requiem morte

Дазай приходит в себя связанным практически так, как его доставляли в «Мёрсо». Голова гудит, а всё тело сковано холодом и дрожью. Повязка на глазах мешает что-либо увидеть, но он, кажется, сидит, прикованный к стулу. Он напряжённо пытается вспомнить, что вообще происходило последним, но всё так мутнеет, что это кажется совсем невозможным. Головная боль стреляет остро и разрушительно. Лучше бы это была пуля. — Очнулся, — докладывает кто-то строгим сдержанным голосом — видимо, военный или охранник. Хорошо хоть, что наушники с него уже сняли. Судя по звукам, помещение средних размеров, четверо охранников и некто у противоположной стены комнаты. — Уберите повязку с глаз и кляп, — знакомый женский голос. Только подчинённый не спешит выполнять приказ: следуют тихие опасливые шаги. Осаму хмыкает. — Он только из операционной, выдохни, — со смешком на губах отмечает женщина. Где же он её слышал, кто это?.. И из какой вообще операционной? Дазай пытается осторожно что-нибудь сделать, ёрзает в цепях, проверяя, что и где у него болит. Отчаянно напрягает разум, чтобы вспомнить хоть кусочек, но в голове пугающе пусто. Охранник всё-таки подчиняется приказу и снимает с него повязку, ослепляя отвратительным белым светом. Дазай старается не выказывать, как больно глазам. Моргает, чтобы привыкнуть и поскорее рассмотреть помещение. Перед ним Агата Кристи из Ордена Часовой Башни. Кое-кто поговаривал, что она была причастна и к «Мёрсо». Ходили слухи о том, что она намного больше, чем член подпольной организации, и, видимо, прямо сейчас они подтверждаются. Кляп убирают вслед за повязкой. — Здравствуй, Дазай. Международный розыск всё-таки до тебя добрался, — наигранно-вежливо улыбается женщина. — Не хотелось бы расстраивать столь прекрасную даму, но я здесь ненадолго, — легко говорит Осаму. Голос немного охрип от долгого молчания. Это сколько времени прошло? — К тому же, кажется, мы обсуждали это всё и решили закрыть глаза на моё прошлое, раз уж я исправился… Я не прав? — Верно, — соглашается Агата. — Но вы с Отделом по делам одарённых договаривались, что ты не будешь совершать ошибок. Ты совершил не то что бы мелкое упущение, а стал причиной конца света. За это ты приговариваешься к смертной казни. Дазай моргает в растерянности. Лицо женщины становится строже и серьёзнее. — Может, так на тебя влияет наркоз. Но ты непременно вспомнишь о своих грехах, когда отойдёшь от него, не беспокойся. Либо же слишком хороший актёр, — она подходит чуть ближе. — Только вот прежде, чем заслужить смерть, ты обязан всё исправить. Если согласишься на сделку, возможно, тебе позволят жить в заключении, а не умереть после того, как сделаешь необходимое. — Какой кошмар. Даже умереть спокойно не даёте. А если я откажусь? — тянет Осаму. Ему ужасно не нравится, что ситуация вне его контроля, а собственный разум так подводит. — Тебя будут пытать, пока не согласишься. — Хорошо. Я понял. Не объясните ситуацию? — Достоевский с помощью Книги навлёк на всех нас конец света. По библейским мотивам. Радиационные дожди, огненное пламя с небес, землетрясения, войны и эпидемии. Это взвалилось на человечество за считанные дни и стёрло с лица земли почти что всех. Только эсперы оказались устойчивы к радиации и эпидемиям, несмотря на то, что утратили свои способности. Это было просчётом Фёдора. Теперь выжившие собрались и пытаются придумать план, как справиться с этой напастью и выжить. Твой интеллект может помочь нам решить многие проблемы, и это отличный шанс для тебя искупить вину. — Но причём здесь я? — Когда Достоевский написал последнюю строчку, Книга взорвалась. В завалах комнаты, где всё это происходило, нашли вас двоих. Тебя ранило обломками и стеклом так сильно, что пришлось оперировать. Пошли осложнения, ты ненадолго впал в кому. За это время эсперы организовались и сделали временный лагерь, здесь же… построили нечто вроде лагеря для заключённых. Тут условия строже. Но и убивать всех было бы нерационально, сам понимаешь. Приходится работать над контролем. Дазай решает не спрашивать, по