Мечты на даче

Будильник зазвонил в пять сорок пять. На самом деле будильников было два. Первый был на телефоне, который Юнги предусмотрительно поставил на зарядку у изголовья и выбрал самую противную, визгливую мелодию из стандартного набора, потому что боялся проспать. Второй — петух. Настоящий, рыжий, с наглыми глазами, который, как выяснилось этим же утром, обитал где-то на задворках соседского участка и начинал свою утреннюю вахту ровно в пять тридцать. К тому моменту, когда телефон наконец завибрировал на тумбочке, Юнги уже лежал с открытыми глазами и тихо, проникновенно ненавидел всё живое: петуха, деревню, деда, утреннее солнце и особенно человека по имени Чон Чонгук. Он лежал, глядя в белый дощатый потолок, по которому солнечные лучи уже разливались жидким золотом. Комната, доставшаяся ему от бабушки, была всё той же, что и в детстве: маленькая, с узкой кроватью, старым комодом и окном, выходящим прямо на соседский участок. За тюлевой занавеской колыхались заросли малины, и в этом колыхании чудилось что-то зловещее, словно сама природа сговорилась с Чонгуком и теперь подглядывала за Юнги. Сон был глубоким, почти обморочным, на это все сказалась дорога, нервотрёпка вчерашнего дня и этот проклятый свежий воздух, от которого с непривычки кружилась голова и клонило в сон, как от снотворного. Запах старого дерева, сушёных трав, лаванды от постельного белья и теплой любви бабушки. Но с самого пробуждения, он думал только об одном человеке. При мысли о соседе Юнги поморщился и натянул одеяло до подбородка, словно оно могло защитить его от реальности. Вчерашняя сцена у забора всё ещё стояла перед глазами. Наглая ухмылка, оценивающий взгляд, рукопожатие, затянувшееся на секунду дольше приличий, и брошенное в спину обещание «научить». И фраза про «принцессу», от которой у Юнги до сих пор сводило скулы. За окном заливался соловей или кто там у них поёт на рассвете, Юнги не разбирался, — и звук этот был до того чистым и громким, что перекрывал даже назойливый стрекот кузнечиков. Где-то вдалеке, на соседнем участке, уже раздавались звуки, от которых у Юнги сводило челюсть, мерный, тяжёлый стук топора, вонзающегося в сухую древесину, скрип колодезной цепи, звон пустого ведра. Чонгук явно уже проснулся и, судя по всему, успел переделать половину деревенских дел до того, как Юнги вообще вспомнил, как его зовут. — Юнги! — голос бабушки из-за двери прозвучал мягко, но с той особенной, непреклонной настойчивостью, от которой невозможно было отмахнуться. — Внучек, просыпайся! Чонгук уже ждёт у калитки. Я ему сказала, чтобы не спешил, но ты же знаешь, он у нас ранняя пташка. Говорит, в такую рань самая работа спорится. И просил передать, чтобы ты не опаздывал. Он, мол, ждать не привык и не любит. Юнги застонал в подушку — низко и глухо, как раненый зверь, загнанный в угол. Чонгук ждёт. Конечно, он ждёт. Наверняка стоит там, у калитки, прислонившись широким плечом к покосившемуся столбу, скрестив свои накачанные руки на груди, и ухмыляется. Ждёт, когда городская принцесса соизволит выползти из постели. — Иду, — выдавил он, садясь на кровати и свешивая босые ноги на тёплый деревянный пол. Доски были старыми, гладко отшлифованными временем и босыми пятками нескольких поколений Минов. Юнги потянулся, чувствуя, как хрустят суставы и ноет поясница. В зеркале старого комода мелькнуло его отражение. Бледное, помятое, с тёмными кругами под глазами и волосами, торчащими в разные стороны, как воронье гнездо. На подоконнике стоял букетик полевых ромашек в стеклянной банке — бабушка вчера постаралась, украсила комнату к его приезду. От этого жеста веяло такой искренней, безусловной любовью, что у Юнги на секунду защипало в глазах. Он подошёл к чемодану, всё ещё неразобранному, и задумался. Что носят на огород? Что вообще носят люди, которых заставляют работать в шесть утра? Он порылся в вещах, отодвигая в сторону аккуратно сложенные рубашки, джинсы и свитера, и извлёк старые спортивные штаны и простую серую