По твоей мерке

3 декабря 2026 года. Четверг. — С этим я ходил месяца два или три назад, — протянул Тэхён, листая фотографии на планшете, который Богом передал ему несколькими минутами ранее, и проводя кончиком указательного пальца по глянцевому экрану с той ленивой, оценивающей неторопливостью, что выдавала в нём человека, привыкшего отбраковывать десятки вариантов за секунду, не утруждая себя объяснениями, и, мельком взглянув на застывшего за столом Богома, добавил не столько для него, сколько для заполнения повисшей в кабинете тишины, нарушаемой лишь приглушённым гулом офиса за зеркально-стеклянной стеной: — Не стоит порождать слухи о каком-то постоянном романе, — и в голосе его, звучавшем ровно, почти безразлично, сквозила та особая усталость, что появляется у человека, вынужденного в сотый раз объяснять очевидные, с его точки зрения, вещи. — У этого уши смешные, — обронил он, чуть склонив голову набок, рассматривая фотографию очередного альфы. — У этого нос на пол-лица. Этот коренастый. Этот вообще не в моём вкусе, — перечислял он, с каждым словом всё сильнее сжимая челюсти, чувствуя, как напрягаются мышцы у висков, и, в конце концов, отложив планшет на стол Богома с тем едва уловимым толчком, который был красноречивее любого брошенного в сердцах жеста, откинулся на спинку стула, слегка пружиня спиной по дорогой обивке, закинул ногу на ногу и, вперив в альфу требовательный, посверкивающий недовольством взгляд, произнёс с ощутимым нажимом: — У тебя что, совсем нормальных альф не осталось? Я, конечно, слышал, что сейчас пошла мода на неординарную внешность, но необычная внешность не означает страшная, — и, выдохнув сквозь зубы, перевёл взгляд на стеклянную стену кабинета, прозрачную изнутри, но зеркальную снаружи, за которой сновали сотрудники агентства Богома, напоминая Тэхёну муравьёв в прозрачном формикарии, где он, наблюдатель, мог видеть всё, оставаясь невидимым. — Не преувеличивай, — со вздохом отозвался Богом, забирая планшет и бросая на напряжённого, будто сжатая пружина, Тэхёна взгляд, в котором читалось и давнее знание всех его закидонов, и лёгкая укоризна, и, несмотря на то, что сам Тэхён просмотрел фотографии в альбоме уже по нескольку раз, Богом снова принялся листать их, надеясь найти того, кто устроит этого несносного, придирчивого омегу. — Вот, смотри, хороший альфа, — произнёс он, разворачивая экран планшета к Тэхёну и демонстрируя фотографию одного из недавно появившихся в базе — молодого альфы с приятным, открытым лицом, который по основной своей профессии был фотографом, но соглашался, без интима, сопровождать омег на мероприятия в качестве статусного аксессуара. — Вполне себе вариант. — Богом, — выдохнул Тэхён, и в этом коротком имени, произнесённом с лёгким нажимом и явственным укором, прозвучало всё: и разочарование в том, что тот не понимает элементарных вещей, и усталость от необходимости эти вещи проговаривать вслух, и даже нечто похожее на снисходительную ласку, присущую их давним, запутанным отношениям, и, чуть скосив на него взгляд, Тэхён продолжил, чеканя каждое слово: — Он фотограф, это слишком рискованно для моего дома. Кто-то может подумать, что он снимал мою новую коллекцию. Один его выход со мной создаст ему имя, да вот только неизвестно, чем это закончится: он ли что-то натворит, и это тенью упадёт на меня и бренд, хотя он не был моим фотографом, или его заклюют, когда ему будут уделять столько внимания, а окажется, что он просто сходил со мной на пару вечеров, — и, закончив эту тираду, он позволил себе шумно втянуть носом воздух, улавливая в нём привычную смесь запахов кабинета Богома — дорогой кожи, кофе, лёгкой пыли от бумаг и едва ощутимого, сладковатого аромата каких-то цветов, стоявших в вазе. — Ну ладно, — нехотя признал-согласился Богом, откладывая планшет экраном вниз и проводя ладонью по лицу, словно стирая с него усталость, и в этом жесте, в этой неожиданной уступчивости сквозило признание того, что он действительно не подумал о профессии альфы как о факторе риска, упустив из виду, как быстро люди привяжут любого, кто появится рядом с Тэхёном, к модному дому «Винтур», который тот основал и успешно развивал, превратив в один из самых громких корейских брендов. — Но ты всё равно слишком придирчив. Это же просто предрождественский вечер. Цокнув языком — коротко, резко, так, что звук этот щелчком повис в воздухе, — Тэхён повернул голову к Богому, перестав наконец изучать сотрудников агентства сквозь стекло с тем отстранённым, почти энтомологическим интересом, с каким разглядывают экспонаты в витрине, и выдал, просвещая и расставляя все точки над «i» с той безапелляционной чёткостью, что была его визитной карточкой: — Это не просто предрождественский вечер, — и, выдержав короткую, но весомую паузу, подчеркнул: — Это предрождественский вечер у министра Ли, — и продолжал смотреть прямо на Богома, который под этим пристальным, почти сверлящим взором ощутимо стушевался, отвёл глаза и принялся разглядывать поверхность собственного стола с преувеличенным вниманием. — Он трясётся над своим молодым альфой, как желе на ветру, думая, что любой омега вокруг пытается отбить у него его мальчика. Поэтому, если я не хочу стать врагом номер один для министра культуры, то я обязан прийти с красивым альфой, на которого буду смотреть влюблёнными глазами, чтобы господин Ли был идеально спокоен на мой счёт. Мне нужно, чтобы министр поверил в то, что у меня прям ноль процентов видов на его мужа. — А у тебя что, на него виды? — спросил Богом с неопределённой интонацией, за которой могло скрываться что угодно — от праздного любопытства до ревнивого укола, ковырнув ногтем поверхность стола. — Вообще не в моём вкусе, — ответил Тэхён, вновь устремляя взгляд сквозь стеклянную стену на суетящихся сотрудников, чьи движения, приглушённые звуконепроницаемой перегородкой, казались частью немого кино, и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы следующие его слова прозвучали весомо, продолжил: — Да и чего врать-то, этот пацан с министра не слезет, скорее затрахает до смерти, потому что ему нужно его состояние, лучше всего в виде наследства, так как этот альфочка сам ни на кого не смотрит, но как объяснить престарелому омеге, что не все, как он, ссут кипятком от его альфы, желая урвать кусочек? — Никак, — согласился Богом, откидываясь на спинку стула и, кажется, впервые за последние несколько минут позволяя себе расслабить плечи, отпуская напряжение, которое скопилось в них за время этого разговора. — Именно поэтому мне нужен лучши… — начал Тэхён и осёкся, замолкая на полуслове, потому что взгляд его, скользивший по офисному опенспейсу, вдруг зацепился за что-то — за какое-то движение, силуэт, деталь, — и он замер, всматриваясь в происходящее у одного из дальних столов, где не было обычной несуматошной суеты, а стоял некто, заставивший Тэхёна забыть о том, что он собирался сказать. — Что ты там увидел? — вопросительно обронил Богом, тоже поворачивая голову в ту же сторону и пытаясь разглядеть за стеклом то, что так внезапно приковало к себе внимание омеги. — А вот этот альфа с пучком, — заинтересованно протянул Тэхён, и в его голосе, только что звучавшем раздражённо и резко, прорезалась та самая, хорошо знакомая Богому нота — нота хищного, почти охотничьего любопытства, какое возникало у Тэхёна всякий раз, когда он натыкался на что-то по-настоящему красивое, что-то достойное его внимания, и сейчас он, не отрываясь, осматривал через приличное расстояние офиса красивого молодого, крепко сложенного альфу, чья узкая талия, крепкие бёдра и ягодицы, на которых, казалось, трещала джинсовая ткань, хотя модель совсем не была облегающей, приковывали взгляд с той магнетической силой, что заставляла забыть обо всём остальном, и даже через простую, явно недорогую белую рубашку просвечивали красивый разворот плеч и накачанные руки, а чёрные длинные волосы, собранные в аккуратно-небрежный пучок, довершали образ, делая его не просто притягательным, а каким-то умопомрачительно, вызывающе притягательным, и Тэхён, сглотнув внезапно ставшую вязкой слюну, ощутил, как внутри что-то сжимается — то ли предвкушение, то ли азарт, то ли что-то ещё, чему он пока не хотел давать названия. — Тэхён, — произнёс Богом, пустив в голос собственные директорские ноты и разворачиваясь всем корпусом к омеге, который сейчас смотрел на незнакомца с неприкрытым, почти неприличным голодом, — это просто практикант, студент, причём с юридического, — строго, не допуская возражений, объяснял он. — Он никакого отношения к эскорту не имеет, я даже не уверен, что он успел узнать о такой части моего бизнеса… — Юридический? — удивился Тэхён, с трудом отрывая взгляд от красивого студента и переводя его на Богома, и в этом удивлении, прозвучавшем почти комично, смешались и неподдельный интерес, и лёгкое недоверие. — Ладно, альфа на юридическом — это, конечно, уже интересно, но где ты, с организацией праздников, и где юристы? К тебе же только с факультета искусств отправляли. — У нас с ними в принципе договор на практику, — пояснил Богом, потирая переносицу двумя пальцами, словно этот разговор начинал его утомлять больше обычного, — а Чонгук выбирал организацию из-за места, я не знаю почему, но ему нужно было именно в этой зоне работать. — Вот в то, что я запал на вот такого альфу, — довольно протянул Тэхён, пальцем указывая на Чонгука, который в этот момент, склонившись над столом, обсуждал что-то с другими сотрудниками, и в жесте Тэхёна, в этом небрежном, но точном указании, читалась та самая уверенность человека, привыкшего получать желаемое по первому требованию, — министр точно поверит. Тем более у него тоже альфа примерно такого возраста, может, чуть старше, так что Ли меня ещё и поймёт. Я его ещё одену как надо, причешу, и вообще конфетка будет. — Тэхён, — настойчиво позвал его Богом, пытаясь привлечь внимание омеги, который вновь жадно уставился на альфу, разговаривавшего с коллегами и листавшего содержимое папки, зажатой в его руках, и в этом повторном оклике, прозвучавшем громче и требовательнее, слышалось уже не просто предостережение, а почти мольба. — Тэхён, — чуть повысив голос, выдал Богом, всё же добиваясь того, чтобы омега перевёл взгляд на него, и, встретившись с его глазами, повторил с расстановкой: — Он просто обычный студент. Он не эскорт. — Да не буду я его в постель тащить, — цокнув языком, недовольно бросил Тэхён, и в этом цоканье, резком, как удар хлыста, выплеснулось всё его раздражение от того, что его, кажется, в чём-то подозревают или пытаются ограничить. — Да, альфочка красивый и сексуальный, но, чёрт, мне просто нужно сходить с кем-то на вечер, чтобы я потом не отвлекался на бешенство омегмы из-за ревнующего министра. Ему не нужно быть для этого профессиональным эскортом, ему просто нужно скромно и мило постоять рядом со мной, посмущаться, когда я буду проявлять как бы знаки внимания, потому что ну вот просто не могу сдерживаться, да и всё. Мне не нужен обученный тайкомоти, который будет скрашивать мой вечер и развлекать, мне нужна вот такая, — и он вновь указал раскрытой ладонью в сторону Чонгука, чуть подаваясь корпусом вперёд, к столу, ближе к Богому, словно это движение могло придать его словам дополнительный вес, — ахереть какая красивая картинка. Зови его сюда, — распорядился он, снова откидываясь на спинку стула, но теперь уже с видом человека, принявшего окончательное решение и не собирающегося его менять. — Что? — оторопело выдал Богом, сначала не поняв, а после, осознав услышанное, выпалил: — С ума сошёл? Не буду я его звать, повторяю, он не эскорт, он даже не взрослый, ему где-то двадцать два… — Ерунда, — фыркнул Тэхён, мысленно прикидывая их разницу в восемь лет и думая о том, что у министра она где-то в районе тридцати с хвостиком, так что на фоне этого его собственный интерес к альфе помоложе действительно выглядел сущей мелочью, не заслуживающей обсуждения, и, подавшись вперёд ещё немного, он с ухмылкой, в которой сквозила та самая опасная, непредсказуемая весёлость, спросил риторически: — Ты хочешь, чтобы я сейчас вышел и начал предлагать ему меня