Останься со мной

Изуку видел это снова. И снова. Будто разум отказался отпустить тот день — застрявший в бесконечной петле, где не существовало ни времени, ни спасения. Разрушенный город тонул в дыму. Обломки зданий лежали повсюду, разбитый асфальт был залит кровью. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, раскалённого металла и смерти. Где-то вдали кричали герои. Кто-то звал на помощь. Кто-то плакал. Но Изуку не слышал ничего. Потому что видел только его. Кацуки. Тот лежал неподвижно, раскинув руки по потрескавшейся земле. Слишком тихий. Слишком бледный. Слишком... мёртвый. Мир вокруг словно исчез. Остался только он. Изуку хотел броситься вперёд. Хотел закричать, схватить его за плечи, заставить открыть глаза — заставить дышать. Хотел изменить всё. Но не мог. Ноги словно вросли в землю. Каждая попытка сделать шаг отзывалась отчаянной беспомощностью. Словно сама реальность удерживала его на месте. Словно судьба насмехалась над ним. «Смотри». «Смотри внимательно».«Ты снова опоздал». — Каччан... Голос сорвался. Слишком тихо. Слишком поздно. Кацуки не ответил. Не пошевелился. Не вдохнул. И тогда Изуку почувствовал, как внутри него что-то ломается. Окончательно. Безвозвратно. Словно сердце разрывали голыми руками. — Каччан! Он резко распахнул глаза. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие — будто его только что вытащили из воды после долгого погружения. Изуку дёрнулся вперёд, судорожно хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Каждый удар отдавался болью в груди. Несколько секунд он не понимал, где находится. Перед глазами всё ещё стояли руины. Кровь. Тело Кацуки. Тишина после смерти. Паника накрыла его раньше, чем пришло осознание. Он дрожащими руками вцепился в одеяло, пытаясь убедить себя, что это был всего лишь сон. Но воспоминания не отпускали. Потому что это был не просто сон. Когда-то это действительно произошло. Он действительно видел Кацуки мёртвым. Пусть временно. Для Изуку этого хватило, чтобы оставить шрам глубже любого ранения. Шрам, который продолжал кровоточить каждую ночь. Комната снова обрушилась на него — тихая, тёплая, настоящая. Шторы. Стол. Учебники. Обычные вещи. Слишком обычные. Изуку судорожно вдохнул. Но облегчения не пришло. Потому что образ всё ещё стоял перед глазами. Лицо Кацуки. Неподвижное. Безжизненное. Такое, которое невозможно забыть, даже если очень захотеть. — Нет… нет нет нет.. Слова сорвались с губ почти беззвучно. Он обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Плечи трясло. Пальцы впились в волосы. Разум отчаянно пытался напомнить: это было давно. Это закончилось. Он жив. Но страх не слушал разум. Он жил отдельно,где-то глубже. Изуку опустил голову. Слёзы уже жгли глаза. Он не хотел быть один. Не этой ночью. Не после такого сна. Не после того, как снова увидел его смерть. Изуку резко поднялся с кровати. Босые ноги коснулись холодного пола, но он даже не почувствовал этого. Только одно желание било в груди — убедиться. Увидеть. Дышит ли он. Жив ли он. Он шёл по коридору почти на автомате. Каждый шаг отдавался глухим эхом в голове. Перед дверью Кацуки он замер. Рука повисла в воздухе. Несколько секунд он просто стоял, не в силах постучать. А потом он тихо постучал. Один раз. Потом второй. Щелчок замка. Дверь резко распахнулась. — Какого чёрт… Голос оборвался. Кацуки замер, увидев его. Сонный, раздражённый, готовый к привычной злости — но всё это мгновенно исчезло. Перед ним стоял не тот Изуку, бледный, с дрожащими руками, с глазами, в которых ещё не