футболку, единственное, что хотя бы отдалённо напоминало «одёжку попроще». Кроссовки он решил оставить, свои любимые, белые, не идти же босиком. Умывание ледяной водой из старого рукомойника на веранде было сравнимо с шоковой терапией. Вода обожгла лицо, смыла остатки сна и вернула способность мыслить связно. Юнги растёр лицо ладонями, глубоко вдохнул утренний воздух, прохладный, пахнущий хвоей и мокрой травой, и почувствовал себя человеком. Почти готовым к тому, что ждало за калиткой. Он ошибся. Чонгук действительно ждал. Но не так, как вчера. Вчера он стоял, лениво облокотившись на столб, и смотрел на Юнги с насмешливым, почти дружелюбным любопытством, как на забавного городского зверька, случайно забредшего в его владения. Он ухмылялся и шутил, и в его глазах плясали искорки. Сегодня никакой лени и никаких искорок не было и в помине. Чонгук стоял прямо, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и смотрел на калитку с выражением лица, которое Юнги про себя окрестил «генеральским». Он был похож на командующего, который сейчас будет проводить смотр войск и уже заранее недоволен тем, что видит. На плече, как церемониальное оружие, покоилась длинная деревянная тяпка с отполированным до блеска черенком. У ног стояло два пустых ведра. — Шесть минут, — произнёс Чонгук ледяным тоном вместо приветствия, демонстративно глядя на свои наручные часы. Часы были большими, противоударными, с поцарапанным стеклом и ремешком из грубой коричневой кожи. — Явно купленные не для красоты, а для дела. — Я сказал — в шесть. Не в пять минут седьмого, не в шесть ноль одну. В шесть ровно. Ты что, часов не знаешь, юрист? Или в вашем университете время не учат? Юнги открыл рот, чтобы возразить — вообще-то будильник зазвонил вовремя, и он не виноват, что этот деревенский цербер приходит и стоит тут, считая секунды, — но Чонгук не дал ему произнести ни звука. Он шагнул вперёд, одним движением сократив расстояние между ними до полуметра, и навис над Юнги, пользуясь своим преимуществом в росте самым бессовестным образом. — Завтра, — сказал он тихо, почти ласково, но от этой показной ласковости у Юнги мурашки побежали по спине, — ты будешь стоять здесь без двух минут шесть. Не внутри калитки. Не на крыльце, здесь у столба. Понял? Если я приду, а тебя нет — я зайду в дом. Я поднимусь в твою комнату и вытащу тебя из постели сам. Своими руками. И мне будет глубоко плевать, в пижаме ты или вообще без. Усвоил? Юнги сглотнул. В горле внезапно пересохло. Вчерашний Чонгук — насмешливый, развалившийся на заборе, с ленивой ухмылкой и шуточками про принцессу — показался ему безопасным по сравнению с этим. Этот новый Чонгук был другим, холодным, властным, не терпящим ни малейших возражений. И этот новый Чонгук вызывал у него странную, совершенно неожиданную и крайне неудобную реакцию — смесь острого раздражения, злости и чего-то ещё, чему Юнги отказывался давать название. — Усвоил, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось не очень. Чонгук смотрел на него ещё пару секунд, словно проверяя серьёзность его намерений, потом отступил на шаг, и на его лице снова появилась та самая ухмылка — наглая, самоуверенная, от которой у Юнги моментально зачесались кулаки. — Вот и славно, — сказал он. — Тогда пошли, городской. У нас много дел, а ты и так украл у меня шесть минут. Он развернулся и зашагал в сторону огорода, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли Юнги следом. И Юнги пошёл, потому что оставаться на месте было бы ещё унизительнее. Он поплёлся за широкой спиной, обтянутой белой майкой, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость, и проклиная тот день, когда согласился на эту поездку. Огород встретил их пряным запахом влажной после ночной росы земли и густой, сочной зелени. Грядки тянулись ровными, аккуратными рядами, словно вычерченные по линейке, гордость деда, его личное королевство, в которое он вкладывал всю свою стариковскую энергию. Где-то в глубине участка, у парников, уже