сопроводить перед другими сотрудниками? — и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы Богом успел представить себе эту картину во всех красках, добавил: — Ты меня знаешь, я могу. Тяжело вздохнув, потому что он действительно знал Тэхёна и знал, что тот не бросает слов на ветер, Богом одарил его долгим неодобрительным взглядом, в котором читалось всё: и «зачем ты так со мной», и «я слишком стар для этих игр», и «почему я вообще с тобой вожусь», после чего, смирившись с неизбежным, нажал на кнопку коммуникатора, связываясь со своим секретарём, находившимся в таком же соседнем зеркальном пузыре: — Мистер До, — обратился он, и голос его, прозвучавший в динамике, был ровным и деловым, ничем не выдавая того внутреннего раздрая, который он сейчас испытывал, — вызовите ко мне в кабинет практиканта Чона из юридического отдела, — и, дождавшись заверения от секретаря, что всё будет сделано, отключил связь и, развернувшись к Тэхёну, произнёс с той серьёзностью, на какую только был сейчас способен: — Только не дави на него. Нет — значит нет. Он очень милый, вежливый, воспитанный альфа. Я даже не удивлюсь, если твоё предложение его оскорбит и расстроит. — Ты меня, конечно, прости за такое хамство, — произнёс Тэхён, хотя в его спокойном, ровном тоне не было ни капли раскаяния, а лишь холодная констатация факта, — но при его внешности он получал предложения куда более непристойного содержания. Если Тэхён и собирался продолжить, развивая эту мысль или приводя новые аргументы, то его прервал короткий, но отчётливый стук в дверь, за которым последовал голос Богома, разрешивший Чонгуку войти, и Тэхён, поднимаясь со стула, разворачиваясь всем корпусом к двери, почувствовал, как внутри всё подбирается, напрягается в предвкушении — ему не терпелось рассмотреть альфу с более близкого расстояния, убедиться, что первое впечатление его не обмануло, и когда Чонгук вошёл и застыл у порога, Тэхён удовлетворённо выпустил воздух через нос, отмечая про себя каждую деталь: красивое, ладно сложенное тело, идеальные пропорции, выразительное лицо с острыми скулами и чёткими линиями, ухоженные, блестящие под офисным светом длинные волосы, а главное — глаза, большие, невероятно чёрные, в которых, казалось, можно было утонуть, и Тэхён, заворожённый этим зрелищем, даже не заметил той колкости, той сдержанной настороженности, что сквозила во взгляде альфы, смотревшего на него без тени того смущения или любопытства, на которое Тэхён, вероятно, рассчитывал. — Тэхён, — недовольно одёрнул его Богом, заметив, как омега буквально пожирает глазами застывшего недалеко от двери студента, и в голосе его прозвучала смесь раздражения и усталой заботы, — не пугай мне альфу, — отчитал он, после чего, повернувшись к напряжённо застывшему, вытянувшемуся в струну Чонгуку, заговорил уже другим тоном — мягче, спокойнее, но с ощутимым дискомфортом, который он не мог скрыть до конца: — Пожалуйста, не переживай, он не псих, он вполне адекватный, несмотря на то, что сейчас так не кажется. Это Ким Тэхён, возможно, ты о нём слышал, он владелец модного дома «Винтур», и ему как творческой личности иногда свойственны спонтанные и сумасбродные идеи… — Не перегибай, — без агрессии, но с ощутимым неодобрением через плечо бросил Тэхён, даже не оборачиваясь к Богому, потому что всё его внимание по-прежнему было приковано к Чонгуку. Но Богом сделал вид, что не слышит его, и продолжил так, как считал нужным: — Именно такая мысль у него сейчас возникла, когда он увидел тебя, — обозначил он, глядя на Чонгука, который смотрел собранно, строго и только на говорившего, более ни разу не переведя взгляд на Тэхёна, словно того и не было в комнате. — Он сделает тебе сейчас одно предложение, которое тебя ни к чему не обязывает. Это никак не повлияет на твою практику, учёбу и тому подобное. Если нет, то значит нет. — Не настраивай его сразу на отказ, — с незлым нажимом заметил Тэхён, чуть повернув голову к Богому, и тот, подняв руки в капитулирующем жесте, после указал раскрытыми ладонями на Чонгука, словно передавая ему слово и ответственность за дальнейшее. Повернувшись вновь к Чонгуку, который теперь уже с напряжением, почти ощутимым физически, смотрел на Тэхёна, буквально сканируя его пристальным, ничего не упускающим взглядом, Тэхён ещё раз осмотрел альфу — медленно, откровенно, с головы до ног, — мысленно наслаждаясь его красотой, отмечая, как сидит на нём простая белая рубашка, как натянуты джинсы на крепких бёдрах, как пульсирует жилка на шее, и, шагнув к нему ближе, ступая мягко, по-хищному, по-кошачьи, остановился на расстоянии, которое ещё можно было счесть приличным, но которое уже явно нарушало привычные границы личного пространства. — Сходи со мной на предрождественскую вечеринку к министру культуры господину Ли, — сразу обозначил Тэхён, не тратя времени на предисловия, и, заметив, как Чонгук в недоумении приподнял брови, но промолчал, продолжил, чеканя каждое слово с той убедительностью, на какую только был способен: — Супруг министра — очень молодой альфа, поэтому сам министр ревнует его к каждому столбу, не говоря уже об омегах, и прийти туда без сопровождения красивого альфы — это равносильно профессиональному харакири. А у меня совсем никого нет подходящего на примете, твой временный и не совсем путёвый босс, — и тут Тэхён позволил себе лёгкую, почти неуловимую улыбку, возвращая Богому колкую шпильку, — мне в этом во всём тоже не помогает, но тут я увидел тебя и понял, что в том, что такой альфа мог привлечь моё внимание, министр точно не усомнится, — и, заметив, как сжались челюсти Чонгука, Тэхён поспешил добавить для большей убедительности: — Разумеется, за репутацию не переживай, вечеринка закрытая, прессе туда нельзя, никаких твоих фото по сети гулять не будет. В постель не тащу, но не откажусь, если сам того пожелаешь, — с ухмылкой заметил он, глядя в чёрные глаза, которые смотрели на него тяжёлым, ничего хорошего не обещающим взглядом. — За сопровождение, разумеется, заплачу по ставке элитного эскорта, но кроме самого факта твоего присутствия рядом со мной, позволения брать тебя за руку, придерживать за талию, от тебя больше ничего не нужно, пытаться как-то меня развлечь не надо. Согласись, шикарное предложение? — риторически хмыкнул он и, не давая себе паузы, без которой его слова могли бы показаться менее уверенными, возобновил речь: — Тем более ты же студент? — и, утверждая, а не спрашивая, добавил: — Деньги точно лишними не будут. Тэхён замолчал, и в кабинете повисла та особенная, звенящая тишина, в которой даже гул офиса за стеклом казался оглушительным, и лишь спустя несколько бесконечно долгих мгновений Чонгук разжал плотно сжатые губы — Тэхён, не удержавшись, жадно метнул взгляд к его рту, мысленно отмечая красивую форму губ, их милый, аккуратный размер, родинку под нижней губой, — и заговорил: — Вы сказали всё, что хотели? — Ты хочешь ещё? — слегка озадаченно выдал Тэхён, не ожидавший такого вопроса, и, решив, что альфе просто мало предложенного, быстро добавил: — Мало? Хорошо, я удвою сумму. Или хочешь что-то из моих коллекций? Без проблем, дам всё, что пожелаешь, тем более вещи с мероприятия я тебе подарю. Если желаешь побыть у меня моделью, то тоже можно устроить, поучишься только тому, как ходить по подиуму, и я тебя выпущу под софиты, у тебя великолепная фактура. — Нет, — ответил Чонгук, и голос его, спокойный, ровный, прозвучал в тишине кабинета с той особенной, отрезвляющей ясностью, от которой у Тэхёна внутри что-то неприятно похолодело. — Я лишь уточнял, чтобы вы потом не сказали, что я что-то не так понял, потому что вы не договорили. — Я договорил, — всё ещё озадаченно подтвердил Тэхён, кивая. — Меня ваше предложение не интересует, — ответил Чонгук всё тем же тоном, после чего перевёл взгляд поверх плеча Тэхёна, на Богома, и чётко обозначил: — Позвольте мне вернуться к работе, у меня ещё очень много задач на сегодня. — Ты можешь идти, — разрешил Богом, движением головы подтверждая свои слова, и проводил взглядом Чонгука, который поклонился коротким сдержанным кивком и направился к выходу, даже не посмотрев на оторопевше замершего Тэхёна, и омега, глядя ему вслед во все глаза, только сейчас с запоздалым, обжигающим пониманием осознал, что холод в голосе альфы был не от вежливости или смущения, а от с трудом сдерживаемого раздражения, а во взгляде, которым тот его одарил, не было и тени настороженности перед вниманием — там плескалось лишь глухое, сжатое в кулак недовольство. — Прости, но ты придурок, — выдал Богом в спину Тэхёна, когда шаги Чонгука стихли на достаточном расстоянии, и в его голосе, прозвучавшем устало и почти обречённо, не было злости — лишь констатация факта. — Ты что, не видел, что он вполне нормально реагировал на помощь, чтобы тебя не сожрал министр, но сразу изменился, когда ты сказал про деньги? Господи, — сокрушаясь, протянул он, откидываясь на стул и чуть сползая по спинке, словно все силы разом покинули его, — почему вы, омеги, такие чёрствые и непонимающие? — Я тебе что, профессиональный психолог? — резко огрызнулся Тэхён, разворачиваясь к Богому и чувствуя, как внутри всё клокочет от какой-то непривычной, едкой смеси обиды, злости и ещё чего-то, чему он отказывался давать название. — Это вы, альфы, все такие нежные и ранимые, смотри-ка, денег я ему предложил за то, чтобы он сходил на элитный вечер, на который при других обстоятельствах никогда сам бы не попал. — В тебе сейчас говорит обида за то, что тебя отверг тот, кто, как ты думал, не имел права тебя отвергать, — резюмировал Богом, внимательно глядя на часто дышащего Тэхёна, чьи ноздри хищно раздувались, а скулы заострились, сделавшись похожими на лезвия, и это «нет», такое простое и короткое, явно задело его куда глубже, чем он готов был признать. — Без проблем, хочешь — выговорись, но здесь, потому что если ты что-то такое скажешь Чонгуку, то он точно не передумает. — Да с чего бы мне вообще переживать за его «не передумает»? — едко фыркнул Тэхён, чувствуя, как жар поднимается по шее к щекам, и это ощущение собственной физиологической реакции, которую он не мог контролировать, злило его ещё больше. — Альф что ли мало? Возьму кого-нибудь пострашнее, — резко взмахнув рукой, бросил он, и в этом жесте, рваном, почти истеричном, выплеснулось всё его смятение. — Или ты мне всё же кого-нибудь найдёшь, время ещё есть, благо мне не нужно заранее представлять своего альфу. — Я тебе никого не найду, — обрубил Богом, и в его голосе прозвучала та самая сталь, что появлялась крайне редко, но всегда отрезвляла Тэхёна. — Хорошие эскортники на дороге не валяются, я тебе могу только самого себя предложить… — Нет уж, — прервал его Тэхён, мотнув головой так, что идеально уложенные назад волосы на мгновение потеряли форму, и, пригладив их ладонью с той машинальной привычностью, что выдавала в нём человека, привыкшего следить за собой в любых обстоятельствах, добавил: — И так каждый наш с тобой совместный выход даже в банальное кафе — это жирная кость для прессы, пусть голодают, — зафиналил он, шумно выдыхая и прикрывая на мгновение глаза, чувствуя, как пульсирует в висках и как хочется поскорее убраться из этого кабинета, из этого офиса, подальше от этого чёртова альфы, посмевшего сказать ему «нет». — К чёрту этого пацана. Всё, я пошёл, у меня дела, — отчеканил Тэхён, разворачиваясь на каблуках своих дорогих туфель, идеально сочетавшихся с костюмом из омежьей линии дома «Винтур», сдёрнул с крючка напольной вешалки пальто и, выходя из кабинета Богома, на ходу накидывая его на плечи, двинулся к выходу, глядя строго перед собой и не позволяя себе даже краем глаза посмотреть в ту сторону, куда ушёл Чонгук, потому что видеть его — даже мельком, даже издалека — сейчас было выше его сил. ***** 15 декабря 2026 года. Вторник. «К чёрту» не получилось. Именно эта мысль, обжигающе-отчётливая и лишённая каких бы то ни было иллюзий, пронеслась в голове Тэхёна, пока он стоял столбом в дверях кофейни, соседствующей с офисным зданием Богома, ощущая, как в груди разрастается тошнотворный комок нелепости происходящего, а все заранее заготовленные, выверенные