Dirty Diana

— Джимми? — я снова вчитываюсь в строки, не понимая. И лишь буква в конце, вместо подписи. — Это? Это от… Я не решаюсь даже назвать его имя. Нет, этого не может быть! Бред какой-то! Да, я уже за этот месяц стал постоянным клиентом, выбирая один и тот же столик. Да, он видит меня каждый раз. И каждый раз со сцены играет со мной, заставляя рассыпатья в экстазе. И видит это. Безусловно. Но неужели он?.. — Да, сэр, — Джимми резко краснеет, теребя бабочку. — После выступления я провожу вас. Если, конечно, вы пожелаете. — К нему? — я, кажется, краснею сильнее него и тоже с силой сжимаю галстук, ослабляя тугой узел. Мне сложно поверить, что такое вообще возможно. Он, как недосягаемая звезда, что горит слишком ярко и далеко, лишь едва касаясь холодными лучами. Давая возможность видеть, любоваться, загораться вместе с ним. Но лишь на расстоянии. Не касаясь. Как нечто недостижимое. Как мечта, которой не суждено сбыться. Как сон, который смотришь раз за разом, но понимаешь, что это лишь грёзы. — Ты проводишь меня к нему? — Да, сэр, — Джимми тихо прикладывает палец к губам, будто говоря, что не надо это озвучивать. Что ж. Тайна должна оставаться тайной. Для всех. Но, чёрт возьми! Неужели? — Шоу начинается, сэр, — Джимми поправляет висящее на руке полотенце и чуть заметно вздыхает. — Повезло… Ему. И вам, сэр. Но у меня нет сил выяснять, почему повезло ему. И почему мне. Я ещё не в состоянии даже просто принять эту информацию. И мне нужно немного времени. Поднимаюсь, резко отодвинув стул. В туалет. Мне срочно нужно умыться. Холодная вода немного приведёт в чувство. Потому что я сейчас просто вспыхну, как факел на нефтяной вышке. Несколько раз по лицу холодной водой. Я поднимаю глаза, смотря на себя в зеркало. Это правда? Он приглашает меня после шоу? Зачем? — Новак, не будь идиотом! — криво ухмыляюсь я собственному отражению. — Неужели не понимаешь? Готов ли ты, чтобы фантазии покинули мир иллюзий? Ведь неизвестно, чем это обернётся? И киваю сам себе. Так больше продолжаться не может. Я схожу с ума по нему. Вот уже месяц. Я хочу его так… Да что говорить, если разрабатывая программу для последнего заказа, я назвал её его именем. Шеф был крайне удивлён, когда увидел документы. К счастью, я отмазался, сказав, что это аббревиатура и расшифровал её на ходу, придумав полнейший абсурд. Но он поверил. Программисты — странные люди, и порой они дают своим изобретениям странные имена. Почему бы и нет? Я снова смотрю на себя в зеркало. Щёки пылают, губы дрожат. — Детка, — я приближаю лицо к холодному стеклу, окутывая его паром дыхания, и вытираю ладонью лишь полосу, чтобы видеть только свои глаза. Сейчас они привычно-голубые, но в них уже зарождаются молнии. — Дин… Ты зовёшь меня к себе? Ты хочешь, чтобы я… Боже, мальчик мой. Если ты позволишь. Если дашь мне хотя бы прикоснуться к тебе… Поцеловать твои невозможно прекрасные губы… Я так тебя хочу. Видишь, я уже больше не скрываю это. Ни от тебя, ни от себя. Я умираю от желания обнять тебя. Месяц, боже, месяц ты сводишь меня с ума. Я мечтаю о тебе так, как не мечтал ни об одной женщине. Да, я говорю это шёпотом, но открыто, смотря в свои глаза в отражении. И я не лгу сейчас. А глаза это подтверждают. С каждым словом, что срывается с дрожащих губ, они становятся темнее. И вот уже ночная мгла, разливаясь переливами