суетился сам дед Тэен, делая вид, что занят подвязкой помидоров. Но Юнги заметил — как дед бросил быстрый, цепкий взгляд в их сторону, проверяя, не сбежал ли внук. Чонгук схватил Юнги за плечо резко, без церемоний, железной хваткой и развернул лицом к грядкам. — Значит так, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Слушай и запоминай, потому что дважды я не повторяю. У меня нет времени на твоё образование. Вот это, — он ткнул пальцем в зелёные перистые стебли, растущие ровными рядами, — морковь. А вот это, — палец переместился на пушистые, наглые, разлапистые сорняки, — то, что нам не нужно. Твоя задача проста до идиотизма: выдрать всё, что не является морковью. Если выдернешь хоть одну морковину — будешь пересаживать её обратно, и не дай бог она завянет. Если пропустишь сорняк — пойдёшь за водой к дальнему колодцу. Вопросы есть? Юнги помотал головой. Вопросов не было. Было только желание ударить этого человека тяпкой. — Отлично. — Чонгук сунул ему в руки инструмент. — Приступай, время пошло. Юнги опустился на корточки и начал дёргать зелень, надеясь, что хотя бы интуитивно отличит одно от другого. Морковь, сорняки в утреннем свете, падающем косыми лучами из-за яблонь, всё выглядело предательски одинаково зелёное, пушистое, жизнерадостное. Чонгук не сел рядом, как это сделал бы нормальный наставник. Он остался стоять, возвышаясь над согнувшимся Юнги, и от этого Юнги чувствовал себя маленьким и беспомощным. Солнце припекало, комары с радостным писком атаковали его открытые руки и шею, а Чонгук стоял и смотрел, молча сверху вниз. — Это морковь, идиот, — раздался холодный голос над ухом спустя пару минут. Чонгук наклонился, выхватил у Юнги из рук пучок зелени и отшвырнул его в сторону, как бракованную деталь. — Ты что, овощей никогда не видел? Они разные. Вот у этого листья широкие, а у моркови — перистые. Перистые — значит, как перья. Понял? Смотри глазами, а не пальцами. Юнги стиснул зубы так, что они скрипнули. — Я стараюсь, — процедил он, не поднимая глаз. — Стараешься? — Чонгук присел рядом с ним на корточки, и теперь его лицо оказалось вровень с лицом Юнги. В карих глазах не было ни капли вчерашнего тепла — только холодная, оценивающая насмешка. — Стараться — это когда уже что-то получается. А у тебя пока что бардак. Ладно, давай покажу. Он взял Юнги за запястье — на этот раз не аккуратно, как вчера у забора, а властно, жёстко, сжав так, что побелели костяшки его собственных пальцев, — и с силой приложил ладонь Юнги к черенку тяпки. — Вот так. Пальцы — сюда. Крепче держи. Ты мужчина или кто? Почему у тебя хватка, как у младенца? Если не можешь держать инструмент, едь обратно в свой Сеул, там бумажки перекладывать много ума не надо. Юнги молча переложил пальцы, чувствуя, как горит и пульсирует кожа в том месте, где её сжимали чужие, грубые, мозолистые пальцы. Чонгук, казалось, нарочно вторгался в его личное пространство, наклонялся слишком близко, дышал в ухо, нависал плечом, и от этой близости, от этого запаха разгорячённого тела у Юнги предательски кружилась голова и сбивалось дыхание. — Теперь смотри, — сказал Чонгук низким голосом и, не выпуская его руки из своей, повёл тяпкой по земле. — Видишь? Сорняк подсекаешь под корень. Не дёргаешь, как курицу за хвост, а подсекаешь — резко, точно, одним движением. Как в суде, юрист. У вас там тоже, наверное, нужно бить в цель, а не размазывать. Он отпустил его руку и снова выпрямился, сложив руки на груди и глядя на Юнги сверху вниз, как экзаменатор на двоечника. — Давай. Покажи, чему научился. Юнги повторил движение, стараясь вложить в него всё своё раздражение. На этот раз получилось лучше — сорняк вышел с корнем, а морковь осталась на месте. — Сойдёт, — бросил Чонгук без тени одобрения. — Для первого раза. Продолжай, у тебя ещё две грядки. Прошло полчаса, показавшиеся Юнги вечностью. Каждая мышца ныла, ладони горели, пот заливал глаза и стекал по вискам, а Чонгук не давал ни секунды передышки. Он ходил вдоль грядки, заложив