You are mine

Двигатель фургона взревел в последний раз и заглох, оставив после себя звенящую тишину. Лес вокруг поляны, где остались люди, замер — даже птицы, казалось, притихли, почуяв возвращение хозяина. Утренний свет пробивался сквозь кроны деревьев косыми столбами, подсвечивая пыль в воздухе и оседая на лицах стоящих на коленях. Саймон, сжимавший автомат, обернулся на звук мотора первым и расплылся в улыбке. — О, босс вернулся, — бросил он своим и лениво повёл стволом в сторону фургона. Люди Рика не пошевелились. Они так и стояли на коленях — кто в луже подсыхающей крови Абрахама, кто в грязи, перемешанной с осколками костей. Розита смотрела в одну точку перед собой, не моргая. Её губы посерели и потрескались. Юджин перестал раскачиваться, но всё ещё сидел с закрытыми глазами, губы беззвучно шевелились. Мэгги держалась за живот обеими руками, бледная как полотно. Гленн стоял на коленях рядом с ней, но всем телом подался вперёд, глядя на фургон. Карл — глаза красные, опухшие, но сухие — смотрел туда же. Фургон стоял неподвижно несколько секунд. Внутри было темно и душно. Рик сидел на полу, привалившись спиной к железной стене. Голова упала на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Он слышал, как стих двигатель, как звякнули ключи в замке зажигания — но звуки долетали до него будто сквозь толщу воды. Он был где-то не здесь. Где-то глубоко внутри себя, куда утянуло его сознание, спасаясь от того, что произошло за последние часы. Там, в этом внутреннем подвале, было тихо и темно, и боль ощущалась не такой острой. Ниган вытащил ключ из замка зажигания, небрежно бросил его на приборную панель и потянулся в кресле — неторопливо, с удовольствием разминая затёкшую спину. Хрустнул шеей, покрутил головой. Затем поднялся — высокий, тяжёлый, заполняющий собой всё пространство тесной кабины — и, пригнувшись под низким потолком, шагнул в кузов. Пол скрипнул под его ботинками. Он не торопился. Подошёл к Рику, постоял над ним секунду, разглядывая сверху вниз — сломленного, грязного, не подающего признаков жизни, кроме редкого, поверхностного дыхания. Затем опустился на корточки. Уперся локтями в колени и несколько секунд просто смотрел на человека перед собой. Рик не реагировал — ни движения, ни взгляда, ни даже дрожи. Его тело было здесь, но сам он отсутствовал. Ниган наклонил голову набок, изучая эту картину, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство учёного, наблюдающего за подопытным. — Рик, — позвал он негромко. Никакой реакции. Только размеренное дыхание, едва заметно приподнимающее грудь. — Рикки, — повторил Ниган чуть громче, но тот оставался неподвижен. Его лицо было опущено, и Нигану было не видно его глаз. Тогда он протянул руку — медленно, без резких движений — и взял Рика за подбородок. Пальцы сомкнулись на челюсти, ощущая жёсткую щетину и липкую влагу то ли слюны, то ли крови. Ниган приподнял его голову, заставляя смотреть на себя. Глаза Рика открылись. Но это был не тот взгляд, который Ниган видел несколько часов назад — тяжёлый, полный ярости и холодного обещания. Сейчас в этих глазах не было ничего. Только пустота, усталость и что-то ещё — что-то очень похожее на грусть. Потерянность. Как у человека, который долго шёл через пустыню и наконец понял, что заблудился окончательно. — Вот ты где, — произнёс Ниган тихо, почти интимно, всё ещё удерживая его подбородок. — А я уж думал, ты там себе место получше нашёл и возвращаться не планируешь. Рик моргнул. Медленно, тяжело. Его взгляд сфокусировался на лице Нигана, но в нём не было ни ненависти, ни страха — только тусклое, заторможенное узнавание. Как будто он только сейчас вспомнил, кто перед ним и почему он здесь. — Выглядишь паршиво, — продолжил Ниган, разглядывая его лицо с каким-то странным, почти хозяйским вниманием. — Прямо скажем, дерьмово выглядишь, Рик. Грязный, кровища везде... Он отпустил подбородок и взял Рика за щёку, поворачивая его лицо то влево, то вправо, осматривая. На скуле расплывался синяк, губа разбита, под носом запёкшаяся кровь. На щеке, у самого уголка рта, белело полузасохшее пятно — Ниган заметил его и хмыкнул. — Да, надо бы тебя привести в порядок, — сказал он и потянулся к поясу. Рик не двинулся, пока Ниган шарил рукой где-то сзади, за спиной. Через секунду тот выудил небольшую тряпку — старую, выцветшую бандану, которую обычно носят байкеры. Встряхнул её, расправляя, и снова приблизился к Рику. — Сиди смирно, — сказал он без угрозы, почти буднично. И начал вытирать ему лицо. Движения были медленными, даже аккуратными. Ниган провёл тканью по лбу Рика, стирая грязь и засохший пот. Спустился ниже — на переносицу, на щёки. Задержался на разбитой губе, касаясь