индиго, колышется в них, лишь подтверждая всё, что я говорил. Кое-как отдышавшись и придя в себя, я вернулся к столику. Шоу было в разгаре. Уже успели выступить и Лилит, и Анжелина. Сейчас на сцене были парни с удивительно нежным и пластичным танцем. Как штиль перед будущей грозой. Залпом опустошив бокал, в котором оставалось немного виски, я задумался. В записке он просил не увлекаться. А как, позвольте спросить? Как это сделать, когда он творит на сцене такое, что устоять нет сил? Ладно, ок. Я постараюсь. Достаю из кармана сложенный листок бумаги и снова перечитываю текст, выведенный красивым, ровным почерком. И, сам не понимая, зачем, прижимаю лист к лицу, резко втягивая исходящий от него запах. Бумага, резковатая химическая нота чернил и… Боже, голова идёт кругом. Мягкий, чуть заметный аромат дорогого парфюма. Я не знаю его названия, но он кружит голову мгновенно, просто потому, что я понимаю, что это его запах. Да, когда мечты порой уводили меня слишком далеко, я представлял себе, каким может быть его аромат. Его парфюм. И не мог представить. Потому что Дин всегда разный. И, кажется, что он каждый раз перед выходом на сцену меняет не только костюмы, но и парфюм. И я даже пару раз ловил эти горячие ноты, когда он приближался в танце. Но тогда мозг отказывался анализировать, целиком и полностью сконцентрированный на других ощущениях. И я видел лишь его глаза и губы, слышал лишь голос, приказывающий мне, что делать, и чувствовал кожей каждый импульс его тела. А вот обоняние начисто предавало, видимо, переключив все нейроны в другие зоны. И вот сейчас, когда я ещё не подвергся крышесносной волне, что убьёт во мне все рефлексы, кроме одного, я вдыхал запах, что мягко струится от бумаги, наслаждаясь. Мягкие нотки ванили, капелька сладости, тонкий момент чего-то острого и… Голова идёт кругом, когда рецепторы идентифицируют нечто особенное. Не искусственные парфюмированные компоненты, создающие композицию, а нечто такое, что создала сама природа. Его природа. Запах его страсти, его желания. Он пробивается, заглушая все остальные. И он как спусковой крючок для моего сердца. На миг замерев, оно вдруг вздрагивает и начинает работать всё сильнее и чаще. Бьётся, наращивая темп и разгоняя кровь от макушки до пяток. Сильно, быстро. Активируя все чувства. Заставляя дышать чаще, дрожать сильнее и чувствовать кожей даже лёгкий ветерок от кондиционеров. Через рубашку и пиджак. Боже, до чего можно дойти в вожделении. Я сейчас, как совершенно сумасшедший. А он просит меня не увлекаться. Да я бы рад. Но как? «Детка, я постараюсь, правда. Только прошу, не дави на меня так, как ты всегда делаешь. Боже, мальчик мой. Я готов стать твоей игрушкой на этот вечер. Управляй, заставляй. Делай, что хочешь. Только умоляю. Позволь мне быть с тобой, обладать. Я хочу тебя». Я признаю в себе эту истину каждый раз. И когда дома, и когда на работе, и когда здесь. Потому что это реальность. Моя реальность. Желание обладать им стало маниакальной зависимостью… Из размышлений выдёргивает бой барабанов, и я замираю, впиваясь глазами в сцену. Тишина обрушивается на зал. Кажется, сейчас что-то грянет… Свет софитов, окрасив сцену всеми оттенками алого, умело мешая их с жёлтыми и оранжевым тонами, будто изображает пламя. Нет, не изображает. Оно и правда разгорается костром на большом