руки за спину, как тюремный надзиратель, и комментировал каждое движение Юнги — громко, не стесняясь в выражениях. — Криво. Косо. Это снова сорняк пропустил. Ты слепой? Вот здесь, слева, прямо у тебя под носом. Ты вообще на грядку смотришь или в своих сеульских облаках витаешь? Шевелись, юрист, солнце уже высоко. Юнги молча терпел. С каждым замечанием внутри закипала злость — но странная, какая-то горючая, смешанная с отчаянным желанием доказать, что он не белоручка, не слабак, не «принцесса». Что он справится. — Всё, хватит, — скомандовал Чонгук, когда Юнги закончил последний ряд. — Теперь вёдра, пошли к колодцу. Юнги поднял голову, чувствуя, как невыносимо ноет спина. — К колодцу? — переспросил он. — Но ты же говорил, — колодец только если я опоздаю или пропущу сорняк. Я же... вроде справился. — Ты пропустил, — отрезал Чонгук безапелляционно. — Три штуки, пошли. Он снова зашагал первым, не оборачиваясь, и Юнги поплёлся следом, проклиная всё на свете. Колодец и правда оказался далеко, аж на краю поля, у старой, покосившейся изгороди из дикого камня, за которой начинался сосновый лес. Чонгук остановился, скрестил руки на груди и кивнул на вёдра. — Полные, донесёшь до огорода. Если хоть каплю расплескаешь — начнёшь заново. Я не шучу. Юнги взялся за ручку колодезного ворота. Дерево было грубым, тяжёлым, и крутить его оказалось непривычно трудно. Цепь заскрипела, ведро ухнуло вниз, послышался далёкий всплеск. Юнги налёг на ворот всем телом, чувствуя, как напрягаются мышцы, как горят ладони, как дрожат руки от непосильного усилия. Ведро медленно, дюйм за дюймом, поползло вверх, расплёскивая ледяную воду. Чонгук стоял в двух шагах и смотрел. Ни слова поддержки. Ни предложения помочь. Только тяжёлый, изучающий взгляд, от которого у Юнги горела кожа. — Медленно, — прокомментировал он, когда Юнги наконец поставил полное ведро на край колодца. Руки у Юнги дрожали. — Второе давай. Не задерживай. На втором ведре у Юнги уже откровенно тряслись руки, и Чонгук это заметил. Он шагнул вперёд, и Юнги инстинктивно напрягся. — Стой, — сказал Чонгук, и его голос вдруг изменился — стал ниже, глубже, без обычной насмешки. Он взял Юнги за подбородок двумя пальцами — грубовато, но не больно, — и заставил поднять голову. Юнги замер, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп. Лицо Чонгука было совсем близко, его горячее дыхание касалось кожи, а карие глаза смотрели прямо в душу. — Ты злишься, — произнёс Чонгук низким, грудным голосом. — Я вижу, злишься, что я тобой командую. Что обращаюсь с тобой как с беспомощным ребёнком. Но знаешь что, юрист? — он чуть сжал пальцы, и Юнги почувствовал, как по позвоночнику пробежала предательская дрожь. — Мне плевать. Твой дед попросил меня сделать из тебя мужчину — и я сделаю, даже если тебе это не нравится. Ты будешь меня слушаться. Не потому что я злой, а потому что я прав. А теперь взял вёдра и понёс. Он отпустил его и отступил. Юнги глубоко, судорожно вдохнул — только сейчас осознал, что почти не дышал всё это время, — и взялся за вёдра. Руки дрожали, вода плескалась через край, ноги подкашивались, но он понёс. Медленно, шаг за шагом, сцепив зубы до боли и чувствуя, как от напряжения дрожит каждая жила. Чонгук шёл сзади, не помогая, не поддерживая, но его молчаливое присутствие странным образом придавало сил. Юнги не мог объяснить почему, но отступать перед ним было немыслимо. Когда он, мокрый от пота и колодезной воды, поставил вёдра у грядок, Чонгук подошёл к нему и посмотрел долгим, оценивающим взглядом. На дрожащие от усталости руки, на мокрую футболку, прилипшую к телу, на упрямо сжатые челюсти. — Молодец, — сказал он коротко. Слово прозвучало сухо, почти без эмоций, но для Юнги оно почему-то прогремело громче любых аплодисментов. Чонгук развернулся и зашагал прочь, бросив через плечо: — Завтра в то же время. Без опозданий. И надень что-нибудь попроще, а то твои кеды долго не протянут. — Это кроссовки, — машинально поправил Юнги. — Тем более.