фразы, способные помочь выйти из этой ситуации с наименьшими репутационными потерями, в одночасье испарились, оставив после себя лишь звенящую, непривычную пустоту и холодок, пробежавший по позвоночнику от копчика к затылку. Когда Богом написал ему — коротко, сухо, без лишних подробностей, — что у него появились новые предложения для Тэхёна, тот сразу, не тратя времени на расшифровку эвфемизмов, понял, о чём идёт речь, вот только Богом, параноидально оберегавший свою теневую деятельность в эскорт-сфере от посторонних глаз, даже ему никогда не высылал фотографий альф, настаивая исключительно на личном присутствии заказчика или его доверенного представителя при отборе кандидатов, и, прекрасно зная эту его особенность, граничащую с маниакальной осторожностью, Тэхён, едва прочитав сообщение, открыл своё расписание на день и, быстро пробежавшись глазами по строчкам, отправил ответное, в котором сообщал, что заедет к Богому после окончания его рабочего дня, сославшись при этом на собственную занятость, объём которой в реальности был куда скромнее, чем ему хотелось бы представить. Истинной же причиной, заставившей его перенести визит на вечернее время и избегать появления в офисе Богома в разгар трудового дня, был всё тот же несносный, не проявляющий ни малейшей заинтересованности в его предложении альфа — Чон Чонгук, чьё лицо, фигура и эти невозможные, невероятно чёрные глаза, казалось, впечатались в подкорку сознания Тэхёна, назойливо всплывая в самые неподходящие моменты. До этого дня Тэхён предпринял ещё ряд попыток найти себе подходящего спутника на предрождественский вечер министра Ли: он обратился к нескольким знакомым, чей бизнес так или иначе был связан с организацией эскорт-услуг, и даже начал с холодным, оценивающим прищуром присматриваться к моделям — тем самым, что вечно вились вокруг него, точно мотыльки вокруг огня, в тщетной надежде попасть в его постель и таким нехитрым способом обеспечить себе тёплое, сытое местечко в этой жизни, — но спустя некоторое время, перебрав уже с десяток кандидатур, он поймал себя на мысли, заставившей его раздражённо сжать челюсти и шумно выдохнуть сквозь зубы: всех этих новых эскортников и моделей, ушедших от них недалеко по части жизненных устремлений, он невольно, против собственной воли сравнивал с Чонгуком — с его ладно сложенным, поджарым телом, с его большими, чистыми, глядящими с той самой настороженной прямотой глазами, с его общим видом, в котором удивительным образом сочетались юношеская, почти детская миловидность и какая-то глубинная, хищная стать, прорывавшаяся в редкие моменты, когда альфа переставал контролировать каждое своё движение. И вот теперь, «попав» — если это слово вообще было применимо к человеку его статуса и склада ума — на яркую, кричащую рекламу авторских чаёв, которые на подсвеченном плакате выглядели до неприличия привлекательно и обещали нечто большее, чем просто горячий напиток, Тэхён, повинуясь скорее внезапному импульсу, нежели осознанному желанию, толкнул стеклянную дверь и зашёл в кофейню, которую никогда ранее не посещал, и в ту же секунду, едва переступив порог, увидел за прилавком — в роли бариста, облачённого в фирменный фартук поверх простой белой рубашки, — того самого Чонгука, который, повернувшись на мелодичный звон колокольчика над входной дверью, уже открыл рот, чтобы поприветствовать нового посетителя заученной дежурной фразой, и замер, узнав вошедшего. Тэхён, продолжая стоять в дверях и ощущая, как спину обдаёт холодным декабрьским воздухом, чувствовал себя до отвращения глупо — словно герой той самой дешёвой, слезливой дорамы, в которой момент внезапной встречи двух персонажей растягивают на несколько экранных минут, показывая его со всех возможных ракурсов и под всеми мыслимыми углами, — хотя разумом, той его частью, что ещё сохраняла способность к трезвому анализу, он прекрасно осознавал, что стоит так, столбом посреди входа, не более нескольких секунд, и что эти секунды, отсчитываемые где-то глубоко внутри гулким биением сердца, для стороннего наблюдателя не значат ровным счётом ничего. Действуя больше на инстинктах, всколыхнувшихся откуда-то из древних, первобытных глубин его существа, нежели подчиняясь какому-то чёткому, рациональному плану, Тэхён размеренной, текучей походкой двинулся внутрь, краем глаза замечая, что половина столиков в этом небольшом, но уютном заведении, пропахшем кофе, корицей и чем-то сладким, ванильным, занята посетителями, и, не отрывая взгляда от напряжённо застывшего, ожидающего его приближения Чонгука, остановился у кассы, обтянутой матовым пластиком, на котором лежала стопка бумажных салфеток и стояла вазочка с леденцами. — Здравствуйте, что желаете заказать? — обратился к нему Чонгук, и в голосе его, прозвучавшем ровно и приветливо, с той самой профессиональной вежливостью, какая и должна быть у сотрудников подобных заведений, Тэхён не уловил ни тени узнавания, ни отголоска их предыдущей, столь неудачно завершившейся встречи, и это обстоятельство неприятно кольнуло его где-то под рёбрами. — Авторский чай, — ответил Тэхён и, не сдержавшись, позволил своему взгляду скользнуть по изгибам тела альфы, которые были отчётливо видны даже сквозь невысокую стойку, отделявшую рабочую зону бариста от пространства для посетителей, и это короткое, почти машинальное движение глаз, фиксирующее и широкий разворот плеч, и узкую талию, перехваченную завязками фартука, и крепкие бёдра, заставило его сглотнуть внезапно ставшую вязкой слюну, после чего, усилием воли подняв взгляд вверх, к чёрным, непроницаемым глазам альфы, он добавил: — На твой вкус, — и, выдержав крошечную, но весомую паузу, обозначил: — Но не горький. — Хорошо, господин, сделаю, — ответил Чонгук, нажимая на кнопки кассового аппарата с той отработанной, почти механической ловкостью, что выдавала в нём человека, уже привыкшего к этому нехитрому, но требующему внимания труду, и, сразу же переведя оплату на карту, он, не дожидаясь, пока омега достанет свой бумажник или телефон, развернулся и принялся за приготовление заказа, и этот его жест, в котором читалась уверенная, спокойная деловитость, заставил Тэхёна хмыкнуть про себя, отметив, что альфа не тратит время на пустые церемонии. Пользуясь тем, что все имеющиеся посетители, рассевшись за столиками, уже наслаждались своими напитками и десертами, погружённые в негромкие разговоры или уткнувшись в экраны телефонов, а новых клиентов на горизонте пока не наблюдалось, Тэхён без тени стеснения, с тем самым откровенным, оценивающим любопытством, какое мог себе позволить лишь человек его положения, уставился на Чонгука, который буквально порхал в узком пространстве за стойкой, перемещаясь от одного агрегата к другому с той грациозной, почти танцевальной плавностью, что казалась совершенно естественной для его ладного, поджарого тела, и это его порхание позволяло Тэхёну рассматривать альфу именно со спины — того самого ракурса, который в прошлую их встречу был ему недоступен, — и, скользя взглядом по широким плечам, обтянутым белой тканью рубашки, по узкой талии и по крепким, округлым ягодицам, которые фирменный фартук, завязанный сзади аккуратным бантиком, не только не скрывал, но, напротив, выгодно подчёркивал, венчая это зрелище лёгким, кокетливым штрихом, Тэхён ощутил, как внизу живота зарождается то самое знакомое, тягучее тепло, которое он привык подавлять в зародыше, но которое сейчас, в этом пропитанном сладкими запахами и чужими разговорами пространстве, грозило вырваться из-под контроля. — Так вот, значит, почему ты выбрал практику у Богома, — обронил Тэхён, нарушая повисшую между ними тишину, и сделал он это не столько из желания услышать ответ, сколько из потребности хоть чем-то заполнить это вязкое, напряжённое безмолвие и для самого себя сбросить градус того жгучего, почти болезненного желания, которое скручивало его внутренности в тугой узел, переключая внимание собственной беспокойной, изголодавшейся по красивым вещам сути с безмолвного созерцания на слова, на звук собственного голоса, способный хоть ненадолго вернуть его в реальность. — Да, — ответил Чонгук, не оборачиваясь и продолжая ловко добавлять в нагревающуюся воду какие-то сушёные ягоды, травы и, кажется, палочку корицы, которую он предварительно разломил длинными изящными пальцами. — Я не мог из-за практики опаздывать на работу, где мне платят деньги, — произнёс он, и в его тоне, всё таком же ровном и сдержанном, Тэхёну послышался тот самый холодок, что заставил его внутренне подобраться, и, повернувшись, Чонгук поставил перед ним стаканчик с дымящимся, исходящим ароматным паром напитком, после чего поднял взгляд и встретился с глазами Тэхёна, и в этот самый момент, длившийся не дольше удара сердца, он замер, потому что в глубине карих, подёрнутых лёгкой поволокой глаз омеги увидел нечто странное, неопределённое — нечто такое, чему он не мог дать названия, но что заставило его пожалеть о том, что он вообще упомянул деньги, это проклятое слово. — Ваш чай, господин. Надеюсь, вам понравится, — обозначил Чонгук, и, преувеличенно воодушевлённо, почти демонстративно шагнув к прилавку со сладостями, куда как раз подошёл подросток-омега, держа в руках карточку — явно кого-то из родителей, — и уткнувшись взглядом в витрину с пирожными, он всем своим видом показал, что разговор окончен и что он занят обслуживанием следующего клиента. Взяв стаканчик, нагретый до той температуры, что обжигала подушечки пальцев даже сквозь плотный картон, Тэхён сделал осторожный, опасливый глоток, помня, что чай, только что снятый с плиты, должен быть ещё обжигающе горячим, и, прикрыв глаза, замер, не зная, на чём ему сфокусироваться изначально: на удивительно вкусном, в меру сладком, густом ягодном вкусе, в котором угадывались нотки малины, смородины и чего-то пряного, терпкого, согревающего горло и грудь изнутри, или на красивом профиле альфы — и слово «профиль» сейчас относилось не только к его лицу с острыми скулами и чёткой линией подбородка, но и к виду сбоку на всю его фигуру, которую Чонгук, повернувшись к подростку, невольно демонстрировал Тэхёну во всей её поджарой, ладной красе. Хмыкнув и мысленно укорив себя за то, что ведёт себя точно малолетка в пубертате, впервые дорвавшийся до порножурнала, Тэхён, крепко сжимая в пальцах стаканчик с чаем, из которого продолжал подниматься душистый пар, вышел из кофейни, не оборачиваясь, и, поёжившись от ударившего в лицо колючего декабрьского ветра, забрался в салон своего автомобиля, пахнущий дорогой кожей и остатками его собственного парфюма — сухого, сандалового, — после чего, откинувшись на подголовник, принялся маленькими, экономными глотками допивать напиток, и пусть обзор из-за других машин был не самым лучшим, он всё равно, не в силах заставить себя отвернуться, наблюдал за тем, как Чонгук, стоя уже у кофемашины и ловко орудуя холдером, готовит новый напиток — судя по всему, кофе, потому что в воздухе, даже здесь, в закрытом салоне, ему чудился горьковатый, насыщенный аромат свежемолотых зёрен. Допив свой чай до последней капли и ощущая на языке долгое, тёплое послевкусие, в котором ягодная сладость смешивалась с лёгкой терпкостью, Тэхён поставил пустой стаканчик в подстаканник, завёл мотор и, вырулив на проезжую часть, встроился в плотный, неторопливый поток машин, и уже где-то там, на самой границе сознания, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, его настигло то самое, оформившееся в чёткую, не терпящую возражений мысль понимание, что он не сможет — как ни старайся, как ни убеждай себя в обратном — найти себе другого спутника на этот проклятый предрождественский вечер, потому что внутренний древний хищник, дремавший где-то в глубинах его естества, уже выбрал себе добычу, и добычей этой стала прекрасная, сочная, полная жизни и сил антилопа, чьи изящные, стремительные движения он только что наблюдал сквозь витрину кофейни, а все эти суетливо прыгающие вокруг суслики, которых ему пытались подсунуть в качестве альтернативы, не вызывали у этого зверя ровным счётом никакого интереса. ***** 18 декабря 2026 года. Пятница. Уже третий день