экране сзади. Рассыпая искры, охватывая всё вокруг. А потом лучи соединяются в центре, в единый огненный пучок… Рёв мотора, и на сцену врывается байк. Большой, чёрный, с хромированными элементами и языками пламени, нарисованными по бокам. Он, как хищная пантера в прыжке на добычу, влетает в центр, резко взвизгнув тормозами и застыв. И в этом свете ало-огненных бликов, он будто пылает в огне. И замолкает. Музыки тоже нет. Только глубокая звенящая тишина. Совершенно охреневшая толпа молча созерцает это зрелище. — Дамы и господа! — раздаётся в тишине голос. — Вы ждёте огня? О, стихия поглотит вас. Готовы ли вы умереть в восторге? Готовы ли встретиться лицом к лицу с ураганом страсти? Исполнить то, что он потребует от вас? Тогда встречайте! Ибо это он — Дин Винчестер! И сегодня никто из вас не выживет, потому что он заставит всех вас отдаться его пламени! Потому что он — Король! Король этого зала и ваших сердец! И толпа взрывается, встречая любимца. Да, это он. Сидит, оседлав эту адскую машину, и сжимает руками в длинных, выше локтя перчатках, усыпанных стразами, ручки руля. Как призрачный гонщик из фильма. И, боже, он великолепен! Чёрная, почти прозрачная майка обтягивает торс, кожаные штаны с ремнём, на котором бряцают какие-то металлические побрякушки, тяжёлые байкерские берцы и… Его лицо полностью скрывает маска, тоже усыпанная стразами. Я жадно осматриваю его с головы до ног, и у меня внутри всё дрожит. Нет, он всегда был прекрасен. В классическом костюме, который он постепенно снимал. Но сейчас. Господи, он просто… У меня нет слов. Он сексуален настолько, что впору только от одного его вида расплескаться на молекулы. Я тихо стенаю, совершенно не понимая, как я смогу исполнить его наказ. Не увлекаться? Да, бля! Он такой, что я уже сейчас чувствую, как внутри вспыхивает пожар. А ведь он ещё ничего не сделал. Совсем. — Зажжём сегодня? — его голос звучит несколько приглушённо из-за скрывающей лицо маски. И толпа поддерживает его в этом стремлении растопить её сегодня до состояния лавы. — I Always Like To Play With Fire. Он соскакивает с байка, запуская танец и десятки сердец на максимум. Изящные движения руками, стразы блестят в лучах прожектров. Он движет бёдрами, и вокруг раздаётся звон. Это металлические украшения, что висят на поясе. А сцена будто пылает вместе с ним. В руках оказываются два факела. И он так ловко и изящно управляется с ними, окутывая себя чёрным дымом и осыпая искрами. И становится понятно, для чего ему маска, скрывающая лицо. Опасная игра с огнём. Но он не боится, подчиняя эту грозную стихию своим рукам. Его движения выверенные и плавные. Да, он подчиняет пламя, но при том относится к нему с уважением. Играя, но не нарушая границ дозволенного. Толпа замирает в восторге, ожидая. И я вместе с ней. Ну когда же? Но он не спешит раздеваться, умело дразня своей необнажённостью. Так мало загорелой кожи видно сейчас. Но почему именно эта закрытость возбуждает так, что я уже задыхаюсь, смотря, как блеск страз с перчаток и маски бликами ложится на обнажённые островки кожи? Почему я не в силах отвести взгляд от тесно обтянувших бёдра кожаных штанов? И почему каждое бряцанье его украшений звенит в моей голове колоколом? А ещё. Эта его майка. Туго обтянув торс, она при этом остаётся полупрозрачной, умело играя на коже свето-тенью и