Как спалось? — Его голос перекатывается довольным мурчанием. — И тебе привет, — Тав потягивается: кажется, впервые за долгое время она может сказать, что реально выспалась. — Без задних ног. Чувствую себя прекрасно. — Надо же, — мужчина хмыкает. — Оказывается, излить душу бывает полезно для сна, — ему, очевидно, понравился весь вечер, перешедший в ночь. Скрывать своего чрезвычайного удовлетворения эльф не намерен. — Даже не надейся, что это станет нормой, — дроу его настроения не разделяет. Хорошего должно быть в меру. Она, определенно, будет стараться, но перебарщивать тоже не стоит. — Жаль, — усмехается вампир. — Это было очаровательно в своей откровенности. На столе для тебя письмо, — он снова утыкается в книгу, бросая как бы между делом. — И ты, конечно же, не вскрывал и не расскажешь мне, о чем там говорится? — За кого ты меня держишь, душа моя? — Цокает эльф. — Разумеется, и пальцем не тронул, — он хмыкает в переплет. Точно читал, но либо не нашел ничего интересного, либо…       Тав рывком встает с кровати и вскрывает конверт. Письмо едва ощутимо подрагивает: на текст наложена весьма искусная магия. Лист бумаги зачарован так, чтобы ощутить вибрацию могла только Тав. Видимый текст же представляет непонятную ахинею из слов и знаков, разгадывать которые смысла нет. Дроу хмыкает: вампир просто не смог понять, что тут написано. Интересно. Кому нужно зачаровывать письмо?       Текст на бумаге проясняется, приобретает смысл, и оказывается посланием от Гейла. Сквозь магическую завесу значится текст, слишком лаконичный для волшебника и оттого немного сбивающий с толку:

«Как проснешься, приходи на верхний этаж «Магических принадлежностей Лорроакана». Есть разговор. Не для чужих ушей. Я буду там весь день. Г.Д.»