какой такой причине они решили, что он именно помогал Фёдору, а не пытался его остановить. Вместо этого он переводит тему в более опасное русло: — И вы оказались почему-то… на лидирующей позиции? — У меня было достаточно ресурсов для организации постапокалиптической жизни, — объясняет Агата. — К тому же, ты сам прекрасно знаешь, что за этим стоит нечто большее. Организация, которая возвышается над всеми нами. Женщина взмахивает рукой, и Дазая развязывают, снимают смирительную рубашку, оставляя его в обычной больничной одежде. — У нас недостаточно людей для того, чтобы охранять две камеры, потому вы с Достоевским будете заперты вместе, что только на руку, — сообщает она. — Если ты правда не виновен, склони его к решению помогать человечеству. Это точно убедит меня и других в твоей верности. Дазаю становится ещё любопытнее. Манипуляциями склонить его вряд ли получится, но попробовать переубедить его будет интересно. Более того, Осаму знает прекрасно, на какие точки можно надавить. — А сейчас мы..? — интересуется он. — В центре лагеря для заключённых. Застроить лагерями удалось небольшой клочок земли. Снаружи нас окружает зона с непреодолимым уровнем радиации, пережить который невозможно даже с учётом приобретённого иммунитета. Не говоря уже о том, что там есть только разруха и отравленная земля. — Говорите так, будто я собираюсь сбежать с Фёдором вместе, — хмыкает Осаму. — Не удивлюсь. Неясно, что ты делал на месте катастрофы. Нет ни одного доказательства того, что ты ему не помог, — остро отвечает Агата. — Все в лагере уверены в твоей вине. Поэтому учитывай это в своих планах, Дазай. Осаму ей не отвечает, смотря неотрывно в глаза. Не дождавшись его ответа, Кристи приказывает: — Отведите его в камеру и предоставьте всё необходимое. Будет сопротивляться — транквилизатор и в отсек для пыток. Понятно? Охранники сбито и немного испуганно кивают. Дазай поднимается на ноги и едва ли не падает, опираясь на спинку стула. Комната начинает плыть, переворачиваться, и он вцепляется в металл с максимальным усилием. Агата, благо, не обращает на это внимания, совершенно спокойно разворачиваясь и уходя прочь. Слышен лишь стук её изящных каблуков. Получается, она здесь не главная, но приближённая к тем, кто всем этим заправляет. Осаму осторожно пытается, не поднимая головы и особо не мотая ею, пройти пару метров к двери. Охранники боязливо держатся от него на небольшом расстоянии, но их руки с направленными автоматами не дрожат. Видимо, транквилизатор есть у них всех, но его где-то прячут. Когда они выходят в коридор, один из охранников выходит вперёд и начинает направлять, куда идти. Стараясь не делать резких лишних движений, Дазай даже не может как следует рассмотреть этот самый лагерь. Он бы скорее назвал это базой, так как никаких палаток тут, собственно, не наблюдается, и, по ощущениям, этот большой лабиринт коридоров находится где-то глубоко под землёй. Похоже на переоборудованный бункер или какую-то секретную базу организации. Но, к удивлению Осаму, его выводят наружу, ослепляя ещё и солнечным светом. Здесь уже больше похоже на лагерь: все куда-то спешат, что-то несут, материалы, еду, стоят ящики, накрытые навесом, проводятся какие-то активные работы. Много кто практически не обращает внимания на него, но некоторые, увидев, кого ведут, сразу же оскаливаются и проклинают Дазая последними словами. Как вообще могло случиться так, что все поверили, что Осаму виновен? Даже Агата, несмотря на то, что всё же надеется на его помощь, соблюдает осторожность. Почему никто не подумал о том, что Осаму пришёл в ту комнату исключительно для того, чтобы остановить Достоевского? Правда вот сам Дазай совершенно не помнит, что он там делал — и как вообще оказался в эпицентре такой беды. Потому и уверенным ни в чём быть нельзя. Если сказать честно, случись такая ситуация, Осаму бы пошёл просто для того, чтобы убедиться, что Фёдору никто не помешает уничтожить этот прогнивший неприятный мир. Но обещание Оде останавливает его от собственных желаний, и Дазай уверен, что точно