показывая через свою тонкость контуры острых сосков. Они и правда острые, будто желают порвать ткань. И я бы сейчас помог им сделать это. Чтобы освободить. Чтобы коснуться, сжать, заставив его зашипеть и выгнуться, как в моих снах. Он тушит факелы, отложив их в сторону, и сейчас его танец плавный, завораживающий. Но огня от этого не становится меньше. Он везде: вокруг него лучами прожекторов, позади — искрами на большом экране. И в нём самом. Он сам — сплошное пламя, что разрушает до основания. — Самое горячее блюдо нашего бара — совершенство в макси-прожарке! — голос издалека лишь подстёгивает толпу. — Воистину, божественное воплощение мужской красоты. И толпа неистовствует. Ей нужно больше. Она, уже не сдерживая многоголосый стон, требует: «Снимай!» И ей сейчас без разницы, с чего он начнёт. Но сегодня он особенный во всём, начиная с появления и костюма и заканчивая танцем. Он возвращается к байку, вновь оседлав его. И теперь его танец — плавное, мучительное, изматывающее нервы скольжение на кожаном сидении. Я застываю, следя глазами, как упруго движутся бёдра, как он изгибается, сжимая одной рукой ручку газа, как вдавливается пахом в сиденье, вскидывая голову и выпуская стон. И я сейчас хочу только одного: сесть позади него на этот чёртов байк, сжать его бёдра, сдирая с него гладкую кожу штанов, обнажая округлые ягодицы. Чтобы прямо там, наклонив вперёд сильнее, практически уложив на длинное сиденье, взять его сзади. Чтобы он держался двумя руками за ручки, чтобы огненное, разорванное дыхание застилало туманом хромированные вставки спереди, и чтобы, выжав клаксон на пике, услышать его стон, смешанный с резким гудком. Боже, я хочу довести его до края, увидеть, как он содрогнётся подо мной, как капли его восторга рассыплются по чёрной коже сидения. Я хочу видеть в отражении зеркала заднего вида, как он, вскинув голову, томно закусит губу, стараясь сдержать этот самый стон. Я хочу сгореть с ним в этом пламени, целуя эти сумасшедшие губы и ловя его обжигающее дыхание. И я хочу сжать его в объятиях, чтобы больше никогда не отпускать… Я встряхиваю головой. Чёрт! Я так не продержусь. Моя фантазия ведёт меня быстрее, чем он действует на сцене. Резко отхлебнуть виски. Просто, чтобы немного успокоиться. Но как же я неправ. Когда сердце колотится, как сверхмощный насос, с шумом перекачивая кровь по организму, алкоголь впитывается моментально. И так же моментально, ещё даже не отпустив тепло внутри, врезается в плывущий мозг повышенным градусом моего кипения. Я поднимаюсь. Как и всегда. Как и каждый раз. И подхожу к сцене, смотря на него. — Детка, — яростно кусаю губу. — Я хочу видеть твои глаза. Твои губы. Сними. Сними эту маску, молю тебя. Но он знает, как довести до предела. Его рука скользит по бёдрам и, совершенно неожиданно и быстро, расстёгивает ремень и молнию. И проникает туда, в тесноту кожи. И тогда он, изогнувшись, чуть откидывается назад, всё так же не нарушая ритма скольжения на сидении. Только теперь видно, как его рука сжимает окрепший ствол. Там, в глубине кожаных штанов. — Дин, боже, двигайся, — я, кажется, сейчас процарапаю ногтями сцену насквозь. — Да, детка. Да, мой сладкий. Хочешь, я буду сзади? Я не соображаю, о чём прошу, искренне считая, что делаю это мысленно. Но он будто чувствует это. Резко выгнувшись назад, он сбрасывает маску…