почти невесомо, чтобы не разбередить рану. Рик не дёргался и не отстранялся — он просто сидел, позволяя этим рукам делать своё дело, и смотрел куда-то сквозь Нигана. Взгляд оставался отсутствующим, но в нём постепенно проступало что-то новое — не страх, нет, скорее усталое смирение, смешанное с унижением. Он чувствовал, как тряпка скользит по коже, стирая следы того, что с ним сделали — или пытаясь стереть. Ниган провёл тканью по подбородку, захватывая капли запёкшейся крови и слюны. Потом — по щеке, где было то самое пятно. Тёр осторожно, почти нежно, и в этом было что-то более жуткое, чем любой удар. Рик моргнул, и его взгляд на долю секунды сфокусировался на лице Нигана — прямо на его глазах, спокойных и сосредоточенных. Между бровями Рика пролегла едва заметная складка — то ли недоумение, то ли отвращение, то ли и то и другое сразу. — Ну вот, — Ниган убрал тряпку и критически осмотрел результат своих трудов. — Теперь хотя бы на человека похож. Он скомкал бандану в кулаке и сунул обратно за пояс. Затем поднялся на ноги — легко, пружинисто и протянул Рику раскрытую ладонь. — Давай, поднимайся. Пора показаться на люди. Рик перевёл взгляд на протянутую руку. Смотрел на неё несколько секунд, будто пытаясь понять, зачем она здесь и что от него требуется. Затем, медленно, с видимым усилием, поднял свою — тяжёлую, непослушную и вложил в ладонь Нигана. Тот сжал его пальцы крепко, рванул на себя, помогая встать. Рик пошатнулся, но удержался на ногах — ноги дрожали, спина болела, но он стоял. Ниган хлопнул его по плечу, развернулся и первым шагнул к двери фургона. Распахнул ее одним движением, впуская поток холодного утреннего воздуха и света, и легко спрыгнул на землю. Рик последовал за ним медленнее. Каждый шаг давался с трудом — мышцы ныли, а в заднем проходе всё ещё пульсировала тупая боль. Он спустился на подгибающихся ногах и выпрямился, щурясь от яркого света. Спасители, завидев Нигана, зашевелились, подобрались. Один из них протянул ему биту. Тот принял её с привычной хваткой, повертел в руках, провёл пальцем по колючей проволоке, стирая с неё засохшую кровь. Рик шёл за ним, но не рядом — на полшага позади, как привязанный. Он не мог заставить себя поднять глаза на своих людей. Чувствовал их взгляды на себе — прожигающие, полные вопросов, страха, надежды, которая тут же сменялась ужасом при виде его состояния. Он смотрел в землю, на свои ботинки, на траву под ногами — куда угодно, только не на них. Но один взгляд он всё-таки бросил. Короткий, почти незаметный, исподлобья. На Карла. Мальчик стоял на коленях, но держал спину прямо. Глаз его был открыт и смотрел прямо на отца. Пластырь на другой глазнице чуть отклеился, а на руке, чуть выше запястья, темнела полоса запёкшейся крови — порез, неглубокий, но длинный. Рик задержался взглядом на этой ране ровно на секунду, и внутри у него что-то оборвалось и одновременно встало на место. Живой. Карл живой. Этого достаточно. Всё остальное — неважно. Карл едва заметно кивнул, и Рик отвёл взгляд. Ниган тем временем вышел в центр поляны, остановился рядом с телом Абрахама и широко развёл руки, приветствуя собравшихся как дорогих гостей на званом ужине. — Ну что, все на месте? Никто не разбежался? — он обвёл взглядом стоящих на коленях и хмыкнул. — А, точно, один-то разбежаться не может. Ну, знаете, издержки производства. Он кивнул в сторону трупа Абрахама, и несколько Спасителей загоготали. Саймон, стоявший чуть в стороне, улыбнулся уголком рта. Рик, стоявший теперь чуть позади Нигана, не смотрел на тело. Не мог. — Так, ладно, — Ниган поставил биту на плечо и прошёлся вдоль строя людей Рика, заглядывая каждому в лицо. — У нас тут произошли небольшие изменения. Мы с Риком всё обсудили, пришли к взаимопониманию. — Он обернулся на Рика и улыбнулся. — Правда, Рик? Рик не ответил. Стоял, опустив плечи, глядя в одну точку перед собой. — Конечно, правда, — сам себе ответил Ниган. — В общем, мы теперь сотрудничаем. Тесно. Очень тесно. И это значит, что вы, — он указал пальцем на людей, стоящих перед ним на коленях, — теперь тоже на меня работаете. Половина всего, что у вас есть, отныне моё. И не надо меня благодарить, сам знаю, какой я щедрый. Он снова двинулся вдоль строя, и его взгляд упал на Мэгги. Та сидела на коленях, обеими руками вцепившись в живот. Её лицо было белым как мел, на лбу выступила испарина, а под глазами залегли глубокие тени. Она дышала часто и неглубоко, и каждый вдох давался ей с видимым трудом. Ниган остановился перед ней и наклонился, уперев руки в колени. — Ого-го, — протянул он, разглядывая её. — А ты чего такая зелёная, а? Выглядишь так, будто сейчас прямо тут и помрёшь. Мэгги не ответила. Только