не смог бы его нарушить никоим образом. Через двор их приводят к зданию с забетонированными окнами, на каждом этаже которого стоят вооружённые до зубов патрули. Здесь охранники начинают чувствовать себя куда увереннее и даже очень грубо толкают дулом автомата в спину, чтобы Осаму шёл быстрее. Он усмехается на этот жест, но никак более не реагирует. Он мог бы положить всех охранников в этом здании в одиночку. Но только потом его схватят и будут долго пытать, а толку никакого. Дазай правда ненавидит боль, а люди в отчаянии способны на ужасные зверства. Да и необходимости идти на такой резкий шаг у него пока нет. Его долго ведут по ступенькам и на — какой это, седьмой? — каком-то этаже всё-таки дают передохнуть перед тем, как зайти. Всё наконец прекращает кружиться, и он поднимает голову. Это считывают за опасный сигнал, от чего пять автоматов упираются ему в голову с разных сторон, но он не реагирует и совершенно спокоен. Выждав пару секунд, они убирают оружие и открывают первую дверь. Проходят ещё этаж, патруль; дверь, этаж, ещё патруль. Довольно глупо при землетрясениях сидеть на таких высоких этажах. Наверное, больше их не наблюдалось с момента катастрофы. Впрочем, все размышления прерываются, потому как они открывают дверь и толкают его вперёд. — Одежду принесут позже, — говорит один из охранников, — про правила тебе расскажет второй заключённый. — С одеждой мне необходимы бинты, — настойчиво добавляет Дазай. — Бинты? — переспрашивает охранник. — Да. — Если ты не ранен, никто бинтов тебе не даст. У нас их дефицит, — грубо возражают ему. — Скажи спасибо, что тебя не пристрелили сразу. После этих слов дверь закрывается с громким стуком прямо перед его носом, не оставляя никакого выбора, кроме как обернуться. Маленькая прихожая, за ней тонкий коридор и одна дверь. Дазай заходит осторожно. Взгляд сразу же цепляется за фигуру в одеялах. Фёдор сидит на кровати, закутанный, рассматривает сосредоточенно какие-то чертежи перед собой. Странно, он что, согласился на сотрудничество? Если так, то зачем тогда была нужна эта просьба Агаты, следить за его намерениями?.. Видимо, всё-таки не всех удобств лишил людей конец света, поскольку их «камера» оказывается квартирой-студией. Создаётся ощущение, что всё здесь заброшено, но в принципе выглядит вполне уютно. Кухня и спальня разместились в одной просторной комнате. Есть лишь ещё одна дверь — видимо, в ванную. — Всё-таки откачали? — безразлично интересуется Достоевский. Интересно, он знал, что так будет? — К сожалению, — усмехается Осаму, запирая за собой дверь. — Нет отопления? — К сожалению, — повторяет за ним Фёдор абсолютно серьёзно, но Дазай знает, что он в очень игривом настроении. Уголок его губ тянется ещё выше. Осаму садится рядом с ним на кровати и заглядывает в чертежи. Пальцы Достоевского мгновенно хватают его за запястье, заставляя застыть. Наконец Фёдор поднимает на него взгляд. Переливающиеся аметисты неторопливо скользят по лицу, по шее, выискивают каждую деталь — запоминают, всматриваются в шрамы. — С бинтами тебе лучше, — высказывается он. — Благодаря тебе их тут дефицит, — возмущённым тоном отзывается Дазай. Но, на самом деле, ему совсем не до шуток — и Достоевский прекрасно это знает. Неприятно слышать такие слова, пусть даже и от своего врага. Возникает желание спрятаться, но некуда. Впрочем, лучше столкнуться с этим взглядом, полным отвращения, не позже, а сейчас. Но… во взгляде Фёдора ни намёка на отвращение нет. На миг кажется, что он солгал, что очень вряд ли. В полумраке комнаты радужки кажутся практически чёрными. — Еду подают только в общей столовой, куда всех заставляют ходить, — отмечает он. — Потому не получится ограничиться моим вниманием. В больничной одежде широкие рукава и немного короткие, от чего запястье хорошо видно, но, быть может, удастся найти хотя бы закрытую одежду. Правда с шеей ничего не сделать, но на ней, как иногда бывает, жутковатого следа от петли не наблюдается, так что пока можно забыть. Достоевский отпускает его руку и возвращается к чертежам, продолжая