Тэхён, подчиняясь тому самому внутреннему ритму, который он сам не мог ни объяснить, ни оправдать перед своей рациональной, привыкшей всё просчитывать частью сознания, приходил в эту же кофейню, соседствующую с офисным зданием Богома, и с каждым новым визитом ощущение нелепости происходящего, смешанное с чем-то острым, щекочущим нервы и заставляющим кровь бежать быстрее, не ослабевало, а лишь крепло, пуская корни где-то глубоко внутри, где обычно обитали инстинкты, а не доводы рассудка. В первый раз Тэхён явился в кофейню задолго до появления альфы и, подойдя к прилавку, за которым стоял другой сотрудник — молодой омега с выкрашенными в пастельно-розовый волосами и усталыми, но приветливыми глазами, — сделал заказ, на этот раз не полагаясь на чужой вкус, а дав чёткие, почти дотошные указания насчёт того, что именно он желает получить в своей чашке: чёрный чай с добавлением сушёной вишни, лепестков розы и лёгкой, едва уловимой нотой миндаля, после чего, присовокупив к напитку порцию готового салата, упакованного в прозрачный пластиковый контейнер, и десерт — нежный, воздушный тирамису, припорошённый какао, — он проследовал к столику, который заранее присмотрел, оценивая обзор на прилавок с той же дотошностью, с какой выбирал бы локацию для съёмки новой коллекции, и, раскрыв планшет, погрузился в работу над эскизами, то и дело подцепляя вилкой листья рукколы и кусочки запечённой куриной грудки, но краем глаза, самым уголком периферийного зрения, продолжая отслеживать входную дверь и пространство за прилавком, ожидая. Пришедший чуть позже Чонгук заметил Тэхёна не сразу — лишь после того, как, облачившись в фирменный фартук и завязав его за спиной тем самым бантиком, что так заворожил омегу в прошлый раз, он поднял голову, обводя зал привычным оценивающим взглядом бариста, и, наткнувшись на знакомую фигуру, замер, напрягшись всем телом так, что даже сквозь рубашку стало заметно, как каменеют мышцы его плеч и спины, но, справившись с собой за долю секунды, он более не подал виду, принимаясь за работу с тем усердием, какое должно было, по его замыслу, служить надёжной стеной между ним и непрошеным гостем. Тэхён, в свою очередь, тоже выжидал, не предпринимая никаких попыток приблизиться к прилавку или заговорить с альфой, и, уткнувшись в планшет, водил стилусом по экрану, набрасывая линии будущих силуэтов, стирал, рисовал заново, хмурился, отпивал глоток уже остывшего чая и снова возвращался к работе, и только когда напиток в его чашке закончился, оставив на дне лишь влажные, потерявшие цвет лепестки и ягоды, он поднялся, чувствуя, как затекшие от долгого сидения мышцы спины отзываются тупой, ноющей болью, и направился к прилавку, где, дождавшись своей очереди, заказал у Чонгука ещё один чай, снова попросив сделать его на собственный вкус альфы. Чонгук, выслушав заказ с той непроницаемой, отточенной вежливостью, какая и должна быть у сотрудника, дорожащего своим местом, принялся за приготовление, и в этот раз, в отличие от прошлого, он выбрал микс из сушёной облепихи, имбиря, апельсиновой цедры и лёгкого, согревающего привкуса мёда, который он добавил в самом конце, дав напитку настояться ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы аромат стал густым, обволакивающим, и, пока его пальцы ловко отмеряли ингредиенты, пересыпали их в заварник, заливали горячей, но не кипящей водой, он кожей, каждой клеточкой своего напряжённого, собранного тела ощущал, как Тэхён вновь пристально, неотрывно за ним наблюдает, и это ощущение — липкое, некомфортное, будто чужие руки касаются его там, где не должны, — заставляло его внутренне сжиматься, готовясь как-то отвечать, парировать, отражать возможные словесные выпады омеги, которые, как он был уверен, непременно последуют. Вот только Тэхён, получив свой напиток — янтарно-золотистый, исходящий пряным, согревающим паром, — лишь поблагодарил коротким сдержанным кивком и, не проронив больше ни слова, вернулся за свой столик, где снова уткнулся в планшет, время от времени поднося стаканчик к губам и делая маленькие, осторожные глотки, и лишь когда и этот чай был допит до последней капли, а вдохновение, до этого бурлившее в нём подобно горному потоку, попросилось на отдых, оставив после себя лёгкую, приятную опустошённость, Тэхён собрал вещи, поднялся и, не оборачиваясь, вышел из кофейни, даже краем глаза не взглянув на Чонгука, который, замерев с тряпкой в руке, провожал его удаляющуюся спину долгим задумчивым взглядом, полным того самого непонимания, что с каждым днём лишь росло и ширилось в его груди. Во второй раз Тэхён пришёл в кофейню, когда смена Чонгука уже шла полным ходом и когда в зале, наполненном гулом голосов, звоном посуды и шипением кофемашины, царила та самая рабочая суета, в которой легче всего было затеряться и остаться незамеченным, но он, не колеблясь ни секунды, направился прямо к прилавку, несмотря на то, что за ним, помимо Чонгука, стоял ещё один сотрудник — тот самый омега с розовыми волосами, — и, к его лёгкому, тщательно скрываемому удивлению, навстречу ему сразу же шагнул сам Чонгук, быстрым, почти незаметным движением руки дав коллеге понять, что тот может не отвлекаться и продолжать обслуживать других посетителей, а он сам разберётся с этим особенным, требующим отдельного внимания гостем. Получив заказ — всё тот же неизменный чай на собственный вкус, — Чонгук, на мгновение задумавшись и прикусив нижнюю губу, принял решение, которое зрело в нём с самого первого появления Тэхёна в этой кофейне, и, достав из дальнего, редко используемого отделения шкафчика жестяную банку с собственноручно приготовленной смесью, он сделал тот самый экспериментальный вариант напитка, который нравился ему лично и который он когда-то, ещё на заре своей работы здесь, с гордостью представил владельцу на дегустации, но получил вежливый, однако твёрдый отказ: напиток сочли слишком специфичным, слишком необычным для массового потребителя, и он, забросив банку в дальний угол, больше никогда к ней не возвращался — до сегодняшнего дня, когда ему вдруг отчаянно, почти по-детски захотелось, чтобы этот надменный, самоуверенный омега, посмевший предложить ему деньги за то, чтобы он стал его ручной зверушкой на вечер, попробовал нечто, что принадлежало только ему, Чонгуку, нечто, что было его личным, сокровенным вкусом, не одобренным никем со стороны, и напиток этот, вобравший в себя терпкость чёрного чая, сладость сушёной хурмы, лёгкую горчинку цедры юдзу и едва уловимую, щекочущую нёбо остроту сычуаньского перца, он, заварив с особой, почти ритуальной тщательностью, поставил перед Тэхёном, стараясь не смотреть ему в глаза и чувствуя, как от волнения подрагивают кончики пальцев. В этот раз Тэхён, к ещё большему смятению Чонгука, не пошёл за привычный столик, а занял место за небольшой барной стойкой, что располагалась между витринами с продукцией и позволяла сидящему за ней видеть практически всё, что происходит в рабочей зоне бариста, и, достав телефон, он погрузился в свои дела: проверял почту, листал присланные эскизы от младших дизайнеров, читал документы, хмурясь и делая пометки в заметках, просматривал соцсети с тем отстранённым, оценивающим выражением лица, какое обычно появлялось у него, когда он изучал реакцию публики на новые коллекции, и всё это время Чонгук, перемещаясь по ограниченному пространству за прилавком, чувствовал себя так, словно его посадили в тесную клетку и заставляют ходить по кругу под прицелом невидимых глаз, и он старался не смотреть на Тэхёна каждый раз, когда проходил мимо, но это удавалось ему с трудом, и всякий раз, когда он ловил себя на том, что его взгляд сам собою, предательски скользит в сторону омеги, он резко отворачивался, хватаясь за первое попавшееся дело — протереть и без того блестящую кофемашину, поправить стаканчики на полке, перебрать салфетки, — лишь бы чем-то занять руки и отвлечь собственное предательское сознание. Вот только Тэхён, казалось, вовсе на него не реагировал, и это отсутствие реакции — это демонстративное, почти оскорбительное равнодушие — сбивало Чонгука с толку сильнее, чем любые приставания или намёки: омега занимался своими делами, пил его чай, тот самый, особенный, личный, и даже не смотрел в его сторону, и Чонгук, внутренне мечась между облегчением и чем-то ещё — чем-то таким, чему он отказывался давать название, — не мог понять, радоваться ему этому неожиданному спокойствию или… что? Что именно он должен был испытывать, когда человек, на которого он уже настроился как на источник потенциальной угрозы, вдруг вёл себя так, словно его, Чонгука, вовсе не существовало? Тэхён же надолго не задержался: допив чай до дна, он поднялся, и на звук его движения — этот лёгкий скрип барного стула по плиточному полу — Чонгук обернулся, встретившись с ним взглядом ровно на то короткое мгновение, которое потребовалось омеге, чтобы, чуть склонив голову, обронить: «Вкусно. Спасибо», после чего он развернулся и, накинув пальто, вышел, оставив Чонгука стоять с открытым ртом и с тем странным, тягучим чувством в груди, которое он поспешил списать на обычную усталость после смены. В третий раз Тэхён, уже почти не скрывая от самого себя истинной цели своих визитов, хотя и продолжая убеждать собственное рацио в том, что им движет исключительно уязвлённое самолюбие, пришёл практически сразу после того, как Чонгук, отработав положенные часы у Богома и переодевшись в подсобке в свою неизменную белую рубашку, заступил на смену в кофейне, и, сделав у стойки заказ — тот самый, уже привычный, «на твой вкус», — он проследовал к столику, который присмотрел только вчера, во время своего предыдущего визита, когда, обводя зал рассеянным взглядом, вдруг осознал, что именно это место, расположенное в нише, образованной выступом стены, и кажущееся со стороны едва ли не самым неудачным в плане обзора, на самом деле даёт ему идеальную возможность наблюдать за прилавком через отражение в длинном, в полстены, зеркале, висевшем на противоположной стене, и теперь, устроившись за этим укромным столиком и достав небольшой, почти игрушечный ноутбук, он погрузился в документальную работу своего бренда: изучал отчёты о продажах, вносил правки в контракты с поставщиками, переписывался с бухгалтерией, и всё это время его глаза, отражаясь в зеркальной глади, были прикованы к фигуре Чонгука, который, нервничая, напрягаясь всем телом и постоянно, с какой-то почти маниакальной периодичностью, поглядывал в сторону столика, где сидел Тэхён, не подозревая о том, что сам является объектом столь же пристального, непрерывного наблюдения, и Тэхён, видя, как альфа то и дело поправляет и без того идеально сидящий фартук, как его пальцы, перебирающие стаканчики или протирающие стойку, подрагивают от едва сдерживаемого напряжения, как он кусает губы и хмурится, отворачиваясь, чувствовал, как внутри него разливается тёплое, тягучее удовлетворение, смешанное с чем-то ещё — с тем самым предвкушением, какое бывает у охотника, наблюдающего за загнанной, но ещё не сдавшейся дичью. Когда же на его столик, заставленный бумагами и ноутбуком, опустился ещё один стаканчик с дымящимся чаем, Тэхён, до этого всецело поглощённый чтением пространного, напичканного юридическими терминами документа о сотрудничестве с одной крупной фирмой по производству тканей, вздрогнул, непонимающе моргнул и, медленно подняв глаза, встретился взглядом с Чонгуком, который стоял над ним с тем самым выражением лица — напряжённым, сдержанным, но с едва заметной, кривоватой улыбкой-ухмылкой, застывшей в уголках губ, — и, чувствуя, как от неожиданности по спине пробегает холодок, выдал: — Я же не заказывал. — Это вам комплимент от владельца кофейни, — произнёс Чонгук, вежливо, но неглубоко кланяясь верхней частью туловища и чуть поворачивая голову в сторону, где, как он и указал, стоял тот самый владелец — возрастной, грузный мужчина с седыми висками и внимательными, цепкими глазами, облачённый в строгий, несмотря на неформальную обстановку, костюм, — и Тэхён, проследив за его жестом, повернул голову в нужную сторону и, встретившись с владельцем взглядом, кивнул ему в знак