***

      Предвкушение чего-то важного сквозит на кончиках пальцев и оседает на языке, когда Тав заходит в магазин. Помещение, когда-то полупустое, ломится от народа. Гейл говорил, что группа магов из Глубоководья уже приехала во Врата на выручку, но дроу не могла предположить, что их будет так много. Волшебники толпятся, тихо изучают фолианты, перекидываются идеями и все чего-то ждут. Прибытия Тав никто не замечает, из чего она делает вывод, что ожидают отнюдь не ее. Все так же тихо, стараясь не тревожить покой магических фолиантов, дроу пересекает помещение и направляется на второй этаж. Гейл не говорил, где конкретно будет ее ждать, но Тав делает ставку на бывший кабинет Лорроакана. И не ошибается.       Любезно оставленный портал уносит девушку подальше от чужих глаз, прямо в сердце магической башни. Ей нравится это место: оно сквозит магией, а присутствие Плетения можно буквально разглядеть. Оно мерцает, переливается дымкой в воздухе и, кажется, даже ощущается на вкус и запах. Тав никогда не хотела посвящать свою жизнь изучению Плетения, но в моменте понимает тягу Гейла к познанию.       Сам волшебник что-то напряженно обсуждает с… Эльминстером? Вот так встреча. Тав хмыкает: в прошлый свой визит старик просил Гейла подорвать себя. Неудивительно, что мужчина практически осязаемо держит дистанцию и стоит, скрестив руки на груди. Оба мага оборачиваются на звук портала, и взгляд Гейла смягчается. — А вот и наша гостья исключительных талантов, — Эльминстер выглядит реально довольным встречей. Старик поднимает руки в приветствии. — Здравствуй, Таврин, — Гейл лишь кивает. Это выдает его напряжение. — Отрадно видеть Эльминстера в добром здравии, — Тав еще не решила, ложь это или правда. Ее отношение к магу весьма противоречиво. — Я получила письмо. Какой вопрос на повестке дня?       Оба волшебника задумываются, видимо, немного опешив от настолько прямолинейного вопроса. Хождение вокруг да около раздражало дроу что в Гейле, что в любом другом маге. Кажется, излишняя говорливость, приправленная сложными эпитетами, прививается им при обучении. Насколько Тав помнит, даже ее собственный учитель магии любил изъясняться подобным образом. — Полагаю, тебе нужно знать, что же по итогу стало с короной Карсуса, — начинает Эльминстер. — Насколько я знаю, Гейл собирался отдать ее Мистре. — И сделал это не без тоски на сердце и грусти в душе, — кривится волшебник. — У меня ушла неделя на поиски короны в водах Чионтара, но сейчас она у нее, — Гейл практически сплевывает последнюю часть предложения. — Мой мальчик, ну что за тон! Где твое уважение? — Эльминстер трясет шляпой, сведя брови к переносице. — Таврин, я уже и не знаю, что с ним делать. Мало его прошлых прегрешений, так он еще и осмелился хамить богине на аудиенции! — И сделал это с превеликим удовольствием! — Заявляет Гейл. — Роль Избранного Мистры теперь мне претит, как и ее милость. Поэтому, — он оборачивается к Тав. — Пусть наслаждается короной и ищет кого-то другого, раболепного и полного обожания.       Тав хмыкает: видимо, посылать богов куда подальше стало негласным правилом их пестрой компании. Баал, Влаакит, Шар, Мистра — только начало списка. Интересно, будет ли кто-то еще? И все же имя Мистры в списке вызывает вопросы.       Дроу уважает Гейла, но считает дураком в его попытках угодить богине и залезть туда, куда не просят. Ей ли не знать, что боги никогда не ценят твоих рвений в той степени, в которой хочется смертному тебе? Но также она привыкла делить на два его душевные излияния по поводу Мистры. Ведь история волшебника сквозит разрушенными амбициями лишь наполовину: во второй части дроу отчетливо видит всего лишь отверженного мужчину, некогда влюбленного в богиню. И слыша, что Гейл позволил себе вольности при общении с Мистрой, Тав лишь кивает своим наблюдениям. Но нужно отдать ей должное: любой другой бог на ее месте бы превратил своего последователя в пепел. Гейл ограничился лишь поганым настроением. — Стало быть, история Карсуса закончена? — Тав меняет тему. — Можно сказать, что так, — кивает Эльминстер. — Корона могла бы стать занятным артефактом для исследования, но, как мы все знаем, хранение в мире смертных такого магического предмета до добра не доведет. Посему пусть будет в надежных руках. — Сферу из моей груди она также удосужилась вытащить, — вставляет Гейл. — И на том спасибо.       Что ж, одной проблемой меньше. Хотя едва ли Гейл выглядит хоть немного возбужденным от этой новости.       Эльминстер огибает Гейла, проходит к столу и, тряхнув рукой в магическом пассе, вытаскивает какую-то коробку. — Впрочем, мы позвали тебя не только для этого. Гейл, мальчик мой, расскажи в чем дело. — Богиня Плетения высоко оценила наше влияние на ход истории и расщедрилась на дары, — Гейл неопределенно ведет плечом. — Я бы сказал, что это напрягает, но не вижу подвоха, — он берет у Эльминстера коробку и, открывая, выуживает свернутый пергамент. — Я решил, что это должно стать твоим, Тав. Мастер Эльминстер со мной полностью согласен.       Дроу хмурится: подарок от Мистры? От богини? Им, простым смертным? И что там может быть такого? Тав принимает свиток из рук волшебника и открывает. И не может поверить своим глазам.       Потому что в ее руках находится Свиток Желания.       Она читала про заклинание Исполнения Желаний лишь единожды. Считалось, что формула давно утеряна или захоронена самими богами настолько глубоко, что смертные не в состоянии найти и воссоздать формулу. Чертовски сложное, запутанное и чрезвычайно мощное, заклинание изменяет саму суть мироздания, исполняя любое желание владельца. Главное — правильно его сформулировать.       Это чертова благость, божественный дар, буквальное решение всех проблем, — что угодно, но… — Это… — Тав прижимает ладонь ко рту, промаргиваясь. С секунды на секунду ее эмоционально прорвет. — Это правда мне? — Она поднимает взгляд на Гейла. — Мистра — неплохая богиня, что бы ни говорил Гейл, — Эльминстер встает рядом, кладя Тав руку на плечо. — Одна из тех, кто следит за этим миром и щедро вознаграждает за заслуги. Подарок богини — твой, и мы уверены, что ты найдешь ему правильное применение. — Я говорил, что помогу тебе, — кивает Гейл. — Что до других желаний, что могут возникнуть впоследствии, — он прокашливается. — Коллегия магов Глубоководья сможет помочь в решении практически любого вопроса.       Тав глубоко вдыхает. Пытается сморгнуть подкатывающие слезы счастья, нежданного облегчения и незамутненной радости. Мерцание Плетения бликует, отсвечивает искрами, а жизнь вдруг кажется такой простой и счастливой. В порыве эмоций дроу набрасывается в удушающих объятиях, заключая обоих магов. — Боги всемогущие, спасибо!       У нее на душе распускаются цветы, строятся города и открывается проход в Элизиум. Она, определенно, прямо сейчас пойдет и сделает самое щедрое подношение Мистре. Потому что, наконец-то, спустя столько времени ей есть кого сделать счастливым, исполнив самое сокровенное желание.