подняла на него глаза — огромные, блестящие от слёз, но в них не было мольбы. Только ненависть. — Серьёзно, — Ниган выпрямился и театрально задумался, почесав битой затылок. — Может, тебе помочь, а? Чтобы не мучилась. Я быстро. Одним ударом. Гуманно, блять. — Он приблизил «Люсиллу» к её лицу, и колючая проволока оказалась в паре сантиметров от её щеки. — Считай, эвтаназия. По толпе пробежала волна движения. Розита вздрогнула. Аарон приподнялся с колен, готовый вскочить. Юджин открыл глаза и перестал бормотать. Все взгляды скрестились на Нигане и Мэгги — напряжённые, испуганные, полные ужаса перед тем, что может сейчас произойти. Гленн дёрнулся первым. Он буквально взлетел с колен, оттолкнувшись руками от земли, и бросился вперёд с криком: — Не трогай её! Не смей! Он не успел сделать и двух шагов. Двое Спасителей перехватили его с двух сторон, схватили за руки, вывернули назад. Гленн рванулся изо всех сил, но удержать его было нетрудно. — Нет! Пожалуйста! — кричал он, и голос его срывался на хрип. — Пожалуйста, не надо! Не трогай её! Я сделаю что угодно — что угодно, слышишь? Только не она. Пожалуйста... Ниган убрал биту от лица Мэгги и выпрямился. Повернулся к Гленну, который продолжал вырываться и умолять, и на его лице медленно расплылась довольная улыбка. — О, как мы заволновались, — протянул он. — Аж смотреть приятно. Люблю, когда люди проявляют эмоции. Он расслабился. Опустил биту, уперев её конец в землю. Его плечи чуть обмякли, а взгляд стал насмешливым и снисходительным — он явно наслаждался моментом. Именно в этот момент Дэрил бросился вперёд. Он двигался молча, без крика, без предупреждения — как хищник, ждавший своего часа. Вскочил с колен, преодолел разделявшие их метры в три широких шага и врезал Нигану кулаком прямо в челюсть. Удар вышел хороший — тяжёлый, хлёсткий, вложенный всем телом. Голова Нигана мотнулась в сторону, он пошатнулся и, если бы не бита, на которую он опирался, возможно, рухнул бы на землю. Дэрил замахнулся снова, но в этот раз его перехватили. Трое Спасителей навалились на него сзади, заломили руки, повалили на колени. Дуайт, стоявший неподалёку, вскинул арбалет и направил его прямо в голову Дэрила. Палец лёг на спуск. — Стоять, — голос Нигана прозвучал неожиданно спокойно. Дуайт замер, но арбалет не опустил. Ниган потрогал челюсть, подвигал нижней из стороны в сторону, проверяя, цела ли. На скуле уже наливался красный след — будет синяк. Он посмотрел на свою ладонь — крови не было, только слюна, — и хмыкнул. — А ты крепкий, — сказал он, глядя на Дэрила, которого всё ещё держали трое. — Дэрил, да? Я запомнил. Уважаю. Серьёзно. — Он слизал кровь с губы и растянул губы в улыбке. — Но так нельзя, сам понимаешь. Бить человека, который только что предлагал гуманное решение медицинской проблемы — это невежливо. Ты поставил меня в неловкое положение перед всеми этими людьми. Он повернулся и обвёл взглядом поляну. Его люди ждали приказа. Люди Рика замерли, боясь дышать. Гленн всё ещё был в захвате, Мэгги дрожала на коленях, Розита смотрела на Дэрила с ужасом. — На чём мы остановились? — Ниган картинно задумался. — Ах да. Ты, — он указал битой на Гленна, — очень громко кричал. И ты, — бита переместилась на Дэрила, — ударил меня по лицу. Знаешь, у нас в Спасителях есть правило: если один косячит, отвечают все. Солидарность, мать вашу. Но я сегодня добрый, поэтому отвечать будет кто-то один. — Он повернулся к Гленну и сделал шаг в его сторону. — Ты не против? Гленн смотрел на него широко раскрытыми глазами. Он всё понял. Он видел, как Ниган перехватывает биту поудобнее, как его плечи напрягаются для замаха, и что-то в его лице сломалось — не надежда, не мужество, а что-то более глубокое, на уровне инстинкта самосохранения, когда тело понимает: это конец. — Нет... — прошептал он. Ниган поднял биту. И тут Рик ожил. — Стой! — он шагнул вперёд и схватил Нигана за руку. Не за биту — за предплечье, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. — Не убивай его. Ниган замер с занесённой битой и медленно, очень медленно повернул голову к Рику. Выражение его лица было странным — не раздражённым, не удивлённым, а скорее заинтересованным. — Отпусти, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. Рик не отпустил. Он смотрел на Нигана снизу вверх — их лица были совсем близко, — и в его глазах больше не было пустоты. Там снова горело что-то живое, отчаянное, готовое на всё. — Мэгги беременна, — сказал он, и голос его дрогнул, но он продолжил, не дав себе остановиться. — Если ты убьёшь его, ты убьёшь троих. Гленна, её и их ребёнка. Троих, Ниган. Повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как ветер шевелит листья на деревьях. Ниган