благодарности, стараясь, чтобы этот кивок выглядел одновременно и вежливым, и достаточно сдержанным, не дающим повода для излишнего панибратства. — Мистер Пак лично приехал сегодня сюда, потому что даже до него дошла информация, что вы сюда ходите, — продолжил Чонгук, выпрямляясь и снова устремляя взгляд на Тэхёна, который, поднеся подаренный стаканчик к губам, сделал осторожный, пробующий глоток, и по его лицу, на мгновение утратившему привычную маску невозмутимости, скользнула тень растерянности. — Этот какой-то другой, — немного сконфуженно обронил Тэхён, вертя стаканчик в пальцах и пытаясь уловить разницу между этим напитком и теми, что он пил здесь прежде, и эта разница, неуловимая, ускользающая, но отчётливо ощущаемая, заставила его нахмуриться, напрягая вкусовые рецепторы в попытке разложить букет на составляющие. — Мистер Пак попросил сделать вам тот чай, который нравится ему, — объяснился Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем ровно, но с той самой, почти неуловимой ноткой, какая появляется у человека, вынужденного озвучивать чужие, не вполне ему близкие решения, Тэхёну послышалось нечто похожее на извинение, и альфа, вновь кивнув в форме лёгкого, почти символического поклона, замер в ожидании реакции. — Ясно, — протянул Тэхён, отставляя чай на стол и чувствуя, как внутри него борются два противоречивых желания: одно — немедленно отодвинуть этот навязанный, пусть и из лучших побуждений, напиток и заказать себе что-то привычное, и другое — выпить его, пусть и через силу, в знак уважения к человеку, от которого зависело благополучие Чонгука и чья благосклонность могла оказаться полезной в будущем, и, сделав выбор в пользу второго, он снова взял стаканчик, но прежде, чем поднести его к губам, хмыкнул и, скосив взгляд на выпрямившегося, застывшего в ожидании альфу, заметил: — У вас прям народу прибавилось. — Не делайте вид, что не знаете, — вырвалось у Чонгука, и слова эти, сорвавшиеся с его губ немного резче, чем он, вероятно, планировал, заставили его самого на мгновение замереть, осознавая допущенную вольность, и он тут же осёкся, смягчая тон и, словно извиняясь, добавляя: — Вас узнали ещё в первый раз, информация появилась в сети. Вы не могли не видеть все эти разговоры и слухи. — А что за слухи? — протянул Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем с тем самым любопытством, которое было очевидно притворным хотя бы из-за хитрой, почти издевательской ухмылки, заигравшей на его губах, сквозило неприкрытое, хищное удовольствие, и одновременно с вопросом он, словно напоминая Чонгуку о том, что владелец всё ещё продолжает за ними наблюдать, поднёс стаканчик к губам и сделал глоток, не разрывая зрительного контакта с альфой. — Понятия не имею, — отозвался Чонгук демонстративно сдержанно, и его челюсти, сжатые до побелевших желваков, выдавали то усилие, с которым он удерживал себя от того, чтобы не наговорить лишнего. — О том, что у меня роман с Богомом? — с ухмылкой уточнил Тэхён, сделав ещё один глоток и на этот раз отставив стакан на стол, и, глядя на то, как Чонгук, услышав это имя, на мгновение замер, а его ноздри едва заметно раздулись, он ощутил тот самый азартный, щекочущий нервы холодок, какой бывает у игрока, сделавшего верную ставку. — Зачем спрашиваете, если знаете? — чуть недовольно, чуть насупившись, но сохраняя внешне приличную, подобающую месту и ситуации картинку, обронил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем тише, чем следовало бы, Тэхёну послышались те самые нотки — сдерживаемого раздражения, обиды и чего-то ещё, чему он пока не мог подобрать названия, и альфа пристально, не моргая, смотрел на него, ожидая ответа. — Потому что мы оба знаем, что я здесь не из-за Богома, — уверенно обозначил Тэхён, и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы его слова успели проникнуть в самую суть стоящего рядом с ним альфы, он так же прямо и откровенно, не отводя взгляда, посмотрел в те самые невероятно красивые, глубокие, чёрные, словно сама ночь, глаза Чонгука, и в этом взгляде, долгом, неподвижном, было всё, что он пока не решался произнести вслух. — Приятного вам вечера, господин Ким, надеюсь, подарок вам понравился и вы довольны обслуживанием, — произнёс Чонгук, и слова эти, сказанные с той подчёркнутой, почти оскорбительной вежливостью, какая бывает у людей, желающих поскорее закончить неприятный разговор, прозвучали как приговор, и, сделав вежливый, но формальный поклон, он уже развернулся, собираясь уходить обратно за прилавок, под защиту привычных, безопасных манипуляций с кофемашиной и стаканчиками. — То, что ты сейчас просто уйдёшь, никак не исправит ситуацию, — озвучил Тэхён, говоря негромко, но весомо, заставив Чонгука замереть в середине разворота, и омега, глядя на его напряжённую, закаменевшую спину, чувствовал, как собственное сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп. — Исправит, — выдохнул Чонгук, застыв в полуобороте и не поворачивая головы, и в этом коротком рубленом слове, прозвучавшем глухо, будто из-под толщи воды, было столько упрямой, почти детской уверенности, что Тэхён на мгновение опешил. — Ваша вечеринка пройдёт, и вы от меня отстанете, — закончил он и, не дожидаясь ответа, рванулся с места, стремительно уходя за прилавок, где, склонившись перед владельцем, принялся что-то тихо, быстро ему докладывать, и по тому, как мистер Пак удовлетворённо кивнул и похлопал его по плечу, Тэхён понял, что Чонгук отчитывается о том, что гость всем доволен и подарок принят благосклонно. Оставшись за своим укромным столиком, в окружении разбросанных бумаг и потухшего экрана ноутбука, Тэхён нерадостно хмыкнул, и звук этот, сорвавшийся с его губ, был лишён даже тени того веселья, какое он обычно вкладывал в подобные жесты, потому что, как ни крути, Чонгук был отчасти прав, правда только в том, что текущее время, неумолимо отсчитывающее дни до предрождественского вечера у министра, действительно приближало развязку, но вот как теперь «отстать» от Чонгука — этот вопрос повисал в воздухе тяжёлой, не имеющей ответа гирей, и Тэхён, честно всматриваясь в собственные, такие запутанные в последние дни ощущения, не понимал, как и чем именно этот альфа сумел его зацепить, и, вступив в сделку с собственной гордостью, он продолжал убеждать себя, что всё это — лишь уязвлённое самолюбие, что ему, великому и непревзойдённому Ким Тэхёну, просто нужно получить любое, пусть самое незначительное «да» от этого строптивого мальчишки, успокоиться на достигнутом и двигаться дальше, забыв о нём, как о досадном недоразумении, хотя где-то там, в глубине своей истинной, не признающей лжи сути, куда он заглядывал крайне редко и с большой неохотой, он уже давно и отчётливо понимал, что самолюбие его тут вообще ни при чём, ведь в таком случае он должен был бы злиться на Чонгука, копить в себе раздражение и искать способы отомстить, а он, вместо этого, испытывал странное, почти болезненное наслаждение, любуясь альфой вечерами, сидя в полумраке кофейни и наблюдая за его завораживающими движениями, а ночами, отсыпаясь днём урывками и сбив себе весь режим, он занимался пошивом костюма для Чонгука — того самого, в котором тот должен был бы, по его замыслу, пойти с ним на этот проклятый вечер, — ориентируясь на размеры и пропорции, которые он «облапал» жадным, цепким взглядом за эти несколько визитов, надеясь лишь на свой профессиональный глазомер и многолетний опыт, и, проводя пальцами по дорогой, чуть шероховатой ткани, он с каким-то умиротворённым, почти медитативным спокойствием ожидал мероприятия у министра, потому что душа его, вопреки всякой логике, совершенно не ощущала надвигающуюся катастрофу — скорее наоборот, она, эта древняя, звериная часть его естества, трепетала в предвкушении, словно зная нечто такое, что было недоступно его рациональному, привыкшему всё контролировать сознанию. *****  19 декабря 2026 года. Суббота. Закрыв смену в кофейне, которая по субботам была у него полной — в отличие от будних дней, когда Чонгук, подстраиваясь под расписание практики у Богома, выходил лишь на вечерние часы, а здесь, в выходной, он впрягался с самого утра и до позднего вечера, пока последний посетитель не покидал зал, унося с собой аромат кофе на одежде и оставляя после себя липкие следы от сиропа на столешницах, — он, накинув на плечи короткий, по талию, чёрный дутый пуховик, из которого давно уже вылезли первые пёрышки, и поправив лямку потрёпанного рюкзака, вышел на улицу, в колючий, пробирающий до костей декабрьский воздух, и, достав из кармана ключ, принялся запирать входную дверь, проворачивая его в замочной скважине дёргаными, рваными движениями, словно сам механизм замка был виноват в том тягучем, липком напряжении, что копилось в нём весь этот бесконечно долгий день, сначала — в томительном, раздражающем своей неопределённостью ожидании, когда он, то и дело бросая взгляд на входную дверь и вздрагивая от каждого звяканья колокольчика, ждал, что Ким Тэхён, следуя установившейся за последние дни традиции, вновь переступит порог кофейни, займёт своё понравившееся место и примется сверлить его спину тем самым ощутимым, почти физически осязаемым взглядом, а после — в ещё более гнетущем, сбивающем с толку осознании, что он, вопреки всем ожиданиям, так и не пришёл, и это его отсутствие, это звенящее, пустое «ничего» отозвалось внутри Чонгука теми же самыми чувствами, которые он испытывал в детстве, когда аппа, задерживаясь в порту, не встречал его после школы в условленное время, и он, стоя у ворот один, глотал подступающие к горлу слёзы и убеждал себя, что ничего страшного не случилось, хотя внутри всё сжималось от страха быть брошенным, забытым, ненужным. Усиленно, с той отчаянной, почти яростной настойчивостью, на какую только был способен его измученный внутренними противоречиями разум, Чонгук убеждал себя, что упавшее, точно камень в колодец, настроение вызвано исключительно тем, что теперь он не знает, чего ожидать от Тэхёна дальше, какие ещё ходы предпримет этот непредсказуемый, самоуверенный омега, и что эта неизвестность, эта потеря контроля над ситуацией и есть истинная причина его раздражения, но ехидный, до отвращения проницательный внутренний голос в этот самый момент, раскатисто смеясь где-то под рёбрами, задавал свой гнусный, ядовитый вопрос о том, а будет ли вообще Ким Тэхён что-то в отношении него, Чонгука, делать дальше, не наигрался ли он уже, не переключился ли на кого-то более сговорчивого, более податливого, более… доступного, и от этой мысли, от одной только вероятности такого исхода, Чонгук совсем впадал в какой-то неконтролируемый раздрай, не зная, как на всё это правильно, разумно, по-взрослому реагировать, и вообще не понимая — вот что самое страшное и мучительное, — почему он в принципе на это как-то остро, болезненно, почти физически ощутимо реагирует, когда, по логике вещей, должен был бы испытывать лишь облегчение от того, что назойливый преследователь наконец оставил его в покое. Проверив, что дверь закрыта надёжно, — он с силой дёрнул за холодную металлическую ручку, ощущая, как та поддаётся с лёгким, успокаивающим скрежетом, но остаётся неподвижной, — Чонгук развернулся, собираясь быстрым, размашистым шагом направиться в сторону общежития, чтобы поскорее скинуть с себя опостылевшие за день вещи, пропахшие кофе, ванилью и чужими приторными духами, и застыл, пригвождённый к месту, потому что прямо перед ним, в нескольких шагах, в тусклом, дрожащем свете одинокого уличного фонаря стоял Ким Тэхён, держа за крючок вешалки прозрачный, поблёскивающий глянцевыми боками футляр для одежды, перекинутый через плечо со спины таким образом, что сам он, облачённый в длинное, явно очень дорогое чёрное пальто из мягкой, струящейся шерсти, казался лишь элегантным, небрежно-изысканным дополнением к тому, что было скрыто за плёнкой чехла, и Чонгук, бегло оценив обстановку — заметив и одинокую, припаркованную на противоположной стороне пустынной, вылизанной ночным морозцем дороги машину Тэхёна, чьи тонированные стёкла поблёскивали в свете фонарей, и тот самый футляр, и то, как неподвижно, по-кошачьи терпеливо