«I ride the edge

Я еду по краю,

My speed goes in the red

Моя скорость переходит в красное.

Hot blood, these veins

Горячая кровь, эти вены.

My pleasure is their pain

Мое удовольствие — это их боль.

I love to watch the castles burn

Я люблю смотреть, как горят замки,

These golden ashes turn to dirt

Этот золотой пепел превращается в грязь.

I've always liked to play with fire

Мне всегда нравилось играть с огнём.

Play with fire

Играть с огнём.

Play with fire

Играть с огнём.

Fire, fire

Огонь, огонь.

I've always liked to play with fire

Мне всегда нравилось играть с огнём».

Гремит музыка. И это точно. — Детка, — я прижимаюсь к сцене бёдрами, просто желая впитаться в неё, просочиться, чтобы бестелесной массой проникнуть к нему. — Ты действительно играешь с огнём. Толпа взрывается. А он… он знает это. Просто знает. Зелёные глаза смотрят прямо на меня. Движения резче и быстрее. Он ускоряет темп, «насаживаясь» сверху, извиваясь на сидении. Рука сжимает ручку газа, чуть выворачивая и заставляя мотоцикл зло взреветь. А другая рука мягко движется, скрытая чёрной кожей штанов. — Детка… Нет, это слишком, — Я умоляю его не доводить меня до предела сейчас. Он же знает, что после шоу… Хотя нет, он не знает, соглашусь ли я. Но, кажется, я сейчас всё сказал. Телом, глазами, искусанными в остервенении губами. — Остановись. Не делай так. Боже, как же я хочу тебя… Но он выгибается назад, ложась на сиденье. Грудь колесом, практически смыкая лопатки на спине. Штаны трещат по швам, раскрывая кнопки, что по бокам, и стекают на пол. И остаются лишь блестящие, в тон перчаткам и маске стринги, которые не в силах удержать ничего. — О, да! — его крик, довольно громкий, заглушает музыку. И, пожалуй, впервые за всё это время, он не удерживает в узде свою горячую плоть, давая ей выскользнуть из тесноты ткани. У меня голова плывёт, когда я вижу, как абсолютно безуспешно укрываемый рукой, гордо вздымается полностью окрепший и чуть блестящий член. Феерия света тут же скрывает это. Алый, чередуясь с оранжевым, вспыхивая искрами костра, мелькает, меняя кадры. Чтобы скрыть, спрятать, не показать полностью. Но я видел. Уже видел его желание, несдерживаемое в ткани. Видел блеск влажной кожи и мягкое подрагивание возбуждённой донельзя плоти. И убрать это из моей головы теперь просто невозможно. — Детка, дай мне попробовать тебя на вкус, — я облизываюсь, всхлипнув. И это просто сумасшествие. Я бы никогда в жизни не подумал, что я, нормальный мужик, буду вот так, искусав губы, желать сделать то, что было для меня табу. Но это правда. Рот истекает слюной. Я сглатываю. Шумно и болезненно. Губы горят, и я чувствую его вкус на них. — Боже, сладкий… Позволь мне… А он поворачивает голову, прожигая взглядом. — Не увлекайся. Если, конечно, хочешь узнать всё … — Хочу, — шепчу я почти в полубреду. И для меня сейчас нет никого вокруг. Я не вижу толпы, не слышу больше её криков и музыки. Я будто говорю с ним. В полном вакууме моего сознания, ограниченного очерченными им линиями. — Позови меня. Позови за тобой. И я приползу к тебе на коленях. Господи, Дин. Что же ты со мной делаешь? — Ты придёшь, — зелёные глаза смотрят на меня, а рука движется всё быстрее. Как и бёдра. Он впечатывается ягодицами в твёрдый бортик сиденья и, вскинув голову, вскрикивает, задрожав, как в накрывающем экстазе. — Да, вот так… Он чуть дрожит. Осязаемо, чувствительно. Так, что я чувствую эту дрожь на расстоянии. И снова обводит алые губы языком, словив очередную порцию раскалённого