остыл тот самый кошмар. Изуку попытался что-то сказать. Губы дрогнули. — Я… мне приснилось… Но голос сорвался. Дальше он не смог договорить. Слова застряли в горле, сжались там комом паники. Кацуки нахмурился. Он сразу все понял. Без объяснений. Без лишних слов. Он слишком хорошо знал этот взгляд. После всего, что они пережили, такие ночи случались чаще, чем хотелось бы признать. — Тц. Он раздражённо отвёл взгляд и открыл дверь шире. — Заходи уже. Изуку вошёл. Дверь закрылась за ним тихо. Несколько секунд они просто стояли. Молча. И это молчание было тяжелее любых слов. Кацуки уже открыл рот, чтобы что-то сказать — резкое, привычное, защищающее от неловкости. Но не успел. Потому что Изуку сделал шаг вперёд. И обнял его. Резко. Слишком крепко. Так, будто боялся, что если не удержит — реальность снова его предаст. Кацуки застыл. Полностью. Даже дыхание сбилось. А потом он почувствовал. Как ткань футболки медленно становится влажной. Изуку плакал. Тихо. Почти без звука. Но так, что внутри что-то неприятно сжалось. Его плечи дрожали. Пальцы цеплялись за ткань, как за последнюю опору. Словно если отпустить — он снова останется один в том разрушенном мире. — Эй… Голос Кацуки прозвучал тише, чем обычно. Без привычной злости. Без защиты. — Я видел это снова… — выдохнул Изуку, едва слышно. — Как ты умер… Каждое слово давалось с трудом, будто рвалось из груди вместе с дыханием. — И я снова ничего не мог сделать… Кацуки молчал. И это молчание было непривычным. Тяжёлым. Он ненавидел этот день. Ненавидел слабость. Ненавидел воспоминание собственной смерти. Но сейчас он смотрел на человека, который продолжал умирать каждый раз вместо него. Каждую ночь. Снова и снова. — Ты идиот… — наконец пробормотал он. Но в этом не было злости. Только усталость. И тихая, почти неосознанная забота. Он осторожно положил руку ему на спину. Изуку вздрогнул. А потом прижался ещё сильнее. Кацуки тяжело выдохнул. И неожиданно для самого себя обнял его в ответ. Крепко. — Слушай сюда, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я жив. Изуку всхлипнул. — Понял? Изуку медленно кивнул. — Я здесь, — продолжил Кацуки. — И я не собираюсь подыхать. Он снова уткнулся ему в плечо. И заплакал сильнее. Больше не сдерживаясь. А Кацуки просто стоял. Не отстраняясь, не говоря лишнего, просто был рядом. Потому что в этот раз это было единственное, что действительно имело значение. И этой ночью Бакуго решил остаться рядом столько, сколько потребуется. Даже если придётся просидеть так до самого рассвета. Наконец всхлипы начали стихать. Дрожь стала слабее. Изуку медленно отстранился. Смущение пришло почти сразу. Осознание того, что он среди ночи ворвался в комнату Бакуго и буквально расплакался у него на груди. Щёки моментально покраснели. — Прости... Пробормотал он, не поднимая взгляда. — Я не хотел... — Замолчи. Изуку удивлённо моргнул. Бакуго смотрел на него с привычно нахмуренным лицом. Но злости в его глазах не было. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, чего Изуку не мог понять. — Ты всегда извиняешься за всё подряд. — Но я— — Я сказал, замолчи. Изуку послушно закрыл рот. На несколько секунд между ними снова повисла тишина. Кацуки провёл рукой по волосам и тяжело выдохнул. Будто собирался сказать что-то крайне неприятное. Или крайне важное. — Знаешь… не только тебе было страшно, — сказал Бакуго, и в его голосе не было ни капли злости. Изуку поднял голову. Бакуго отвёл взгляд, будто ему было неловко продолжать — и это само по себе казалось чем-то невозможным. Кацки Бакуго, который никогда не терял уверенности, сейчас выглядел так, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Когда я очнулся в больнице… — его голос стал тише, почти хриплым, и на секунду он замолчал, словно пытаясь удержать мысли в порядке. — Первое, о чём я подумал… был ты. Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было привычной насмешки — только горькое раздражение на самого себя. — Я вспоминал всё. От и до. Всю нашу жизнь. Изуку замер. В груди болезненно сжалось, будто кто-то резко выдернул из него воздух, оставив только пустоту и гулкое эхо. Бакуго сжал пальцы в кулак, затем разжал их снова, будто пытался удержать дрожь, и снова отвёл взгляд — не выдерживая чужого. — Как ты всегда лез вперёд, даже когда не мог. Как вставал снова, даже когда тебя валили на землю. Как улыбался… — он резко оборвал себя, будто это слово застряло у него в горле и не хотело выходить. Повисла пауза. Тяжёлая. Плотная. Почти живая. Как воздух перед грозой, который вот-вот разорвётся вспышкой молнии. — И как я поливал тебя всяким дерьмом, — добавил он тише. Почти шёпотом. Изуку хотел что-то сказать, но слова не находились. Мысли путались, шумели, ломались, будто внутри него что-то перестраивалось заново — болезненно и слишком резко. Бакуго наконец посмотрел на него — быстро, коротко, будто это тоже требовало усилия, будто прямой взгляд был чем-то слишком уязвимым. — И тот момент… когда ты сказал, что снова беспричудный… Он осёкся и стиснул зубы. — Каччан… — тихо выдохнул Изуку. — В тот момент я понял, — перебил Бакуго. Он наконец поднял взгляд полностью. Прямо. Без привычной злости, без защитной агрессии, — Как ты был мне важен. Настолько, что я сам этого не понимал. Пауза снова повисла между ними, но теперь она была другой — не давящей, а хрупкой. — Моя мечта… — продолжил он медленнее, будто выговаривая каждое слово заново, — это не только стать номером один. Он сжал кулак, но уже не от злости — от напряжения. — Это… быть с тобой всю жизнь, вплоть до самого конца. Изуку вздрогнул, не отводя взгляда. Глаза снова стали важными. — Я не хочу идти по этому пути один, — голос Бакуго стал тише, но твёрже. — Я хочу, чтобы мы с тобой всю жизнь соперничали. Чтобы догоняли друг друга. Чтобы падали и вставали снова. Он сделал короткую паузу, — Чтобы вместе боролись за звание номер один. Кацуки смотрел прямо ему в глаза. Потому что ты мне очень дорог. Дороже всех на свете. Изуку всё ещё не мог поверить, что это реально происходит. Слова Бакуго не укладывались в привычную картину мира — они будто треснули её изнутри, как стекло, по которому слишком долго били, пока оно наконец не сдалось. Всё, что раньше казалось неизменным — его крики, злость, резкие шаги вперёд и вечное «отойди» — вдруг обернулось чем-то другим. Изуку сглотнул, и горло сжалось так, будто кто-то медленно сдавил его изнутри. Вдох стал тяжёлым, болезненным. — Каччан… — выдохнул он, и голос предательски сорвался на середине имени. Он попытался улыбнуться — автоматически, как делал всегда, когда не знал, куда деть страх. Как будто улыбка могла собрать его обратно, удержать от распада. Но мышцы дрогнули, и вместо неё получилось что-то слабое, почти беспомощное. И тогда слёзы пришли сами. Изуку резко опустил голову, будто мог спрятаться от самого себя, стереть этот момент, вернуть контроль. Пальцы вцепились в ткань костюма так сильно, что побелели костяшки. — Ты всегда был громким. Таким резким. Таким далёким… — голос дрогнул. — И я всё равно… всё равно тянулся к тебе. Даже когда ты