стоит перед ним омега, — почувствовал, как внутри всё обрывается и катится куда-то вниз, а собственное тело, только что горевшее желанием двигаться, наливается свинцовой, неповоротливой тяжестью, потому что он не знал, совершенно не представлял, как ему теперь себя вести. — Расстроился, что я не пришёл? — тихо, почти шёпотом спросил Тэхён, и голос его, прозвучавший в этой пустынной, объятой морозной тишиной улице так, словно само время позднего вечера, практически ночи, когда даже редкие прохожие уже давно разбрелись по своим тёплым, уютным норам, не предполагало иного способа коммуникации, кроме этого интимного, почти заговорщицкого приглушения, проник Чонгуку куда-то под кожу, заставляя вздрогнуть и сжать челюсти. Фыркнув — слишком резко, слишком спешно, слишком громко для этой звенящей тишины, — Чонгук тут же мысленно обругал себя самыми последними, самыми грязными словами, какие только знал, потому что этот его фырк, вырвавшийся раньше, чем он успел его подавить, делал его недовольство таким предположением очевидно неискренним, фальшивым, кричащим о том, что оно, это недовольство, на самом деле прикрывает нечто совсем иное, и от осознания собственной прозрачности, собственной неспособности совладать с лицом и телом, по спине Чонгука пробежала горячая, колючая волна стыда. — У меня нет ни одной причины расстраиваться вашему отсутствию, — рвано вытолкнул из себя Чонгук, одновременно дёргано, суетливо поправляя сползающую с плеча лямку рюкзака и одёргивая край расстёгнутого пуховика, который, словно назло, всё время задирался, открывая взгляду простую белую рубашку, уже измятую после долгой смены. — Вау, — протянул Тэхён, и в этом коротком, растянутом звуке, сорвавшемся с его губ, было столько демонстративного, преувеличенного впечатления, что Чонгуку захотелось провалиться сквозь землю, и омега медленно, с головы до ног, осмотрел его тем самым ощутимым, почти осязаемым взглядом, от которого у Чонгука всякий раз пересыхало в горле. — Ты решил показать мне зубки? — хмыкнул он, и на его губах, едва тронутых то ли блеском, то ли просто морозной свежестью, заиграла та самая ухмылка, в которой читалось и превосходство, и ленивое, сытое любопытство, и что-то ещё, чему Чонгук не мог подобрать названия, и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы альфа успел прочувствовать всю весомость его следующей фразы, добавил: — Не напугаешь. — Все прошлые разы, когда мы с вами пересекались, — с напором начал Чонгук, и слова, подгоняемые бьющимся где-то у горла пульсом и жгучей, несправедливой обидой на всё и сразу, полились из него торопливым, сбивчивым потоком, и он, чувствуя, как от напряжения сводит мышцы живота и как холодный декабрьский воздух обжигает разгорячённые щёки, продолжал, уже не в силах остановиться: — Я всегда был на работе и не имел права сказать вам то, что думаю на самом деле. — Скажи сейчас, — предложил Тэхён, перенося вес тела на одну ногу и занимая более удобную, расслабленную позу, словно он приготовился слушать долгую, обстоятельную лекцию, а не стоял посреди пустынной, промёрзшей улицы поздним субботним вечером, и в этом его жесте, в этой ленивой, уверенной грации было нечто такое, отчего Чонгук почувствовал себя одновременно и ничтожным, и невероятно, опасно свободным. — Я слушаю. — Повторяю, мне ваше предложение неинтересно, — строго, стараясь придать голосу максимум твёрдости и непреклонности, заговорил Чонгук, пристально, не моргая, глядя на Тэхёна, в его карие глаза, чей точный оттенок сейчас, в скупом свете уличного фонаря, разобрать было невозможно, но Чонгук и без того помнил их — помнил, как они теплели, когда омега смотрел на него, помнил ту самую искру, что вспыхивала в их глубине, и от этих воспоминаний, от их неуместной, предательской яркости, у него снова противно засосало под ложечкой. — Я понимаю, вы привыкли, что вам всё достаётся по щелчку пальцев или по звуку оплаты на терминале, но не все продаются, я не продаюсь, — с чувством, вкладывая в каждое слово всю ту глухую, копившуюся годами обиду на мир, в котором омеги вроде Тэхёна могли позволить себе смотреть на альф как на товар, подчеркнул он и, сглотнув ставшую вдруг горькой, вязкой слюну, продолжил, уже не заботясь о том, насколько связно и логично звучит его речь: — Мне противно от того, как вы, омеги, к нам относитесь. Я не животное, которое по первому зову бежит на случку, я не красивая сумочка из последней коллекции, которую вы купите и выбросите уже в следующем сезоне, — и слова эти, рваные, торопливые, путающиеся между собой, вылетали из него вместе с облачками горячего, влажного пара, и Чонгук, мысленно казня себя за эту сумбурность, за то, что не додумался заранее продумать свою отказную речь, отрепетировать её перед зеркалом, как он делал перед важными выступлениями на семинарах, прыгал с темы на тему, словно испуганный кролик, и чувствовал, как от собственного бессилия и от ощущения, что он всё равно проигрывает этот необъявленный бой, внутри всё закипает. — Мне не нужен омега ни в каком виде, ни для отношений, ни для секса, ни как спонсор. Я сам всего добьюсь, я сам на всё заработаю, а не получу от мужа. Пожалуйста, оставьте меня в покое. В сети уже заговорили про то, что вы не к мистеру Паку приезжаете, я не хочу, чтобы они поняли, что это из-за меня, не хочу, чтобы какие-нибудь ваши поклонники избили меня в тёмной подворотне, думая, что я какая-то преграда на пути к вам. — Ты всё сказал? — спросил Тэхён, и голос его, прозвучавший ровно, спокойно, без тени насмешки или раздражения, резко контрастировал с той бурей, что только что бушевала внутри Чонгука и, казалось, всё ещё звенела в морозном воздухе. — Что? — недоумённо, всё ещё не в силах переключиться с собственного взвинченного, взбудораженного состояния, уточнил Чонгук, часто, поверхностно дыша и чувствуя, как колотится сердце где-то у самого горла. — Уточняю, чтобы потом не было, что я тебя неправильно понял, так как ты не догово… — начал было Тэхён, и Чонгук, узнав собственную, брошенную им в кабинете Богома фразу, возвращаемую ему сейчас с той же невозмутимой, почти издевательской интонацией, почувствовал, как его захлёстывает волна злой, обжигающей горечи, и он, шумно, яростно выдохнув носом облако пара, сделал резкий, порывистый шаг в сторону, пытаясь обойти омегу и поскорее убраться отсюда, подальше от этого пронизывающего взгляда и этого вкрадчивого, сводящего с ума голоса, но Тэхён, двинувшись с той же кошачьей, плавной грацией, шагнул ему наперерез, преграждая путь, и, чуть подавшись корпусом вперёд, произнёс: — Подожди, это был не упрёк или укол, я хотел разрядить обстановку шуткой, шутка оказалась неудачной. — Крайне неудачной, — подтвердил Чонгук, вновь дёргая лямку рюкзака, которая, словно живя собственной жизнью, опять сползла с плеча, и чувствуя, как от этого повторяющегося, раздражающего жеста у него начинает сводить пальцы. — Я приехал отдать тебе это, — пояснил Тэхён, и, сняв с плеча футляр с костюмом, он вытянул его перед собой, и, хотя из-за скупого, дрожащего света уличного фонаря разглядеть детали, скрытые за полупрозрачной плёнкой, было почти невозможно, Чонгук и без того понял, что внутри — роскошный, безупречно скроенный комплект одежды, тот самый, что, вероятно, и предполагался как его наряд на предрождественский вечер, и от осознания этого у него снова что-то болезненно сжалось в груди. — Я же сказал, — начал Чонгук, шумно, со свистом хватая ртом обжигающе-холодный воздух и чувствуя, как раздражение, только начавшее было утихать, вспыхивает с новой, удесятерённой силой. — Просто отдать, — перебил его Тэхён, и в голосе его, до этого звучавшем мягко, почти интимно, вдруг прорезались те самые стальные, властные, директорские нотки, которые были какими-то иными, непохожими на привычный командный тон преподавателей или начальников, и от этой разницы, от этой глубинной, не терпящей возражений силы, исходившей от омеги, Чонгук вдруг почувствовал, как значительная часть его спеси, его праведного гнева и готовности сражаться до последнего слетает с него, точно шелуха, оставляя после себя лишь растерянность и холод. — Я вдохновился тобой, придумал фасон под тебя, шил его ночами по твоей мерке… — Это невозможно, — вклинился Чонгук, и собственный голос, прозвучавший в этом коротком, резком выпаде, показался ему самому огрызательным, почти истеричным, и он, сглотнув, повторил уже тише, но с тем же упрямством: — Вы не знаете мои размеры. — Да, возможно, посадка не будет абсолютно идеальной, — не став отрицать, спокойно, даже с какой-то лёгкой, снисходительной ноткой согласился Тэхён, чуть склоняя голову набок и разглядывая нахохлившегося, напряжённого Чонгука с тем самым выражением лица, с каким, вероятно, смотрел бы на забавного, но неразумного щенка. — Но мой опыт позволяет мне утверждать, что я не ошибся в основном, поэтому костюм всё равно будет сидеть на тебе шикарно, — произнёс он и, сделав небольшой шаг вперёд, протянул футляр Чонгуку, который, глядя на это движение, инстинктивно отшатнулся, вжимая голову в плечи. — Мне он не нужен, — буркнул Чонгук, отводя взгляд в сторону, на обледенелую, поблёскивающую в свете фонаря брусчатку, и чувствуя, как щёки заливает жаром, совершенно неуместным в этот морозный вечер. — Тогда я его выброшу, — произнёс Тэхён и, оглядевшись по сторонам быстрым, цепким взглядом, нашёл глазами мусорный контейнер, стоявший в тёмном, заваленном слежавшимся снегом проулке между домами, и сделал едва заметное движение корпусом в ту сторону, словно намереваясь немедленно привести свою угрозу в исполнение. — Что? — опешил Чонгук, и от неожиданности, от абсурдности происходящего у него на мгновение перехватило дыхание, а в голове заметались обрывки мыслей, ни одна из которых не складывалась во что-то вразумительное. — Так нельзя. Отдайте его кому-нибудь другому, продайте в конце концов. — Он сшит на тебя, — ещё раз, с расстановкой, словно объясняя прописную истину несмышлёнышу, повторил Тэхён, и, подхватив футляр за крючок вешалки, он перевесил его на согнутую в локте руку, отчего длинный глянцевый чехол слегка изогнулся, повторяя линию его предплечья. — Под твои формы, строение фигуры и как пара моему наряду. Я не буду искать никого другого, кто бы смог его надеть, а в том, чтобы он просто висел у меня в шкафу, нет никакого смысла, — и с этими словами он, не дожидаясь ответа, действительно сделал шаг в сторону мусорного контейнера, и звук его шагов — чёткий, размеренный стук каблуков дорогих туфель по промёрзшему асфальту — отозвался в груди Чонгука глухим, паническим эхом. — Подождите, — выпалил Чонгук, и голос его, сорвавшийся на какой-то совершенно не свойственный ему, высокий, почти умоляющий тон, прозвучал так потрясённо, так отчаянно, что Тэхён, сделав ещё один шаг, остановился и, не оборачиваясь, замер, и Чонгук, чувствуя, как внутри всё дрожит и плавится от непонимания, от возмущения, от какой-то щемящей, детской жалости к этой незнакомой, ещё даже не виденной им толком вещи, которая, если он сейчас промолчит, отправится гнить на свалку, торопливо, захлёбываясь словами, заговорил ему в спину: — Нельзя так не ценить вещи. Я понимаю, богатым не понять, когда нет денег хотя бы просто на новые вещи, но не настолько же. Вы просто выбросите новую вещь, потому что я её не взял? Это просто неуважительно. — К кому? — хмыкнул Тэхён, и, развернувшись к Чонгуку, он посмотрел на него с тем самым выражением лица — спокойным, чуть насмешливым, но без тени злости, — которое заставляло Чонгука чувствовать себя неразумным ребёнком, закатившим истерику на пустом месте. — Я купил эту ткань на свои заработанные деньги, это я шил его от начала и до конца. Кого я в таком случае не уважаю, если кроме меня в этом действии никого нет? — Всё равно так нельзя, — беспомощно, уже понимая, что проигрывает этот спор, что у него нет ни одного достойного, рационального аргумента, способного перевесить эту холодную, убийственную логику, выдохнул Чонгук, и плечи его, до этого вздёрнутые и напряжённые, поникли, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, разжались, безвольно повиснув вдоль