рассказывать правила: — Мы можем передвигаться по лагерю по разрешению, но просто так — нет. Охрана проводит нас в столовую и обратно, патрули регулярно меняются. Убегать, собственно, некуда. Казнить нас хотят сразу, как только мы завершим проект, который заключается в том, чтобы расписать жизнь двух лагерей на пару десятков лет вперёд и обеспечить их выживаемость, наладив необходимые для существования производства. Ещё заключённые здесь работают на физических трудах, но нас используют в других целях, так что от них мы освобождены. Никаких дополнительных вещей, сколько ни проси, не дадут. По крайней мере, просто так. Всё остальное ты и сам поймёшь, нечего тратить зря время. Фёдор рассказывает ему ещё про изменения после конца света, про свой проект и про чертежи, загружая голову окончательно. Дазаю становится интересно: Достоевскому было скучно и потому он так быстро ввёл его в курс дела, или же ему хочется умереть побыстрее, а так как самоубийство — грех, ждёт казни? Ещё вариант был в том, что Фёдор мог попросту избегать темы того, что случилось там, в далёкой комнате с Книгой. Поэтому, перебивая его рассказ про гидроэлектростанции, Дазай спрашивает: — Ты помнишь, что произошло в момент взрыва Книги? Достоевский замолкает и становится мрачнее мгновенно. — Что ты хочешь сказать этим? Наверное, ему больно от того, что план не сработал, и всё-таки эта эмоция очень странная. У Дазая не получается её разгадать. — Все винят меня в том, что я был твоим соучастником, — тихо произносит Осаму напрямую. — Но я совершенно не могу вспомнить, как я оказался там и что делал. — Я не сдавал тебя, если ты об этом, — уклончиво говорит Фёдор. Видимо, прямого ответа от него не дождаться. — Они сделали этот вывод самостоятельно. — Тебя не ранили обломки и осколки? — Нет, но я потерял сознание от удара головой из-за взрывной волны от Книги. Этого хватило, чтобы меня схватили и накачали разной дрянью. К тому же… — Достоевский смотрит на забетоннированное окно, начиная кусать кожу на пальце, — сбегать отсюда совершенно некуда. У меня не осталось сил на вторую попытку, нужно время. На вторую попытку уничтожения всего человечества, понимает Дазай. Интересно, чувствует ли он сейчас себя беспомощным и уязвимым? Показывает ли кто-то свою силу над ним? Наверняка да, поскольку он согласился ведь на кое-какое сотрудничество, раз уж разрабатывает эти планы со станциями. Осаму дёргает грубо страницы из его рук и отходит на пару шагов. Фёдор широко распахивает глаза от удивления: такой наглости он совсем не ожидал, но эмоция быстро сменяется злостью и раздражением. Дазай уверен, что в этих чертежах какая-то искусная ошибка, которая убьёт всех, но на последней странице он находит надпись «больница должна заработать, чтобы аппарат искусственного дыхания продолжал функционирование». Он замирает, пытаясь осознать это, но Достоевский не даёт времени подумать и отбирает листы, безжалостно хватая его за воротник и толкая в стену: — Не трогай мои вещи без спроса, — с откровенной яростью произносит он. — От меня тебя здесь никто не защитит, Осаму. Но Дазай глупо улыбается вместо этого, прикрывая глаза. — Ты согласился на этот проект, чтобы меня не отключали от аппарата? Фёдор хмыкает. Отпускает его и отходит прочь, начиная попросту игнорировать. Бережно складывает листки в ровную стопку и, видимо, думает, куда их спрятать, но прекрасно понимает, что Осаму найдёт их в любом случае. Это раздражает ещё больше, но Достоевский укрывает свои эмоции за холодом. — За пачку сигарет, — отвечает ему Фёдор наконец. — Правда теперь сомневаюсь, что оно того стоило. Будешь меня раздражать. — Я уверен, без меня и Николая тебе было ужасно скучно. Гоголь тоже тут? Осаму немного подходит ближе, но не планирует больше ничего делать — голова кружится после такой резкой физической активности, а сердце странно стучит. Не хочется слечь обратно в больницу. — Он немного вписался сюда и ведёт себя спокойно. Так что он больше не собирается помогать мне, а каждый раз в столовой устраивает лекцию о том, что я должен