перевёл взгляд на Мэгги, которая всё ещё сидела на коленях, вцепившись в живот, и теперь по её щекам текли слёзы. Потом снова посмотрел на Рика. — Беременна? — переспросил он. — Что ж ты сразу-то не сказал. Это меняет дело. Он опустил биту. Рик всё ещё держал его за руку, и Ниган аккуратно, почти деликатно высвободил предплечье из его хватки. — Ладно, — произнёс он, и его тон стал почти будничным. — Убивать не будем. Ты прав, Рик, троих — это перебор. Я же не зверь какой-то. Он повернулся к своим людям, которые всё ещё держали Гленна. — Но урок должен быть усвоен, — продолжил он, и голос его стал холоднее. — Этот парень, — он кивнул на Дэрила, — ударил меня. А ты, — он кивнул на Гленна, — будешь за это отвечать. Так работает система. Ничего личного. Просто бизнес. Избейте его. Сильно, но не до смерти. И ничего не сломайте — он мне ещё пригодится. Двое Спасителей, державших Гленна, переглянулись, потом посмотрели на Саймона. Тот кивнул и они начали. Первый удар пришёлся в живот. Гленн согнулся пополам, захрипел, из лёгких вышибло весь воздух. Второй — кулаком в скулу, голова мотнулась в сторону, на землю брызнула кровь из рассечённой брови. Третий — ногой под колени, и Гленн рухнул на землю. Его не держали больше — просто пинали, били кулаками, методично и без особой злобы, как выполняют рутинную работу. Мэгги закричала. Это был не крик ужаса — это был вопль, рвущийся откуда-то из самой глубины души. Она попыталась подняться, но ноги не держали, и она упала на бок, продолжая тянуть руки к Гленну. — Пожалуйста, хватит! Рик стоял и смотрел. Просто смотрел. Его руки висели вдоль тела, пальцы подрагивали, но он не двигался. Он уже понял, что любое его вмешательство сделает только хуже. Всё, что он мог — это дать Гленну остаться в живых. И он это сделал. Ценой, которую он даже не мог сейчас осознать. Избиение длилось недолго — может, минуту, может, меньше. Ниган поднял руку, и Спасители остановились. Гленн лежал на земле, свернувшись калачиком, закрывая голову руками. Лицо его было в крови, глаз заплыл, из разбитого носа текла алая струйка. Но он дышал — часто, поверхностно, но дышал. — Достаточно, — резюмировал Ниган. Он подошёл к лежащему Гленну и наклонился, уперев руки в колени. — Ну что, усвоил урок? Не отвечай, я и так знаю, что да. Он выпрямился и обвёл взглядом поляну. Люди Рика смотрели на него кто с ужасом, кто с ненавистью, кто с тем и другим сразу. Карл не плакал, но его единственный глаз блестел от слёз. Розита сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Аарон опустил голову. Мэгги ползла к Гленну, всё ещё всхлипывая, и никто её не останавливал. — Итак, — Ниган говорил теперь громко, обращаясь ко всем сразу. — Давайте проясним кое-что, чтобы больше не было недоразумений. Ваши жизни, — он обвёл их всех пальцем, — теперь зависят от меня. Всех вас. От того, будете ли вы слушаться, будете ли вы приносить мне то, что я скажу, будете ли вы делать то, что я велю. Если да — вы живёте. Если нет... — он кивнул на тело Абрахама, на лежащего в крови Гленна. — Думаю, примеры достаточно наглядные. Он повернулся к своим людям. — Мы здесь закончили. Сворачиваемся, и да — Дэрила берём с собой. Дэрил дёрнулся, но его уже тащили к грузовику. Он не кричал и не вырывался — только смотрел на своих, и в его глазах было что-то, чего Рик раньше там не видел. Обречённость. — Зачем он тебе? — хрипло спросил Рик. Ниган обернулся, уже стоя у машины. — Понравился, — просто ответил он. — Характер есть. Поработает на меня, одумается, станет ценным кадром. Или нет. Посмотрим. Ты, кстати, тоже ничего, — добавил он с усмешкой, — но тебе пока нужно отдохнуть. Привести себя в порядок. Увидимся, Рикки. Двигатели взревели. Грузовики и машины, поднимая клубы пыли, начали выезжать с поляны. Последней скрылась машина Нигана — и ещё долго после этого в воздухе висела пыль и тишина, нарушаемая только всхлипами Мэгги и сдавленным дыханием Гленна. Рик не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле. Он чувствовал, как где-то внутри медленно проворачивается что-то тяжёлое и холодное, но не давал этому чувству названия. Не сейчас. Ладонь скользнула в его руку. Маленькая, тёплая, с шершавыми пальцами. — Пап. Рик моргнул и опустил голову. Карл стоял рядом — бледный, с отклеившимся пластырем на глазнице, с тёмной полосой запёкшейся крови на запястье. Он смотрел на отца своим единственным глазом, и в этом взгляде было что-то такое, чего Рик раньше не видел. Не страх и не жалость. Что-то другое. Что-то взрослое. Он обхватил сына руками, прижал к себе — крепко, до хруста в суставах, — и зарылся лицом в его волосы. От них пахло лесом и пылью, и ещё чем-то, чем всегда пахло от