тела. — Тогда возьми его, — повторно, всё тем же ровным, лишённым какого бы то ни было давления голосом предложил Тэхён и, не делая попытки приблизиться, продолжил: — Сходишь на свой выпускной или на свидание с омегой, который тебе понравится. Потому что я его правда выброшу. Если не здесь, чтобы не травмировать тебя этим действием, то через пару кварталов. — Это манипуляция, — насупившись, вытолкнул из себя Чонгук, и слова эти, произнесённые с той особенной, угрюмой интонацией, какая бывает у человека, загнанного в угол и понимающего, что выхода нет, прозвучали жалко даже для его собственных ушей, и он, разрываясь между нежеланием согласиться, поддаться, уступить и тем, как его внутренне корежило, выворачивало наизнанку даже от одних только представлений о том, как можно взять и выбросить новую, только что сшитую, красивую вещь, чувствовал, что проигрывает, потому что он уже знал, уже предвидел, как потом, лёжа без сна на своей узкой кровати в общежитии, будет корить себя, ругать последними словами, воображать бредовые, мучительные фантазии о том, как этому костюму — его костюму, сшитому для него, — грустно, больно и одиноко лежать на свалке, среди гниющих объедков и рваных пакетов, и как эта картина, яркая, до дрожи реалистичная, будет преследовать его неделями, потому что крайне бережливое, почти трепетное отношение к вещам, воспитанное в их с аппой небогатой семье, где каждая новая рубашка была событием, а каждая дырка на старых джинсах тщательно заштопывалась и носилась дальше, породило у Чонгука слишком личное, слишком интимное отношение ко всему тому, что попадало в его руки и становилось его. — Это не манипуляция, а факт, — ответил Тэхён, и, сделав шаг к Чонгуку — один лишь шаг, но такой уверенный, такой плавный и неотвратимый, — он остановился перед ним ближе, чем они стояли до этого, и Чонгук, вдохнув морозный воздух, уловил исходящий от омеги запах — сухой, древесный, сандаловый, с той самой едва уловимой молочной мягкостью в шлейфе, от которой у него в прошлые разы слабели колени, и сейчас он, сглотнув, ощутил, как этот аромат, смешиваясь с холодом и запахом выхлопных газов от далёкой, проехавшей где-то в соседнем квартале машины, проникает в него, оседает на языке, заставляя мысли путаться. — Я даже ничего не потребую взамен. — Что, нашли альфу? — спросил Чонгук раньше, чем успел подумать о том, как это прозвучит, и в ту же секунду, едва слова сорвались с его губ, он осознал, как жалко, как по-детски ревниво они прозвучали, и жар, поднявшийся откуда-то из груди к щекам, сделался почти невыносимым, обжигающим. — Нет, не нашёл, — произнёс Тэхён, мотнув головой, и в этом коротком, сдержанном движении, от которого его идеально уложенные назад чёрные волосы на мгновение потеряли форму, Чонгуку почудилось нечто похожее на усталость, на смирение, на что-то такое, чего он никогда раньше не видел в этом самоуверенном, лощёном омеге. — Пойду один. Конечно, есть вероятность, что министр на меня за это взъестся, но это лучше, чем пытаться изображать восхищение во взгляде альфой, о котором так на самом деле не думаешь. Такую фальшь сразу видно, ещё придумает, что это я как-то для его мужа делаю, и совсем всё плохо будет. — Да господи, почему я? — с чувством, почти простонав, выдохнул Чонгук, и, подняв взгляд к тёмному, затянутому низкими снежными тучами небу, он тут же перевёл его на Тэхёна, потому что ответа на свой вопрос он ждал не от небес, а от того, кто стоял сейчас перед ним, и, глядя в эти карие, почти чёрные в тусклом свете фонаря глаза, он с каким-то отчаянным, последним усилием вытолкнул: — Вокруг полно краси… — Понятия не имею, почему ты, — перебил его Тэхён и, снова — в который уже раз за этот вечер — осмотрев Чонгука тем самым ощутимым, почти осязаемым взглядом, от которого хотелось то ли сжаться в комок, то ли, наоборот, расправить плечи и выпятить грудь, он снова испытал то самое восхищение — тёплое, тягучее, поднимающееся откуда-то из глубины живота, — которое действительно не мог объяснить самому себе, как ни старался. — Но ты мне нравишься, и этого будет достаточно, чтобы я с лёгкостью отыграл пылкую влюблённость, в которой нет места чужим мужьям, — сказал он и, взяв короткую, но весомую паузу, во время которой Чонгук, кажется, перестал дышать, пояснил: — Я не знаю, что у тебя такого случилось, что ты на всё так реагируешь, но если ты думаешь, что я тащу тебя в постель или в союз, то ты ошибаешься. Про секс я обещал, что это только твоё решение, нет так нет, я не нимфоман, чтобы терять над собой контроль, а про отношения — мне самому ничего серьёзного не нужно, я не считаю все эти союзные узы чем-то необходимым и обязательным, так что ни на какую твою свободу я не претендую, — и, обозначив это, он снова взял паузу, глядя на напряжённо замершего, застывшего перед ним Чонгука, который явно внутренне метался, вновь не понимая, как себя вести, как реагировать и что, чёрт возьми, говорить. — Зато я понимаю, что ты студент-выпускник, который, судя по твоей подработке и недавним словам, не купается в деньгах, поэтому твой отказ вызывает у меня крайнюю степень непонимания. — Я не хочу быть чьим-то аксессуаром, — твёрдо, с той самой, выкованной годами борьбы за собственную независимость убеждённостью, заявил Чонгук, и в ту же секунду, встретившись взглядом с Тэхёном, он увидел, как на его губах — этих красивых, чётко очерченных губах — появляется та самая едкая, кривоватая ухмылка, которая не предвещала ничего хорошего. — А ты думаешь, я на этом приёме буду в ином статусе? — риторически, с той самой интонацией, в которой сквозила усталая, горькая ирония, уточнил Тэхён и, не дожидаясь ответа, который и не требовался, продолжил, чеканя каждое слово: — Я и все остальные гости — это просто аксессуары министра и прихоть его супруга, которые хотят продемонстрировать именитый перечень пришедших к ним людей. Ведь ты же понимаешь, что многие люди в этот период проводят подобные мероприятия? Это их способ соревноваться между собой, а таким, как нам, зависимым от тех, у кого есть власть, приходится выбирать, а потом пытаться на вечере не попасть в компрометирующую ситуацию, которая может стоить всего, — и, выдохнув облачко пара, он, глядя прямо в глаза Чонгуку, добавил тем самым тоном, каким, вероятно, говорил бы со своим неразумным, но любимым сыном: — Так что, возможно, я тебе сейчас проспойлерю, но в жизни всегда так: гордость — это, конечно, прекрасное чувство, но именно она весит столько, что идти с ней вперёд невозможно. Поэтому ты либо гордый, но сидишь на камне, либо ею поступаешься и получаешь желаемое, — уверенно, без тени сомнения в собственной правоте, произнёс он и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы его слова успели осесть в сознании Чонгука тяжёлым, неудобоваримым грузом, закончил: — У тебя же тоже явно есть желание, для которого нужны деньги? Вот тебе и пример: ты либо с гордостью мне отказываешь и продолжаешь хотеть, либо проводишь со мной вечер, и твоё желание становится реальностью. И с этими словами, пользуясь той оторопью, той глубокой, парализующей растерянностью, которая явственно отразилась на лице Чонгука — в его расширенных, потемневших глазах, в приоткрытых, словно он собирался что-то сказать, но не мог, губах, — Тэхён, шагнув вперёд, всучил ему в руки футляр с костюмом, и пальцы Чонгука, действуя словно помимо его воли, сомкнулись на гладком, холодном пластике крючка вешалки, и, не проронив больше ни слова, не попрощавшись, не оглянувшись, Тэхён обошёл застывшего, точно изваяние, альфу и, перейдя пустынную дорогу, сел в свой автомобиль, который, взревев мотором и выбросив из выхлопной трубы облако белого, быстро рассеявшегося в ночном воздухе дыма, сорвался с места и скрылся за поворотом, оставив Чонгука одного стоять посреди безлюдной, залитой дрожащим светом фонарей улицы с чужим, ненужным, но уже таким невозможным, таким личным подарком в руках. ***** — Ну, по факту он прав, — обронил Юнги, лёжа на своей постели, застеленной серым, давно выцветшим от многочисленных стирок постельным бельём, в их тесной, пропахшей дешёвым освежителем воздуха и лёгкой сыростью от вечно сохнущей у батареи обуви комнате общежития, которую они делили с Чонгуком вот уже четвёртый год, и, громко, с влажным хрустом откусив от сочного, краснобокого яблока, он уставился на тот самый костюм, что висел в прозрачном, поблёскивающем в тусклом свете настольной лампы футляре на дверце их старого, обшарпанного шкафа из прессованной древесной стружки. — В чём? — буркнул Чонгук, не оборачиваясь и продолжая подсушивать влажные после душа волосы полотенцем, которое он, накинув на плечи поверх простой, растянутой у ворота белой футболки, сжимал в пальцах с той излишней, почти болезненной силой, что выдавала его внутреннее напряжение куда красноречивее любых слов. — Во всём, — хмыкнул Юнги и, рывком, одним пружинистым, отточенным движением сев на постели, согнул под собой ноги, занимая позу Будды с тем нарочито-серьёзным, почти торжественным выражением лица, словно он действительно собирался сейчас просвещать Чонгука и открывать ему глаза на великие истины мироздания, вот только недоеденный, побуревший по краям огрызок яблока, зажатый в его пальцах, портил весь этот возвышенный, наставнический образ, отчего Чонгук, бросив на него короткий, быстрый взгляд, не удержался и фыркнул, чувствуя, как на мгновение отпускает сковавшее челюсти напряжение. — Я всё понимаю, у тебя свои заскоки из-за оммы, но не все омеги такие, это раз, а два: он, блядь, тебе деньги предлагает, которые тебе пиздец как нужны, фактически просто так — постой, поулыбайся, поиграй милого зайку, как ты делал все годы учёбы, и будет тебе счастье. Ты будто пересмотрел видосов о том, как сделать так, чтобы вселенная тебя услышала, и она тебя, чёрт побери, реально услышала. — Он такой, — протяжно, с тем самым свистящим, усталым выдохом, в котором сквозило и раздражение, и что-то ещё — что-то тёмное, вязкое, не желая даже думать обо всём этом, — вытолкнул из себя Чонгук, прекращая наконец терзать полотенцем и без того почти сухие волосы и оставляя его лежать на плечах влажной, тяжёлой тряпкой, и, развернувшись, он тяжело, будто все силы разом покинули его, опустился на свою постель напротив Юнги, который, проследив за его движением, отложил огрызок яблока на прикроватную тумбочку, где он и остался лежать, истекая липким, сладковатым соком на дешёвое, облупившееся покрытие. — Чего? — не понял Юнги, вытирая пальцы о собственные спортивные штаны на коленке и оставляя на серой ткани едва заметные влажные следы. — Ким Тэхён такой, — уточнил Чонгук, и, расставив ноги в черных домашних штанах, он упёрся локтями в колени, свесив расслабленные кисти рук между ними и глядя куда-то в пол. — Он вырос в богатой, известной семье, он явно альф воспринимает как постельные игрушки, тем более он сам сказал, что ему никакие отношения не нужны. — Так я тем более тебя не понимаю, — с подначивающим, едким хмыком отозвался Юнги, и в этом его коротком смешке, прозвучавшем резковато в тишине их маленькой комнаты, Чонгуку послышалась та самая, знакомая до зубовного скрежета интонация, с какой Мин обычно начинал свои долгие, въедливые лекции о том, как Чонгук сам себе всё усложняет. — Ты не хочешь замуж, а он тебя туда звать не собирается. Я не буду поднимать тему просто секса без обязательств, потому что ты на это взорвёшься, — обозначил Мин, и, заметив, как Чонгук уже начал хмуриться, набирая в грудь воздух для возражения, он, не давая ему и слова вставить, продолжил скороговоркой, точно боясь, что его перебьют: — Но, чёрт, просто сходи на этот долбаный скучный вечер, тоже посмотри на этого Ким Тэхёна влюблённым взглядом, это легко, он реально красивый, получи деньги и вали оттуда. А раз он сказал, что вечеринка закрытая, без прессы, то и нечего трястись за свой будущий статус адвоката. Да и хотя какая в жопу разница, это же не подпольный клуб-притон, это приём у министра культуры, уверен, всё будет культурнее некуда, змеи в галстуках будут шипеть сладкие речи. — Кролики и змеи не очень ладят, — бросил Чонгук, использовав