передумать. Дазай внимательно вслушивается в слова. Удивительно, что Фёдор сегодня столь разговорчив. Он преподносит новости о Николае так, словно это забавная шутка, но Осаму читает за всем этим другое: «я один». И от этого ощущается незримая острая боль. Не вынося тишины, Достоевский продолжает: — Ты бы не спрашивал меня, действительно ли ты помог мне, если бы не сомневался. Может быть, ты станешь моим союзником. Осаму ещё не знает, кого собирается обманывать: Фёдора или Агату. И правда ещё не разобрался в своих мыслях на этот счёт. Поэтому говорит честно: — Может быть. Несмотря на то, что Дазай не смотрит на Достоевского, уставившись куда-то в пустоту, он чувствует какую-то приятную эмоцию от своего собеседника. Надежда?.. Неужели это для него так важно? На самом деле, Осаму совсем небезразличен к Фёдору уже довольно давно, но никогда не позволял себе задумываться об этом. Их прерывает стук в дверь. Два раза, предупреждающий. Дазай поднимает взгляд на Фёдора с молчаливым вопросом — что это значит? Тот пожимает плечами. Кто-то, видимо, охранник, заходит в их коридор, бросает что-то тяжёлое на пол и запирает дверь обратно. Выждав секунд тридцать, Осаму осторожно выходит посмотреть, что там такое. Ничего особенного: просто ящик с вещами. В наборе ему досталась вполне неплохая одежда и средства личной гигиены. Но, действительно, никаких бинтов. Приятным бонусом стал блок записных книжек с ручками, альбом и принадлежности для рисования схем, книги художественной и научной литературы на японском, пачка игральных карт и бутылка вина. Что же, его пытаются подкупить? Сложив всё это в ящик обратно, Дазай ставит его в комнате и прикидывает, куда можно деть свои вещи. Есть лишь один тонкий шкаф — на полки он ставит книги и блокноты, а в два свободных ящика благополучно складывает одежду. Фёдор позаботился о том, чтобы ему было куда всё класть… неужели он всё это спланировал? — Тебе изначально сказали, что мы будем заперты вместе? — спрашивает Осаму. — Да. Все думали, что ты быстро вылечишься, но это слишком затянулось. Спустя первый месяц они начали терять уверенность в своих возможностях, забрали подготовленные вещи. Каждый уже тебя похоронил, но каким-то чудом ты стоишь передо мной. Фёдор красноречиво отталкивает Дазая от вывода, что он в этом замешан, но это слишком очевидно. Если бы Достоевский не починил электрику больницы, Осаму был бы уже мёртв. Вопрос только в том, зачем он ему так понадобился. — Ты был знаком с Агатой, насколько мне известно. Ты знаешь, что за организация держит нас здесь? — Ужин будет через десять минут. Если хочешь переодеться, сейчас самое время. Фыркнув, Дазай возвращается к вещам и пытается выбрать что-нибудь подходящее. Умеет ведь Достоевский искусно перевести тему в другое русло — но здесь ему даже этот навык не пригодился. Неужели Фёдор думает, что Осаму не спросит ещё раз? Эта мысль существенно напрягает, ведь может значить только то, что количество потрясений за ужином собьёт Дазая с размышлений по поводу организации. Оказавшись перед моральной диллемой, Осаму замирает: выйти со всеми шрамами было бы уже… слишком. Но при этом порвать какую-то одежду на клочки и использовать вместо бинтов тоже не очень хорошо. Это привлечёт лишнее внимание и доставит больше проблем. Придётся часто менять эту ткань, где-то для этого её стирать и развешивать… Было бы рационально выйти просто так. Пусть бы смотрели на шрамы — какая разница? Но… Внезапно нахлынувшее отвращение к себе вцепляется в глотку и душит, не позволяя даже вдохнуть, стоит ему только подумать о том, чтобы выйти без своей «брони». Но здесь он ведь тоже не один и пока что ничего страшного не произошло, верно?.. Краем глаза Дазай оглядывается на Фёдора, который принимается собирать бумаги по комнате и приводить её в порядок. С ним спокойно. Наверное, всё потому, что Осаму знает, что Достоевский может понять его и не воспримет его шрамы как-то… неправильно. — Я так понимаю, ножницы можно не просить? — уточняет Дазай, выбирая белую рубашку для растерзания, пусть она ему и