воздуха. — Возми… Возьми глубже, — шёпот почти не слышен, но я слышу его. Или это в моей голове? Я брежу? — Я хочу, чтоб ты взял меня. — Детка, — тоже шёпотом. Может потому, что голоса нет? — Мой сладкий, мой хороший. Иди ко мне. Я сделаю. Всё, что пожелаешь. Он снова прожигает меня взглядом, облизывая пухлые губы. — Ты сделаешь это для меня? Ты придёшь. Придёшь… Ведь ты хочешь меня. Я знаю. — Дхааа. Боже, спаси, не мучай больше, — это предел, который я ещё смогу выдержать. Я никогда не знал, что может так сводить с ума желание. До глюков, до почти слёз. В груди стонет боль, воя раненым зверем. Он скребется в грудную клетку, царапается, вгрызается когтями. И сердце в ужасе отбивает уже 130, отдаваясь в висках. Рывком отвернуться, чтобы только не видеть. И бегом из зала. Дверь в туалет с треском захлопывается за мной, заставив зеркала жалобно звякнуть. Я впиваюсь пальцами в холодный фаянс раковины и резко выкручиваю кран. Несколько раз водой в лицо. Меня трясёт так, что стойка, на которой закреплена раковина, дрожит вместе со мной. Я пытаюсь просто наладить дыхание. Так, спокойно. Вдоооох. Застыть. Выыыдох. Ещё раз. Тише, Кас. Поднимаю голову, смотря на себя в зеркало. Тёмные волосы, как всегда, торчат в разные стороны, щёки горят так, будто я только что вышел из сауны, губы дрожат, а глаза… Я сам шарахаюсь от себя, потому что непроглядная, тёмная мгла встречает меня в отражении. Ну а чего я ждал? Я, как и полагается проклятому, отравленному вожделением существу, в Аду. В логове порока. В кромешной тьме. И никогда в жизни меня ещё настолько не убивало желание, как сейчас. Я схожу с ума. Планомерно и беспощадно. Уже месяц. Но всему есть предел. Я не могу больше. Так желать на самом деле нельзя. Это ненормально. Чёрт, это клиника! Но как объяснить это собственному телу, которое горит так, будто я на костре. А мозг, пьяный и полностью деморализованный, даже не пытается сопротивляться. Ну хоть чуть-чуть. Ещё сильнее сжимаю раковину, впиваясь пахом в стойку. Боже, нет. Остановиться. Не здесь. Не сейчас. Пожалуйста. Мне просто нужно немного равновесия. Тело дрожит, дыхание тоже. Пламенем застилая зеркало, заволакивая его в туман. Я прогоняю из головы картинки. Ещё воды в лицо. Ледяной, чтобы только успокоиться. В мозг прилетает спасительная мысль. Контраст. Хвастаюсь за неё, как утопающий за соломинку. Закрываю холодную, чтобы со всего маху врубить кипяток и, сморщившись, запускаю руки под невыносимо горячую струю. Блять! Отдёргиваю, потому что, сука, больно! Кожа пылает, но это приводит в чувство. Поднимаю руки, оглядывая алую кожу совершенно диким взглядом. И вновь под холодную, болезненно выдохнув в зеркало, пряча свои шальные глаза от себя самого. Да просто потому, что посмотреть сейчас в них я не могу. Потому что я знаю, что там увижу. Тёмная вязкая смола с языками пламени, что полыхают внутри. Глаза демона. И это страшно. Ещё раз. Горячая и холодная. Чередуя, разбивая ощущения в теле болью, сосредоточенной сейчас на кончиках пальцев. Чёрт, что за мазохизм? Немного прихожу в себя, выравнивая дыхание и пульс. Рука выуживает из кармана пачку сигарет. Пальцы, дрожа, вытаскивают одну. Зажигалка. Она где-то была. Пламя вспыхивает не сразу. Судорожно втягиваю в себя дым и, закрыв глаза, выпускаю в потолок. Да, я в курсе, что тут курить нельзя. И сейчас точно явятся служащие, заставив меня прекратить. Чёрт, да плевать! Оплачу штраф, если потребуется. Но мне сейчас нужно хоть что-то, что поможет держаться в реальности, не давая уйти за