отталкивал. Даже когда это было больно. — Но я не мог просто уйти, ты притягивал меня чем-то. Я думал это просто восхищение, мечта стать таким же крутым. Но я не мог так долго отрицать очевидное, он поднял взгляд. Бакуго не отвёл глаз. Не отвернулся. Не отступил. И в этом было что-то пугающе устойчивое — как скала, которая не должна была стоять после всего, что между ними было. — Потому что я.. я люблю тебя, — выдохнул Изуку почти шёпотом. Сначала — будто проверяя, имеет ли он право это произнести. Потом — чуть твёрже, но всё ещё дрожа: — Я люблю тебя, Каччан. Всегда любил. Тишина после этих слов не стала пустой. Она стала тяжёлой и живой. Бакуго резко выдохнул, будто воздух выбили из груди ударом, которого никто не наносил физически. — Изуку… Он шагнул ближе. И остановился слишком близко — настолько, что граница между ними перестала быть расстоянием и стала только дыханием. Его голос был ниже обычного. — Ты правда думаешь… что я просто так сказал это все? Изуку тихо сглотнул. Бакуго сжал зубы так, что на скулах проступили напряжённые линии. — Ты всегда был единственным, кто видел меня настоящего. Даже когда я сам себя ненавидел за то, каким становлюсь рядом с тобой. Изуку всхлипнул — тихо, почти беззвучно. Бакуго поднял руку. Остановился на долю секунды. Как будто проверял, не разрушит ли одно движение всё, что держится на грани. А потом всё-таки коснулся его лица. Осторожно. Непривычно медленно. Пальцы стерли слёзы с щеки — так, будто это было что-то, с чем он не умел обращаться, но пытался научиться именно сейчас. Изуку вздрогнул. Не от страха. От того, насколько это было бережно. — Я тоже люблю тебя, — сказал Бакуго тише. Уже не как признание, а как неизбежность. — И ненавижу себя за то, что все время пытался отрицать это. Он наклонился чуть ближе. Их губы аккуратно коснулись друг друга. Поцелуй был осторожным. Почти неуверенный. Слишком бережный для людей, которые привыкли разрушать. Как будто оба боялись, что одно резкое движение — и всё рассыпется обратно в прежнюю боль. Когда они отстранились, Изуку всё ещё плакал. Его щеки покрылись румянцем. Но теперь он не прятался. Бакуго смотрел на него долго, не отводя взгляда, будто запоминал что-то, что раньше не имело права быть увиденным. Потом он сказал медленно, тяжело: — И знай, если ты упадёшь… я тебя подниму. Он сжал кулак у груди, как будто удерживая внутри что-то слишком большое. — А если не смогу… Изуку замер. Бакуго выдохнул резко, — Я всё равно смогу всё. Ещё одна пауза — тише, глубже. И уже почти шёпотом, без привычной злости, без защиты: — А если даже этого не хватит… я просто останусь рядом. Даже если мы будем лежать на земле. Даже если дальше не будет сил идти. Мы всё равно… будем вместе. Изуку сначала просто стоял. Плечи мелко дрожали, дыхание сбивалось, и слёзы шли уже без остановки. Он опустил голову, пытаясь хоть как-то справиться, но это только сделало хуже. И в какой-то момент он просто шагнул вперёд и снова обнял Бакуго. Без слов, без сомнений — отчаянно, но мягко, как будто боялся сломать этот момент. Он прижался лбом к его плечу и закрыл глаза. Постепенно дрожь чуть стихла, дыхание выровнялось, но объятие не ослабло. И только спустя несколько секунд он тихо, почти шёпотом, выдохнул: — Спасибо тебе… Каччан.. Голос снова сорвался, но он продолжил, с трудом подбирая слова: — За всё… правда… спасибо. Он ещё немного помолчал, всё так же держась за него, будто боялся, что если отпустит — всё исчезнет. — Я… я правда рад, что ты есть, Каччан. И уже сам потянулся за поцелуем.