***

За завтраком бабушка суетилась вокруг Юнги, как наседка вокруг единственного, долгожданного цыплёнка. Она подкладывала ему то румяных, пышных блинов, то густого клубничного варенья, то холодной сметаны, и без умолку расспрашивала про учёбу, про городских друзей, про родителей, про то, не болеет ли мама и не перерабатывает ли папа. Юнги отвечал односложно, ковырял вилкой блин и чувствовал, как каждая мышца в теле ноет, словно его пропустили через мясорубку. Дед сидел на другом конце стола и молча, шумно прихлёбывал чай из большой керамической кружки, изредка бросая на внука оценивающие взгляды. Наконец он поставил кружку на стол и хмыкнул: — Руки-то покажи, городской работник. Юнги нехотя, с видом оскорблённого аристократа, вытянул руки вперёд. Ладони были красные, с натёртыми, уже начавшими пузыриться мозолями. Дед внимательно осмотрел их, хмыкнул снова, на этот раз с оттенком одобрения — и вернулся к чаю. — Заживёт, — сказал он. — До свадьбы заживёт. Юнги ничего не ответил. Он думал о том, как Чонгук взял его за подбородок и заставил смотреть себе в глаза. О том, каким низким и властным был его голос. И о том, что завтра снова шесть утра, и снова прополка, и снова этот наглый, невыносимый человек будет стоять над душой и командовать. И почему-то эта мысль уже не казалась такой ужасной. — Ты какой-то странный сегодня, — заметила бабушка, пододвигая к нему кружку с жасминовым чаем. — Уж не заболел ли? Может, баньку сегодня? Попаришься, все хвори как рукой снимет. — Нет, бабуль, — Юнги слабо улыбнулся. — Просто устал, с дороги. Бабушка покачала головой, но ничего не сказала. Только переглянулась с дедом быстро, едва заметно, и в этом взгляде Юнги почудилось что-то похожее на понимание.

***

После обеда, когда солнце перевалило за полдень и жара стала невыносимой, Юнги вышел прогуляться. Тело всё ещё ныло после утренней каторги, но сидеть в четырёх стенах было невозможно. Ноги сами принесли его к реке Сорэ — неширокой, прозрачной, с песчаным дном и пологими берегами, поросшими ивой. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая воду в розовато-золотые тона. Стрекозы сновали над рекой, в камышах квакали лягушки, и воздух был напоён запахом дикой мяты и водяных лилий. Юнги сел на край старого деревянного мостика, свесил ноги, не касаясь воды, и впервые за день позволил себе расслабиться. Плечи опустились, челюсть разжалась. Он закрыл глаза и подставил лицо заходящему солнцу. — Сбежал? Голос раздался за спиной — низкий, с лёгкой хрипотцой, — и Юнги вздрогнул. Чонгук стоял в нескольких шагах позади, держа в одной руке удочку, а в другой — небольшое ведёрко, в котором плескалась рыба. — Не сбежал, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Гуляю. У вас тут красиво. Чонгук хмыкнул и без приглашения сел рядом, заняв собой половину мостика. — Красиво, — согласился он, закидывая удочку. — Только ты сюда не за красотой пришёл. Ты от меня сбежал. Думаешь, я не заметил? Юнги промолчал. — Ладно, — Чонгук пожал плечами. — Молчи, если хочешь. Я и так всё знаю. — Что именно? — не выдержал Юнги. — Что я тебя бешу. — Чонгук повернул голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Потому что ты привык быть самым умным, самым красивым, самым лучшим в своей аудитории. А тут прихожу я и показываю, что ты ничего не умеешь. И это тебя бесит. Юнги открыл рот, чтобы возразить — всё было не так, вернее, так, но не совсем, — однако Чонгук снова не дал ему сказать. Он подался вперёд и опять, уже в который раз за день, сократил расстояние до опасного минимума. — Но знаешь что, Мин Юнги? — произнёс он низким, грудным шёпотом, от которого у Юнги перехватило дыхание. — Ты мне нравишься. Ты не сдаёшься, даже когда я тебя ломаю. И это... — он замолчал, подбирая слово, и его губы медленно растянулись в хищной, наглой ухмылке, — ...заводит. Юнги замер. Сердце колотилось где-то в горле. Чонгук был слишком близко, его дыхание обжигало кожу, его глаза — карие, с янтарным отливом — смотрели в самую душу, и Юнги не мог, не хотел отвести взгляд. — Завтра в шесть, — сказал Чонгук, отстраняясь так же резко, как приблизился. — Без опозданий. И если ты думаешь, что я стану с тобой мягче... — он вдруг подмигнул, нагло и откровенно, — ты глубоко ошибаешься. Я буду гонять тебя до седьмого пота, пока ты не научишься держать тяпку как мужчина. А потом, может быть, я покажу тебе кое-что ещё, чему тебя не учили в твоём элитном университете. Он подхватил ведёрко с рыбой и, насвистывая что-то себе под нос, зашагал по тропинке прочь, даже не обернувшись. Юнги остался сидеть на мостике, глядя ему вслед и чувствуя, как горят щёки, а сердце колотится в груди быстрее, чем после таскания вёдер. Он ненавидел этого человека. До скрежета зубов, до дрожи в пальцах. И в то же время, с ужасом и стыдом признался себе, он не мог дождаться завтрашнего утра. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то в деревне залаяла собака. С реки тянуло вечерней прохладой и запахом мяты. Лето продолжалось. И оно обещало быть куда более жарким, чем Юнги предполагал.