приглянулась больше всех. Что же, даже в таких мелочах он всегда теряет то, что больше всего терять не хочет. — Увы. Взяв ткань и примерно присмотрев взглядом ровную линию, Осаму начинает разрывать её на клочки, стараясь выудить как можно более длинный отрывок. Это, благо, проходит вполне успешно, пусть ткань кое-где разрывается криво. Взяв разорванные полоски и одежду, он заходит в ванную. Дурацкая скрипучая дверь не закрывается не только на замок, но и в принципе оставляет небольшую щёлочку для чужих глаз. Это невероятно напрягает, пусть Дазай и уверен, что Фёдор бы никогда за ним не подсматривал. Он пытается придержать дверь, и Достоевский подтаскивает к ванной стул, предлагая, мол, подпереть с внешней стороны. Осаму благодарит Фёдора и позволяет ему себя запереть. Мигающая лампочка в ванной совсем не радует. Кафель довольно старый, кое где заплесневелый, неприятного светло-болотного оттенка, будто в больницах. Под ванной много заржавелых труб. Тут явно… не самый лучший ремонт. Дазай нервно бросает взгляд на дверь, думая о том, успеет ли, и начинает стягивать с себя жуткую больничную одежду. Его всегда пугала она сама и то, почему именно она выглядит таким образом, почему так необходима — ведь даёт доступ к телу, чтобы врачам было удобно сделать буквально что угодно. Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику, стоит ему только наконец избавиться от неё. Взгляд падает на плотно завязанные бинты на ранах после операции. Выглядит всё довольно… плохо, если смотреть вот так прямо, вся грудная клетка перемотана, во многих местах синяки и шрамы, мелкие ссадины, следы от уколов, швы. Силой вынудив себя отвернуться от зеркала, Осаму начинает наматывать ткань на руки, закрывая самые страшные шрамы. Хорошо, что на ногах ничего видно не будет и можно не беспокоиться об этом. Пока такой дефицит с бинтами, он обойдётся только тканью на запястьях и постарается нигде не вешаться, чтобы не было следа от борозды на шее. Закончив с этим, он долго мучается с узлом, а Достоевский стучит по двери: — Поторопись, иначе тебя выволокут в том виде, в котором ты там сейчас находишься. Это заставляет напрячься ещё сильнее. Он не хочет есть, почему нельзя остаться здесь? Наверняка всё потому, что удерживающая их организация печётся о том, чтобы никто не умер от голода. — Сейчас-сейчас, — отвечает Дазай беззаботным тоном. Торопится, больно задевая одну из ран, тихо шипит. Но, благо, охранники заходят только тогда, когда он застёгивает последние пуговицы на рубашке. Осаму сам выходит из ванной им навстречу, с лёгкостью отодвигая приставленный стул. Уже в комнате Дазая грубо хватают за предплечье и выводят в коридор. Там его обыскивают с ног до головы, заставляя снова сомневаться в своём терпении и выносливости. Почему нельзя оставить его в покое? Неужели он украдёт из комнаты ножку от стула и станет бросаться на всех и каждого, протыкая глотки? Фёдора обыскивают намного спокойнее и аккуратнее. Интересно, так со всеми? Поймав взгляд Достоевского, Осаму его об этом молчаливо спрашивает, и тот качает головой. Видимо, они посчитали, что Дазай может что-то украсть из медпалаты. Действительно, скальпель бы им пригодился, но увы. К тому же, его уже обыскивали наверняка несколько раз перед помещением сюда, так почему они столь осторожны? Их выводят на ужин, но несколько охранников остаются на обыск, и по лицу Фёдора видно, как сильно это его угнетает. Осаму думает о том, что обязательно поможет ему сложить всё обратно. Какого это — привыкнуть к такой жизни, когда всё, что бы у тебя только ни было, больше не твоё и никогда твоим не будет? В любой момент могут прийти с обыском и поломать каждую дорогую сердцу вещь. Дазаю не хочется задерживаться в подобном мире. Может, это просто сон в коме?.. Выйдя из подъезда, который, как услышал Осаму, назвали тюремным блоком, они проходят пустующий внутренний дворик. Похоже, все уже ушли на ужин, если не считать, разумеется, охранников. Их ведут дальше, они спускаются в один из подвалов, проходя длинный коридор. Наконец, отворяется