***

В комнате снова воцарилась тишина. Спокойная. Тёплая. Совсем не похожая на ту, что преследовала Изуку в кошмаре. Он сидел на краю кровати Бакуго, постепенно приходя в себя. Слёзы высохли. Дыхание выровнялось. Но усталость навалилась с новой силой. Тяжёлая. Почти болезненная. Будто бессонная ночь уже успела высосать из него все силы. Бакуго заметил это сразу. — Вид у тебя отвратительный. Изуку слабо улыбнулся. — Ага.. Несмотря на грубые слова, голос Кацуки звучал непривычно спокойно. Без раздражения. Без привычной резкости. Изуку опустил взгляд. Честно говоря, мысль о том, чтобы сейчас вернуться в свою комнату, вызывала неприятную тяжесть в груди. Он уже представлял пустую кровать. Темноту. Тишину. И страх, что стоит только закрыть глаза — кошмар вернётся. Наверное, Бакуго заметил это по его лицу. Потому что через несколько секунд тяжело вздохнул. — Тц. Изуку поднял голову. — Что? — Не смотри так. — Как? — Будто сейчас снова расплачешься. — Я не— — Врёшь. Изуку виновато отвёл взгляд. Бакуго ещё несколько секунд молчал. А потом неожиданно хлопнул ладонью по кровати рядом с собой. — Ложись уже. Изуку замер. — Ч-что? — Ты оглох? — Нет, я просто... Щёки моментально начали краснеть. — Ты серьёзно? — Нет, я решил пошутить в четыре утра. — Каччан... — Либо ложись, либо проваливай обратно к себе. Выбор оказался неожиданно простым. Через пару секунд они уже лежали на кровати. К счастью, она была достаточно широкой. Хотя Изуку всё равно чувствовал себя неловко. Очень неловко. Он лежал на самом краю. Максимально далеко. Стараясь занимать как можно меньше места. Бакуго заметил это почти сразу. — Ты сейчас свалишься. — Не свалюсь. — Свалишься. — Не— — Прекрати вести себя как идиот. Изуку тихо вздохнул. Но всё же немного подвинулся. Несколько минут они просто лежали молча. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке проехала машина. Постепенно сонливость становилась всё сильнее. И только тогда Изуку заметил, что всё ещё напряжён. Словно какая-то часть его продолжала ждать нового кошмара. Нового пробуждения. Нового ужаса. Сам того не осознавая, он слегка придвинулся ближе. Совсем немного. Потом ещё. Бакуго ничего не сказал. И это придало смелости. Через несколько секунд Изуку осторожно обнял его за руку. Будто спрашивая разрешения. Будто давая возможность оттолкнуть. Но этого не произошло. Несколько секунд спустя Кацуки сам немного повернулся в его сторону. Так, чтобы тому было удобнее. Словно это было совершенно обычным делом. Хотя для них обоих это было совсем не так. Изуку часто приходил к Кацуки после кошмаров, но они могли просто сидеть, разговаривать и все такое. Не обниматься, не лижать вмести как сейчас, не признаваться друг другу в любви. Изуку почувствовал, как сердце неожиданно успокаивается. Тепло рядом. Ровное дыхание Кацуки. Его присутствие. Всё это действовало лучше любых слов. Он осторожно устроил голову у него на плече. Изуку уже почти провалился в сон. Дыхание стало медленным, ровным. Тело наконец перестало дрожать. Он всё ещё обнемал за руку Бакуго. — Каччан...ты спишь? Произнёс он тихо. — Да. Ответ прозвучал сразу. Изуку чуть кивнул, не открывая глаз. Бакуго повернул голову. Посмотрел на него долго. Без привычной злости. Без напряжения. Потом наклонился ближе. И мягко коснулся губами его лба. — Спи давай. Изуку больше ничего не ответил. Только расслабился окончательно и уснул, всё ещё держась за него. Бакуго ещё какое-то время смотрел в потолок. Слушал спокойное дыхание у своего плеча. Чувствовал, как Изуку во сне всё ещё держится за его руку. Словно боялся отпустить даже сейчас. — Идиот... Тихо пробормотал он. Но в голосе не было ни капли раздражения. Только странное тепло. Через несколько минут Кацуки тоже закрыл глаза. И впервые за долгое время они оба уснули спокойно, вместе. До самого рассвета.