ним в его огненную феерию. В кармане яростно вибрирует мобильник. Мэг. — Чёрт, Мэгги! Не сейчас, прошу, — рявкаю в трубку. Да, я понимаю, что это вызовет у жены кучу вопросов, и после мне придётся извиняться, откупаться и вообще ходить на цыпочках, чтобы заслужить её прощение. Но сейчас я просто не могу с ней разговаривать. Мне так плохо, что кажется, сердце сейчас не выдержит. Просто рванёт, как бомба от такого бешеного темпа. Мобильник снова пищит. Ещё несколько раз, но я не отвечаю, смотря на него, как на врага. Кажется, мне надо бежать отсюда, пока я и правда не свалился тут с инфарктом. Это перебор. Всё это. Затушив сигарету, снова окидываю себя взглядом. Так, глаза просветлели. Уже лучше. Ещё немного выпить и может быть… Отдышавшись, выхожу в зал. Упав за столик, хватаю виски, что снова странным образом плещется в бокале, хотя я его уже выпил. На сцене уже пусто, как и возле неё. Лишь несколько человек из числа самых стойких лениво и пьяно танцуют под медленный джаз. Все остальные практически полумёртвыми размазались по своим столикам, подкрепляя утраченные силы алкоголем. Я выпиваю глоток, позволяя напитку плавно растечься по пищеводу, согревая и успокаивая. Как? Скажите мне кто-нибудь, как это возможно? Я же не параноик? Но я схожу с ума. А вместе со мной так же и половина зала. Как он это делает? Я не маленький мальчик и видел достаточно откровенных сцен. Стриптиз, порно, даже в ранней молодости мы с однокашниками устраивали весёлые вечеринки. Без ограничений. Но никто и никогда не доводил меня до такого состояния. И я не понимаю, почему? Да, он божественно красив. Просто ходячий тестостерон. Огонь, влекущее на погибель пламя. Но, как минимум, он мужчина. Что для меня никогда не являлось предметом желания. Сейчас же… Мысли текут по закольцованному кругу. Я не понимаю себя, не понимаю реакций организма. Но больше не противлюсь им, потому что это невозможно. Как невозможно остановить смертельную болезнь, если она уже в терминальной стадии. Как невозможно остановить ток крови, в котором уже курсирует смертельный яд. А я болен. Болен им. Отравлен. И только он, мое чудесное зеленоглазое противоядие, способен сейчас вернуть меня к жизни, воскресив своим поцелуем. — Сэр? — мягкий голос Джимми возвращает к реальности. Я осматриваю его совершенно убитым взглядом. — С вами всё в порядке? — Джимми, ещё виски, — я кручу пустой бокал, а взгляд жадно осматривает сцену. Там, всё ещё сверкая чёрными боками, стоит мотоцикл. — Чёртова бестия. — Что, простите? — Джимми явно услышал мою последнюю фразу, сказанную сквозь стиснутые зубы. — Всё нормально. Просто налей мне ещё выпить, — выдыхаю, оставляя бокал. Он исчезает, чтобы через минуту вернуться и вновь наполнить мой бокал янтарным напитком. — Сэр, простите, — он неловко мнётся рядом. — Так что мне передать? Вы согласны? Вот он, момент выбора. Чаша весов. Одна — правильная, на которой лежат мои отношения с женой без измен ей, исключительно привычный и приемлемый для меня секс и покой. На другой… Я зажмуриваюсь. Красивые бёдра, обтянутые мягкой кожей, прижимаются ко мне. Крепкие руки обнимают шею. Губы прикасаются к моим. — Ну что? Решишься? — Я… Я не могу, не знаю, — я пытаюсь вырваться из плена зелёных глаз, но проигрываю с каждым поцелуем. Его губы ласкают мой рот. Нежно, умело. Так, что дыхание перехватывает. — Только тебе решать. Но запомни. Это единственный шанс. Сможешь ли ты потом, отказавшись, забыть? Ты же хочешь меня, правда? — пальцы гладят щёку и обрисовывают контур моих