большая высокая дверь, показывая во всей красоте внушительную столовую. Пять больших столов полны еды, к удивлению Осаму, словно в этом у них дефицита нет. Много людей оживлённо болтают и смеются: видимо, уже успели привыкнуть ко всему происходящему. Тёплый свет лампочек накаливания создаёт ощущение, что все они сидят у тёплого уютного костра. Однако Дазай испытывает совершенно противоположные чувства по отношению к этой комнате. Стоит им зайти, множество взглядов упираются в них, пронзая острыми копьями. Охранники отступают к стене, позволяя Фёдору и Осаму самим решать, куда присесть. И везде, откровенно говоря, совершенно недружелюбно. Кажется, что все винят их двоих в произошедшем — и сам Дазай не уверен, правильно ли это. Достоевскому машет Гоголь, приглашая сесть поскорее рядом с ним и Сигмой, и тот сразу направляется в их сторону. Осаму растерянно стоит посреди зала и понимает, что совершенно не хочет находиться здесь ни единой секунды, а ещё — что презрение окружающих было направлено вовсе не на Фёдора. Разумеется, к подобным ситуациям Дазай давно должен был уже привыкнуть, учитывая, что везде ощущал себя чужим, — но он не привык. Зато хорошо знает, как с таким справляться. Он ищет взглядом знакомые лица и не находит никого из агентства. Жалеет, что не спросил, живы ли они вообще. Внезапно кто-то подходит к нему справа быстрым шагом и ударяет грубым точным — и до боли знакомым — ударом прямо в скулу. Осаму падает на пол, а охранники напрягаются, готовясь остановить драку, но Чуя, похоже, не собирается наносить следующий удар. Его взгляд такой презрительный и ядовитый, что становится тошно. — Предатель предаёт не единожды, да, Дазай? — с ноткой отвращения интересуется Накахара. — Уж я думал, что в агентстве ты задержишься подольше. Но ты просто жалкий червь, не способный осознать верность и честь. Хотя куда тебе — ты ведь неполноценный человек. Слова Осаму слышит отлично, как и сидящие вблизи заключённые. Но смысл доходит далеко не сразу — и ему так и не удаётся пробраться под броню, которую Дазай взращивал очень долгие годы. Он встречает взгляд Чуи холодно и пусто, уголок его губ тянется вверх. — Меня радует, что я, по крайней мере, не такой глупый пёс, как ты. Он вытирает кровь с губы и поднимается, небрежно отряхивая одежды. Накахара бросается на него снова, но его хватают охранники. Удар дубинкой по животу быстро отрезвляет Чую, и, придя в себя, он уходит к стойке за едой, время от времени возвращая свой полный гнева взгляд на Осаму. Скула неприятно жжёт. Внутри становится неприятно и противно, словно подобными обвинениями Чуя разверз бездну, которая начала источать гниль. Дазай даже не пытается оправдаться, что ничего не делал и не замешан в плане Достоевского — его никто не станет слушать. Правда тут одна, и правда эта принадлежит Агате. Осаму мысленно хмыкает: вот уж кто хорошо работает, так это она. Подобная ловкость её ума восхищает. Но что происходит, когда сталкиваются интересами все три ловких ума? Даже представить подобные разрушения уже большой труд. Дазай задумчиво берёт поднос тоже, выждав пару минут, пока Накахара уйдёт, и набирает еды. Несмотря на то, что он не был голоден, сейчас приходит осознание, что он не ел довольно долго, пока был в коме. «Еда» из капельницы совсем не то же самое, что настоящая, которая имеет вкус. Стоя с подносом в руках, он снова смотрит на столы в поисках свободного места, и Фёдор внезапно машет ему рукой, легонько улыбаясь. Осаму хмурится: этот дьявол точно что-то задумал. Но он просто не может не ввязаться в авантюру с ним, ведь это слишком заманчиво и интригующе. Место ему находится между Гоголем и каким-то незнакомцем, но практически напротив Фёдора. Его такой расклад вполне устраивает, хотя, кажется, ненависти от окружающих становится ещё больше. Видимо, они считают, что своим выбором Дазай подтверждает все неприятные слухи. Ещё за этим столом уместился Иван Гончаров из Крыс Мёртвого Дома и Сигма. — Вы, кажется, так и не познакомились с Николаем должным образом, — учтиво отмечает