Карла, — домом, которого больше не было. Карл обнял его в ответ. Молча. Он не плакал, но Рик чувствовал, как бьётся его сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. — Я здесь, — прошептал Рик. — Я здесь. — Я знаю, — ответил Карл. Они не двигались ещё несколько секунд. Рик не хотел отпускать — но понимал, что придётся. Он заставил себя разжать руки. — Идём, — сказал он, положил руку ему на плечо. — Надо помочь нашим. Карл кивнул и они вместе повернулись к поляне. Там уже начиналось движение. Юджин поднялся с земли — его поддерживал Аарон. Он больше не дрожал так сильно, но лицо его было серым, а губы беззвучно шевелились. Розита и Саша стояли поодаль — там, где лежало тело Абрахама. Рик направился к Гленну. Тот лежал на земле. Мэгги сидела рядом на коленях — она оторвала край своей рубашки и осторожно вытирала кровь с его лица. Её движения были медленными, почти нежными, но Рик видел, как дрожат её руки. — Тихо, тихо, — шептала она. — Я здесь, всё хорошо. Мишонн была тут же — она стояла на коленях с другой стороны, проверяла пульс Гленна, ощупывала его рёбра. Аарон подошёл и молча положил руку на плечо Мэгги. Рик остановился в шаге. Гленн приоткрыл здоровый глаз — второй заплыл и превратился в багровую щель. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. — Живы... — едва слышно выдохнул он. Рик опустился на корточки. Посмотрел на разбитое лицо Гленна, на кровь, которую Мэгги так и не смогла оттереть до конца, на то, как она держит его за руку — крепко, будто боится, что он исчезнет. Гленн был лучшим из них. Всегда был. С самой первой встречи в Атланте, когда он вытащил Рика из танка, и до этого момента — он всегда делал правильные вещи. Не потому что так было нужно, а потому что по-другому не умел. И вот он лежит. Избитый. Едва живой. А Рик стоит. — Прости, — сказал Рик. Голос прозвучал глухо. Гленн качнул головой — едва заметно. — Ты... спас... нас, — прохрипел он. — Не разговаривай, — сказала Мэгги и погладила его по волосам. — Потом. Рик сжал плечо Гленна и поднялся. Мишонн посмотрела на него. Она ничего не сказала, но её взгляд был тяжёлым. Она была там, на коленях, когда его уводили в фургон. Она видела, каким он вернулся. И она молчала — пока. Он отошёл к Розите и Саше. Они стояли у тела Абрахама. Розита смотрела вниз, и лицо её было пустым — ни слезинки, ни звука. Саша стояла рядом — их плечи почти соприкасались. По её щекам текли слёзы, но она не вытирала их и не всхлипывала. Просто стояла и плакала — беззвучно, как плачут люди, у которых кончились силы. Рик подошёл и встал с ними. Никто не произнёс ни слова. Они стояли втроём над телом, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых речах. — Мы забираем его, — сказал Рик наконец. — Похороним дома. Они подняли тело Абрахама. Рик взялся за плечи, Аарон и Юджин — за ноги, Мишонн поддерживала сбоку. Саша и Розита шли рядом, не касаясь тела, но и не отходя. Гленна помогли поднять и повели к фургону — он хромал, опираясь на плечо Аарона. Мэгги шла с другой стороны, держа его за руку. Все разместились — уставшие, разбитые, молчаливые. Мишонн села за руль. Фургон тронулся и поляна осталась позади. — Мы вернём Дэрила? — спросил Карл, когда они выехали на трассу. — Вернём. Дорога была долгой. Солнце поднялось выше, заливая салон светом сквозь грязные окна. Мелькали деревья, столбы, брошенные машины. Внутри было тихо. Только дыхание Гленна — частое, поверхностное, — да редкие всхлипы Мэгги, которая наконец дала себе заплакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в плечо мужа. Рик сидел, прислонившись затылком к холодной стенке, и смотрел в никуда. Думал о Дэриле. В Александрию они въехали за полдень. Ворота открыли сразу — часовые видели их издалека. На улицах было тихо, но из домов уже выбегали люди. Кто-то ахнул, увидев в каком состоянии Гленн. Кто-то бросился помогать. Гленна и Мэгги отвели в лазарет. Рик не пошёл следом — он видел, как их встретили, как засуетились вокруг, как чьи-то руки уже расстилали койку и доставали всё необходимое. Позаботятся. Он направился к дому. Улица была пустой, и он шёл медленно, не глядя по сторонам. Тело ныло, и каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице. — Рик. Голос раздался откуда-то сбоку. Габриэль стоял у ограды своего дома — осунувшийся, в чёрном пиджаке, надетом на голое тело. Он, кажется, выскочил, услышав шум моторов, и теперь разглядывал Рика с тем особым выражением, какое бывает у людей, которые многое видели и научились не задавать лишних вопросов. Рик остановился. Поворачиваться не хотелось, но он заставил себя. — Ты вернулся, — сказал Габриэль. Это был не вопрос. — Вернулся. Повисла пауза. Габриэль смотрел на него — на