губ, проникая кончиками в рот. — Хочешь, чтобы я двигался на тебе. Как в твоём сне. Как сегодня на мотоцикле. — Боже, остановись, — губы жадно втягивают его палец. Я снова тону в зелени глаз, что затягивает подобно болоту. — Молю тебя, детка. Остановись. Не губи. — Ты хочешь быть со мной? — пальцы оставляют рот, и их сменяют губы. Вздох прямо в мой рот. — Хочешь трахнуть меня? И я больше не выдержу этого. — Да, блять, чёрт тебя дери, Dirty Diana! — сдаюсь, прижав к себе, чтобы захватить его губы и не отпускать. — Хочу тебя! Дин, что ты со мной сделал? Я же с ума сойду от желания. — Тогда не сопротивляйся. Иди сюда. Я жду тебя, — пальцы гладят мою щёку. Он изгибается в моих объятиях, вжимаясь сильнее. — Иди ко мне. Сделай это. Я встряхиваюсь. Дожил, теперь у меня глюки наяву. Я смотрю на ожидающего ответа Джимми. Да, я всё понимаю. Последствия, измена, возможно, крах. Всего того, что так привычно. Но я не могу больше. Крах будет и так, потому что, если я откажусь сейчас, нормальной жизни для меня больше не будет. И однажды я просто свихнусь, сжимая и целуя подушку и называя её его именем. — Пошли! — я поднимаюсь, поправляя пиджак. Выбор сделан, Рубикон перейдён. И как бы пошло это ни звучало, но меня сломила непомерная жажда плоти. Осуждаете? Ну и чёрт с вами! Значит вы просто никогда не знали, как можно реально сходить с ума от желания. Я тоже не знал. Даже не представлял, что такое возможно. Когда сила желания такова, что ты готов поставить на кон всё, что привычно. Что имеешь. Запоздалая, будто раскалённый прут, мысль влетает в истерзанный мозг. А может, это чувства? Может, именно так выглядит любовь? Но ведь я люблю свою жену. Во всяком случае, я всегда был в этом уверен. Сейчас же я уже не знаю. Что есть любовь? Что есть страсть? Знаю только, что сейчас я готов на всё, лишь бы обнять его. Да, завтра, возможно, придёт жёсткое раскаянье, как похмелье. Тяжёлое, невыносимое. С мыслями о том, что это было ошибкой. Что всё неправильно. Но не сегодня. Не сейчас. Сейчас я, решительно поправив пиджак, следовал за Джимми, огибая танцующих. Тёмный коридор струился змеёй. Тусклый свет красных ламп по полу возле плинтусов вёл меня дорогой греха. Туда, к нему. В его сладкие объятия, в плен его невозможных губ и голоса, что снова будет управлять мной. Но это именно то, что мне сейчас нужно, чтобы просто выжить. Я иду к нему… Туда, где во мраке комнаты больше не будет ничего, кроме его горячего тела. Туда, где, лишившись себя, я — обычно сильный и уверенный лидер — позволю ему приказывать мне. Потому что нет для меня ничего слаще, чем брать его, слушая, как он велит мне это делать. Как он будет управлять моими движениями в нём. Как только он решит, когда дать мне свободу. Я хочу его… Большая чёрная дверь гримёрки встречает непреодолимой стеной. Но Джимми, стукнув три раза, открывает её для меня. Вхожу, оглядываясь по сторонам. Тишина и полумрак. На стенах плакаты с его изображениями. Маска со стразами валяется на большом диване. Рядом — низкий столик с двумя бокалами, в которых сверкает янтарными переливами виски. Большое зеркало, у которого разместились батареи косметики и грима. — Дин? — замираю на пороге, закрыв дверь. Где же он? — Ты пришёл, — голос доносится со стороны, будто из-за закрытой двери. И я узнаю его. Да, это он. Тот самый, что сводит меня с ума во снах и наяву. И он появляется на пороге ванной, что прячется за большим шкафом с реквизитом. — Ты всё-таки пришёл… — Иди ко мне, — выдыхаю я… — Детка, боже, как я тебя хочу…