Достоевский. — Да, он был слишком занят попытками убить нас, так что было не до того, — улыбается Дазай. — Фёдор говорил, что ты очень прилежный заключённый, неужели так и есть? Гоголь смеётся, но в глазах его всё равно стоит печаль. Он отстранённо водит пластиковой вилкой по тарелке, перекладывая еду с места на место. Металлических приборов им не выдают, как и керамическую посуду. — А ты уже планируешь побег? Не вздумай моего Феденьку в это затащить, — отмечает Николай довольно остро, встречая его взгляд. — Я серьёзно. — Коля, — одёргивает его Фёдор. — Прекрати. Осаму хмыкает, качает головой: — Не узнаю того Николая, которого я видел в Мёрсо. Если одумаешься, в моём плане побега всегда будет место для тебя и Сигмы, — Дазай подмигивает им и начинает есть, совершенно не отрицая своих намерений. — А где агентство? Неужели они все умерли? — Нет, — отвечает ему Сигма. — С агентством всё в порядке, они просто не здесь, — тут находятся только заключённые. — Про побег можешь даже не мечтать, — добавляет Гоголь. — Радиационная зона вокруг не позволит нам перейти её, мы сгорим дотла. Ни один транспорт или металл не поможет в данном случае. Дазай прищуривается и бросает взгляд на Фёдора — мол, неужели? Достоевский вздыхает и подтверждает: — В этом частично и состоит проблема лагеря: земля может истощиться и не давать нам урожай уже через несколько десятков лет. Глубоко задумавшись, Осаму принимается молча есть, не инициируя продолжение разговора. Благо, Николай с радостью продолжает беседу, рассказывая Фёдору про то, как они с Сигмой занимались садоводством и Сигма испугался паука. В этих словах, казалось, нет ничего необычного, но от внимания Дазая не ускользает эта важная деталь: насекомые здесь всё же имеются. Подробности конца света были бы очень кстати перед началом работы и — тем более — планированием побега. — А что с температурой? — интересуется Осаму, когда разговор снова затихает — Гоголь берёт паузу и стремится поскорее доесть уже остывшую еду. — Мне казалось, раз были метеоритные дожди, она должна бы подняться, но здесь довольно прохладно. — Предполагаю, что Книга всё же сделала свою работу и мы находимся не в своей реальности. Климат здесь неравномерный, но в основном произошло похолодание. Не столь значительное, чтобы доставить проблемы, поэтому можно не беспокоиться. Правда, льды Антарктиды хорошо подтаяли от упавших туда метеоритов, так что… уровень воды во многих местах поднялся, — отвечает ему Фёдор. Николай закатывает глаза: — Вот давайте только без этой скучной ерунды. И так понятно, что всё плохо! Зачем обсуждать такие вещи? Достоевский чуть улыбается — неожиданно мягко для него: — Хорошо, тогда я могу рассказать тебе одну легенду, связанную с этим. Несмотря на то, что, казалось, Гоголь не хочет слушать что-то длинное и скучное, он заинтересованно укладывает подбородок на скрещённые ладони и замирает, внимательно смотря на Фёдора. — В некоторых текстах встречается предание о том, что во льдах Антарктиды заточены ангелы. Каждым своим грехом люди раскаляют ядро планеты, — потому однажды, когда мир утонет в огне, льды растают и ангелы поднимутся из долгого-долгого сна, чтобы покарать человечество. Уничтожат грешных созданий раз и навсегда, очищая их души. — Феденька, если ангелы и существуют, то один точно передо мной, — абсолютно искренне выдаёт Николай, хватает его за руку, чуть сжав, и отпускает. Достоевскому не удаётся подавить уставший вздох. — Настоящие ангелы не такие, как их рисуют обычно в книгах или на картинах. Это безжалостные сферы с тысячами глаз, давление от присутствия которых заставляет все вены в теле человека разорваться, оставляя его истекать кровью и долго мучительно умирать. Так что если легенды правдивы, то нам лучше молиться, чтобы ангелы были спрятаны как можно глубже и не пришли за нами. — Разве ты не этого бы желал? Чтобы все грешники умерли в муках, очищая свои души, — уточняет Дазай. Фёдор игнорирует его вопрос настолько невозмутимо, что становится даже как-то не по себе, словно бы Осаму совсем ничего и не говорил.