синяк, расплывшийся по скуле, на разбитую губу, на грязь, въевшуюся в одежду. Он заметил, как Рик стоит — тяжело, будто ноги не держат, — и что-то в его лице дрогнуло. — Что там было? — спросил он тихо. Рик отвёл взгляд. Смотрел куда-то в стену, в щель между досками. — Абрахам мёртв. Дэрила забрали. Габриэль закрыл глаза. Всего на секунду, а затем открыл. — Абрахам... — он осёкся. — Он был хорошим человеком. — Да. — А Дэрил? — Увезли. Будем возвращать. Габриэль кивнул — медленно, будто переваривая каждое слово. Он не спрашивал, как именно они будут возвращать Дэрила. Он знал, что Рик не ответит. Рик стоял, не двигаясь. Его трясло — мелко, почти незаметно, но Габриэль заметил. — Ты ранен, — сказал он. — Сильнее, чем я вижу? Вопрос повис в воздухе. Рик молчал долго — так долго, что Габриэль уже не ждал ответа. Но ответ прозвучал: — Нет, всё в порядке. Габриэль шагнул ближе. Он не пытался дотронуться, не пытался утешать. Просто встал рядом — на расстоянии вытянутой руки, но не нарушая границы. — Если ты захочешь поговорить, — сказал он, — я здесь. Не как священник. Просто как тот, кто тоже видел разное. Рик поднял на него взгляд. В глазах Габриэля не было жалости — только понимание. Тёмное, тяжёлое, выстраданное. Он знал, что такое стыд. Знал, что такое — когда слова застревают в горле. — Сегодня закат, — сказал Рик. — У дуба. Мы хороним Абрахама. Ты нужен. — Я приду. Рик кивнул и пошёл к дому. Габриэль остался у ограды, провожая его взглядом. Он не окликнул его и не пошёл следом. Он дал ему уйти. Дома Рик закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Постоял так несколько секунд, закрыв глаза. Потом оттолкнулся и направился в ванную. Вода пошла не сразу — трубы загудели, задрожали, прежде чем из душевой лейки хлынула холодная струя. Рик не стал ждать, пока нагреется. Стянул рубашку, штаны, бельё. Каждое движение отдавалось болью — не острой, а тупой, глубокой, той, что поселилась в теле несколько часов назад и до сих пор не отпускала. Он шагнул под воду. Холод обжёг плечи, потёк по спине, по бёдрам. Рик упёрся ладонями в кафельную стену и опустил голову, позволяя воде хлестать по затылку. Стоял так долго, слушая шум в ушах. Потом взял мыло. Тёр плечи, грудь, живот — везде, где остались чужие прикосновения. Тёр жёстко, до красноты. Когда ладонь скользнула ниже, к пояснице, он замер. Там, между ягодиц, всё ещё саднило. На пальцах остались бурые разводы — кровь, запёкшаяся и теперь размокшая. Его кровь. И кое-что ещё — мутное, белёсое, что вода смывала медленно, заставляя его сжимать челюсти до хруста. Он домылся до конца. Выключил воду. Вытерся старым полотенцем, избегая смотреть на себя в зеркало. Надел чистую рубашку, штаны. Одежда пахла домом — тем запахом, который он почти забыл за эту ночь. Когда он вышел на крыльцо, на улице уже вечерело. Солнце клонилось к закату, вытягивая длинные тени от домов. Пора было копать могилу.

***

Хоронили Абрахама на закате, когда солнце садилось за стену, заливая кладбище густым оранжевым светом. Все, кто мог стоять на ногах, пришли — подтягивались медленно, по одному, собираясь у старого дуба, под которым темнела свежая яма. Розита появилась первой. Она успела переодеться в чистую рубашку и зачесать волосы назад, но её лицо оставалось пустым и застывшим. Она встала у самого края могилы и замерла, глядя вниз и не мигая, а руки её висели вдоль тела, как чужие. Саша пришла чуть позже. Она так и не переоделась — на ней была та же самая одежда, что и на поляне, с теми же пятнами грязи на коленях. Она остановилась в нескольких шагах от Розиты и замерла в нерешительности, не зная, стоит ли подходить ближе. Розита не обернулась, но по тому, как дрогнули её плечи, Саша поняла, что та знает о её присутствии. Они стояли порознь — две женщины, которых свела любовь к одному мужчине. Одна была бледной и окаменевшей, другая — грязной и плачущей, а между ними лежала яма с телом, и в этом было всё, что их сейчас объединяло. Габриэль подошёл, когда солнце уже наполовину скрылось за стеной. Его чёрный пиджак висел мешком на исхудавшем теле, а в руках он держал потрёпанную Библию. Он встал у изголовья и открыл книгу, и ветер шевельнул страницы, но он придержал их ладонью. — «Господь — пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться...» — его голос звучал тихо, но в наступившей тишине каждое слово падало отчётливо, как капли воды в пустом доме. Рик стоял чуть поодаль, вместе с Карлом и Мишонн, и смотрел то на Габриэля, то на двух женщин у могилы. Карл молчал, прижавшись плечом к отцовскому боку. Мишонн стояла скрестив руки на груди и не отводила глаз от ямы. Саша плакала беззвучно, как и там, на поляне — слёзы текли по её щекам и капали на воротник, но она не вытирала их и не всхлипывала. Розита не плакала, она стояла неподвижно и сжимала кулаки с такой силой, что костяшки побелели. В какой-то момент она подняла голову от могилы и посмотрела на Сашу — на её слёзы, на её грязную одежду, на то, что она даже не переоделась. Губы Розиты дрогнули, она хотела что-то сказать, но не сказала и отвернулась обратно к могиле. — «...Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной...» — продолжал Габриэль, и голос его не дрожал. Он читал медленно, давая каждому слову осесть в воздухе, прежде чем произнести следующее. Никто не перебивал. — «...Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни». Габриэль закрыл книгу и опустил голову. Тишина повисла над кладбищем, густая и тяжёлая, и никто не решался её нарушить. Саша наклонилась первой. Она взяла горсть земли — влажной и тяжёлой, подержала её в ладони, будто прощаясь с чем-то, что не могла выразить словами. Потом разжала пальцы, и комья глухо ударились о тело внизу. Розита не двинулась с места. Она смотрела на то, как земля осыпается в могилу с руки Саши, и лицо её не менялось. Потом она тоже наклонилась — медленно, с трудом, будто каждое движение причиняло ей физическую боль — взяла горсть земли и бросила в яму. Она выпрямилась и отвернулась от могилы, больше не в силах на это смотреть. Мужчины взялись за лопаты, и земля начала падать в яму — глухо, ритмично, снова и снова. Солнце опускалось за стену, и тени удлинялись, а люди расходились один за другим, оставляя могилу темноте. Саша и Розита ушли последними. Они постояли ещё немного порознь, пока могила не сравнялась с землёй и последний ком не лёг на холмик. Потом Саша повернулась и медленно пошла к дому, опустив плечи и глядя под ноги. Розита задержалась ещё на минуту — она смотрела на свежий холмик, на дуб, на темнеющее небо, — а потом тоже ушла, в другую сторону, не оглядываясь. Рик остался у могилы, пока Карл не подошёл к нему и не встал рядом. — Пап, идём, — сказал он негромко. — Идём, — ответил Рик, кладя руку сыну на плечо, и они вместе направились к дому. Ближе к ночи Рик обошёл Александрию. Посты усилены — Мишонн постаралась. В лазарете Гленн спал, Мэгги дремала в кресле рядом, укрытая чужим одеялом. Кто-то из александрийцев сказал Рику, что всё не так плохо — рёбра целы, сотрясение есть, но жить будет. Мэгги тоже осмотрели, дали воды, лекарств и велели отдыхать, но ей всё ещё нужен врач, и как можно скорее. Рик кивнул и вышел. Он прошёл мимо дома Саши. В окне горел свет — тусклый, дрожащий. Рик остановился на минуту, но не заглянул внутрь. Он знал, что Саша сейчас одна, и не хотел ей мешать. Если она плачет — пусть плачет. Если молчит — пусть молчит. Он пошёл дальше. У дома Розиты света не было. Рик замедлил шаг, вглядываясь в тёмные окна, но внутри было тихо. Может быть, она спала. Может быть, просто сидела в темноте. Он не стал стучать. Он проверил всех. Карла он нашёл на крыльце их дома. Тот сидел на ступеньках, обхватив колени руками, и смотрел на темнеющую улицу. Пластырь на глазнице всё ещё отклеивался с краю, а порез на запястье потемнел запёкшейся кровью, но Карл, казалось, не замечал этого. Он просто сидел и ждал. Рик опустился рядом. Ступенька была холодной и жёсткой. Несколько секунд они молчали. — Ты обработал руку? — спросил Рик. — Потом. — Карл. — Потом, пап. Рик поднялся. Ушёл в дом. Через минуту вернулся с миской воды, чистой тряпкой и аптечкой — старой, потрёпанной, которую они держали в шкафу под раковиной. Карл скосил глаз на всё это хозяйство, но ничего не сказал. — Давай руку, — сказал Рик, снова садясь рядом. — Я сам могу. — Знаю. Дай сюда. Карл помедлил секунду, потом протянул руку. Рик обхватил его запястье — осторожно, стараясь не давить на сам порез. Смочил тряпку водой и начал оттирать запёкшуюся кровь. Она сходила медленно, слоями, обнажая под собой красную вспухшую полосу. Порез был неглубоким, но длинным — от костяшек почти до середины предплечья. Рик стиснул челюсти, представив, как лезвие Саймона скользит по коже его сына, но ничего не сказал. — Щиплет? — спросил он. — Немного. Рик промакивал порез снова и снова, пока края раны не очистились. Затем открыл аптечку, нашёл пузырёк с перекисью — уже начатый, но ещё на треть полный — и смочил чистый угол тряпки. Прижал к ране. Карл зашипел сквозь зубы, но руку не отдёрнул. — Потерпи, — сказал Рик. — Надо, чтобы не загноилась. Он подержал тряпку несколько секунд, потом убрал. Достал бинт и начал заматывать запястье — туго, слой за слоем, закрепляя концы так, чтобы повязка не сползла. Карл наблюдал за его руками не отрываясь. Когда Рик закончил, сын повертел запястье перед собой и кивнул. — Спасибо, пап. — Пластырь на глазу тоже сменим, — сказал Рик. — Он пока держится. — Всё равно сменим. Утром. Карл слабо улыбнулся — едва заметно, уголком рта. Рик убрал аптечку в сторону и снова опустился на ступеньку. Миска с водой так и осталась стоять у ног. — Ты как? — спросил Карл, не поворачивая головы. — Я в порядке. Карл повернулся. Единственный глаз смотрел прямо на Рика — серьёзный, изучающий, слишком взрослый для его возраста. — Ты врёшь, — сказал он тихо. — Ты всегда так говоришь, когда врёшь. Рик выдержал его взгляд, сколько смог. Потом отвёл глаза — в темноту, на пустую улицу, на забор, за которым начинался лес. — Я не в порядке, — сказал он. — Но я здесь. И ты здесь. Этого пока достаточно. Карл ничего не ответил. Он просто придвинулся ближе и положил голову отцу на плечо. Рик обнял его одной рукой и прижал к себе. Так они сидели, пока на улице совсем не стемнело и в окнах домов не погасли последние свечи. — Идём спать, — сказал наконец Рик. — Идём. Карл поднялся первым и протянул отцу руку — здоровую. Рик принял её, поднялся, и они вместе вошли в дом. Внутри было тихо и темно, только в углу гостиной горела одинокая свеча. Рик проводил Карла до его комнаты, постоял в дверях, пока тот не лёг, и плотно прикрыл дверь. Потом прошёл дальше по коридору, к маленькой комнате в конце. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её и замер на пороге. Джудит спала в своей кроватке, сбив одеяло в ноги и раскинув руки в стороны. Свет уличного фонаря падал на её лицо — круглые щёки, пухлые губы, светлые завитки волос, прилипшие ко лбу. Она дышала ровно и тихо, и весь ужас этого дня разбивался о порог этой комнаты, не в силах проникнуть внутрь. Рик подошёл ближе. Поправил одеяло — осторожно, чтобы не разбудить, — и накрыл дочь до плеч. Она вздохнула во сне и повернула голову, но не проснулась. Он стоял над ней минуту, может, две. Просто смотрел. В голове было пусто, только одна мысль билась пульсом: «Она здесь. Она жива. Карл жив. Остальное — потом». Он наклонился и коснулся губами её лба. Кожа была тёплой и пахла молоком и детским мылом — запахом, который не имел ничего общего с кровью, пылью и страхом. Рик задержался так на несколько секунд, потом выпрямился и вышел, аккуратно притворив дверь. В своей комнате он зажёг свечу и сел на кровать. Ночью Рик сидел на кровати и смотрел на догорающую свечу. Огонёк вздрагивал на сквозняке, тени метались по стенам, а он всё не ложился. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывало одно и то же: полумрак фургона, пальцы Нигана на подбородке, его голос, и всё, что было после. Рик открывал глаза, прогоняя видение, но оно возвращалось, едва веки тяжелели. В дверь постучали — негромко, почти неслышно. — Открыто, — сказал он. Мишонн вошла, притворила за собой дверь и на секунду замерла у порога. Она была без катаны, в простой тёмной рубашке, с распущенными волосами — такая, какой Рик видел её редко. Она прошла к стулу у окна и села, положив руки на колени. — Не спится, — выдохнула она. — Не спится, — ответил он. Между ними повисла тишина, но не та неловкая, которую хочется заполнить словами, а другая — та, что бывает между людьми, достаточно уставшими, чтобы не притворяться. За окном стрекотал сверчок. Свеча мигала, и пламя то пригибалось к воску, то выпрямлялось снова. Мишонн заговорила не сразу. Она смотрела в окно, на тёмную улицу, и Рик видел, как она подбирает слова. — Я видела тебя там, после фургона, — произнесла она наконец. — Ты вышел, и я сразу поняла: что-то случилось. Не такое, о чём говорят. Другое. Рик не ответил. Он перевёл взгляд на свечу. — Ты не обязан мне ничего рассказывать, — продолжила Мишонн. — Я не затем пришла. — Я не могу, — сказал Рик, и голос его прозвучал глухо. — Пока не могу. — Когда сможешь — я здесь. Больше она ничего не добавила. Она просто осталась сидеть на стуле у окна, и в этом было что-то надёжное — что-то, за что Рик держался весь этот бесконечный день. Они не разговаривали, но тишина больше не была пустой. Прошло, может быть, полчаса, может быть, час. Свеча догорела до основания и погасла, оставив комнату в темноте. Мишонн поднялась, и Рик услышал, как скрипнули половицы под её шагами. Она подошла к кровати, остановилась на мгновение и коснулась его плеча — коротким, тёплым жестом, который не требовал ответа. Потом вышла, так же беззвучно, как и вошла. Рик лёг и закрыл глаза. Лицо Нигана всплыло перед ним — но теперь оно было чуть дальше, чуть тише, будто отступило на шаг. Он знал, что оно никогда не исчезнет полностью. Но он знал и другое: когда-нибудь он посмотрит на это лицо не в своих воспоминаниях, а в реальности. И тогда всё будет иначе. С этой мыслью он уснул.