это не очень любимое, но уже давно и намертво к нему приклеившееся ещё с первого курса сравнение с кроликом. — Ты уже ищешь тупые отмазы, — скривившись с той особенной брезгливой гримасой, какая появлялась у него всякий раз, когда он слышал откровенную неприкрытую чушь, обличил Юнги и, подавшись корпусом чуть вперёд, словно желая сократить дистанцию и достучаться до упрямого друга, продолжил: — Ким вообще не был замешан в каких-то скандалах с альфами, никого не кидал, чести насильно не лишал, вполне обычный, причём с конкретной целью, зачем ты ему нужен… — Да почему я? — вклинился Чонгук, и голос его, сорвавшийся на какой-то рваный, почти жалобный полустон, прозвучал в тишине комнаты так отчаянно, что Юнги на мгновение осёкся. — Мне зеркало протереть? — с подковыркой, но уже без прежнего ехидства, скорее устало, выдохнул Мин, и, подняв руку, он указал пальцем на узкое, длинное вертикальное зеркало, висевшее на стене у самого выхода из комнаты. — То, что у тебя в голове насрано из-за детских травм, не отменяет того, что ты красивый. Тебе реально повезло с внешностью, но не подфартило с тараканами в башке. Забей ты тут на все свои загоны, что тебя обязательно бросят, найдут получше и прочую хероту, тебе с Кимом не детей рожать и не замуж за него выходить. — Ты точно правильно выбрал факультет? — защищаясь в форме едкой, колючей шутки, которая всегда была его последним бастионом, когда аргументы заканчивались, а сдаваться не хотелось, выплюнул Чонгук, и, подняв наконец взгляд на Юнги. — Может, надо было на психолога идти, а не на юриста. — Какой остряк, — в тон ему, с той же лёгкой, почти дружеской издёвкой парировал Юнги. — А ты что тогда не пошёл на актёра комедийного жанра? — и, отбив укол Чонгука с той же лёгкостью, с какой отмахиваются от надоедливой мухи, он вернулся к основной беседе, и голос его, только что звучавший насмешливо, сделался серьёзным, почти жёстким: — Но ок, давай отставим в сторону твои мысли насчёт Кима как омеги. Давай поговорим о деньгах. Они у тебя есть? — чётко, с расстановкой, словно забивая гвозди в крышку гроба, обозначил он, и Чонгук, понимая, что Юнги бьёт по самому больному, по тому, о чём он и сам старался не думать, поёжился, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком, но Мин, как всегда, был беспощаден, потому что иначе было никак. — Есть, — буркнул Чонгук и, не выдержав этого пронизывающего, всё понимающего взгляда, отвёл глаза в сторону, уставившись на облупившийся угол плинтуса, где скопилась серая, свалявшаяся пыль. — На билет в метро и пару завтраков в недорогой кафешке? — с хмыком, в котором не было и тени веселья, уточнил Юнги, и, склонив голову чуть к плечу, он попытался заглянуть в глаза Чонгука, смотрящего мимо него, в ту самую точку на стене, где, казалось, сосредоточились все его мысли. — Нам примерно через месяц отсюда съезжать. Да, мои родители дадут нам денег на съём, но я знаю, что у тебя нет денег заплатить свою долю, — озвучил Мин, и, заметив, как Чонгук, услышав эти слова, медленно, точно под невыносимой тяжестью, опустил взгляд в пол, он не прекратил говорить, лишь чуть понизил голос, делая его мягче, но не менее настойчивым. — Это не такая уж проблема, в плане, что ты бы просто взял на себя весь быт, который я терпеть не могу, а ты прям мастер на все руки. Протянули бы, не парься, это не проблема. Проблема в том, что в других случаях твоё умение приготовить, убраться, постирать и прочее не закроет финансовые вопросы, раз ты замуж не собираешься. — Я знаю, — мрачно, почти шёпотом выдохнул Чонгук, надеясь, что Юнги наконец замолчит и оставит его в покое, даст ему возможность снова забиться в свою раковину и сделать вид, что ничего этого — ни костюма, ни денег, ни этого проклятого, липкого чувства вины и стыда — не существует. — Мало ли что ты там знаешь, — хлёстко, точно пощёчину отвесив, бросил Мин, и Чонгук, вздрогнув, вскинул на него взгляд, но Юнги, не обращая внимания на его реакцию, уже разгибал пальцы на поднятом кулаке, перечисляя, словно зачитывая приговор. — Магистратуры по грантам нет, за неё нужно платить, тебе она кровь из носу нужна, чтобы потом получить полноценный статус адвоката. Тебе нужно сдать экзамен на статус адвоката, — сказал он, распрямляя еще один палец. — Да ладно, сам экзамен стоит недорого, но членский взнос в адвокатскую коллегию составляет десять миллионов вон. Ты их где возьмёшь? И неважно, что тебе сначала занесут в реестр как помощника адвоката, деньги за полный статус нужны сразу и всей суммой. Или ты думаешь, что устроишься к Хосоку консультантом, заработаешь и сдашь экзамен? — предположил Юнги, и, не нуждаясь в ответе Чонгука, который и сам всё это знал, он, цыкнув, пояснил сам, и в голосе его, звучавшем теперь глухо и устало, сквозила та самая обречённость, с какой говорят о неизбежном: — Да ты заебешься копить, потому что тебе нужно как-то и на что-то жить. Я тебя знаю, ты потом отдашь мне деньги за половину аренды, а потом нужно будет питаться, одеваться, передвигаться по городу, у тебя не будет спокойной работы на одном месте в офисе. Это всё деньги. Ты если к тридцатке накопишь, то это чудо будет. Мои родители с момента моего поступления копили на этот экзамен, положив накопления адеда на вклад, а ты как собираешься? Полжизни быть альфочкой на побегушках у Хосока? Да, он классный, но толку? Ты всё равно не станешь адвокатом, как мечтал. Первое своё полноценное дело проведёшь на четвёртом десятке в лучшем случае? — Знаешь, ты вот сейчас вообще не мотивируешь, — рвано, срывающимся на хрип голосом бросил Чонгук, и, подняв на Юнги тяжёлый, полный закипающей где-то глубоко внутри злости — не на него, на себя, на весь этот ёбаный мир, — взгляд, он почувствовал, как от напряжения начинают дрожать пальцы, сжатые в кулаки на коленях. — Так я и не мотивирую, — с напором, не отводя глаз и даже не думая сбавлять обороты, отчеканил Мин, и в его голосе, прозвучавшем в тишине комнаты громче, чем следовало бы, не было и тени жалости или сомнения. — Я прямым текстом говорю тебе, чтобы ты взял с Кима деньги и сходил на этот вечер. Посчитай, сколько тебе примерно надо, — озвучил он и, заметив, как Чонгук прищурился, уже открывая рот для возражения, тут же добавил, предупреждая его протест: — Не наглеть, я понял, ты же у нас мистер скромность, но, чёрт, возьми десятку на взнос и ещё пять сверху, хотя бы чтобы быть уверенным, что ты не помрёшь с голоду до первой зарплаты. — Пятнадцать миллионов? — поражённо, чувствуя, как от одной только этой суммы, произнесённой вслух, у него пересыхает во рту, а где-то в животе разливается противный, холодный страх, выдохнул Чонгук и, не в силах усидеть на месте, вскочил с постели, но тут же замер, глядя на Юнги расширенными, потемневшими глазами. — Ты с ума сошёл? То я ему внушаю, что я не продаюсь, а тут такой — а давайте мне… — Он же сказал, на уровне элитного эскорта, — вклинился Юнги, скривившись так, словно у него внезапно заболел зуб, и, не став даже дослушивать сбивчивые, полные праведного негодования возражения Чонгука, он перебил его с той же бесцеремонностью, с какой делал это всегда, когда считал, что друг несёт откровенную чушь. — То есть он готов к большой сумме. Тем более ты просто не понимаешь, что это вопрос репутации, а за неё такие люди готовы платить. Да, он из богатой семьи. Да, у него что-то там по омминой линии какие-то там королевские предки, но какое это имеет значение, если человек при власти скажет не выделять финансирование на съёмки в киностудии его родителей? Снимать всё из своего кармана, рассчитывая, что окупится? Или что занесёт имена всех членов его семьи в негласный чёрный список? С ними никто не будет работать, и они просто будут жить на свои деньги, проедая их. Нерадостная перспектива, это только из страны валить и где-то там начинать всё с нуля. Поэтому ему проще дать тебе денег, чтобы всячески отвадить от себя мысли о поползновениях к мужу министра, чем потом вот так упасть на дно жизни. — Прям уж дно, — фыркнул Чонгук, но в голосе его, прозвучавшем уже не так уверенно и воинственно, как минуту назад, сквозила явная растерянность. — Это ты типа такой бунтарь, — парировал Юнги, и, цыкнув, он посмотрел на Чонгука с тем самым выражением лица — смесью усталого сочувствия и лёгкого, дружеского презрения, — которое появлялось у него всякий раз, когда друг пытался воевать с тем, что было незыблемо, как скала. — Пытаешься биться головой о каменную глыбу, надеясь, что она треснет, но общество не так устроено. Это знаешь, как бывает, когда что-то случается, то потом начинаешь это везде замечать. Так вот и этот твой муж министра, был я тут в столовой и слышал, как за соседним столиком обсуждали, что сеть ресторанов «Самвончжон» закрывается, а знаешь почему? — сказал он и, выдержав короткую, но весомую паузу, во время которой Чонгук, кажется, перестал дышать, продолжил, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — А потому что они не прошли все проверки органов, типа там пожарная, санитарная и прочая… — И что тут та… — резко начал Чонгук, вскидываясь и уже готовясь возразить, но Юнги, даже не думая его слушать, перебил, чуть повысив голос, и это колебание звука, эта внезапная резкая громкость заставили Чонгука осёчься на полуслове и замолчать, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — А то, что, — отчеканил Мин, и, выдержав паузу ровно настолько, чтобы Чонгук прочувствовал всю весомость его следующих слов, он продолжил, чеканя каждое слово, точно забивая гвозди в крышку гроба его сомнений: — владелец этого ресторана, омега, господин Ли, пересёкся с мужем министра культуры в спортзале, у них оказалось одно предпочитаемое время, один тренер, а министр потом узнал, что они общаются там, и решил, что Ли флиртует с его мужем. Прикольно, да? Лишиться бизнеса просто потому, что старый дед приревновал молодого любовника, сорян, мужа. Так что у твоего Тэхёна вполне себе обоснованные переживания, ведь тут министру даже своих друзей-министров просить о помощи не надо, он сам закроет Киму дорогу в мир большой моды, куда бренд «Винтур» очень сильно рвётся. — Да чёрт, — раздосадованно, с каким-то отчаянным, почти звериным стоном выдохнул Чонгук, и, вскочив на ноги, он заметался по их маленькой тесной комнате, и каждый его шаг — резкий, рваный, отдающийся гулким стуком босых пяток по холодному линолеуму, — казалось, отражал ту бурю, что бушевала у него внутри. — Я теперь чувствую себя виноватым, что отказываюсь помочь. А если потом что-то реально случится, то я же себя просто сожру. — Ну так вот и сходи, — отозвался Юнги, и, поднявшись со своей постели, он, в отличие от мечущегося по комнате Чонгука, направился прямиком к футляру с костюмом, ступая мягко, по-кошачьи, словно приближаясь к чему-то ценному и хрупкому, и, оглянувшись на замершего у окна друга, добавил, и в голосе его, прозвучавшем теперь почти буднично, сквозила та самая практичная, приземлённая уверенность, которой так не хватало сейчас Чонгуку: — Спасёшь этого Кима, получишь деньги и выдохнешь спокойно хотя бы на первое время, — и с этими словами он, недолго думая, потянулся к молнии на футляре и, расстегнув её одним быстрым, плавным движением, раздвинул края прозрачного чехла, являя взгляду благородную, матово поблёскивающую в свете лампы ткань и явно оригинальный, сложный фасон, скрытый до этого полупрозрачной плёнкой. — Вау! Мне бы кто такое сшил. — Хэй, — недовольно, с той особенной, ревнивой интонацией, какая появлялась у него всякий раз, когда кто-то покушался на его — пусть даже и нежеланное, пусть даже и навязанное — имущество, выкрикнул Чонгук, и, сорвавшись с места, он в два широких шага пересёк комнату, застывая рядом с Юнги. — Ты даже руки после яблока не мыл. — Тогда сам залезь в карманы, — цокнул Юнги и, демонстративно убрав руки за спину, отступил на шаг, давая Чонгуку беспрепятственный доступ к костюму, но при этом продолжая сверлить его тем самым настойчивым, требовательным взглядом, который не предвещал ничего хорошего. — Зачем? — недоумённо спросил Чонгук, вскинув брови и переводя растерянный взгляд с костюма на Юнги и обратно. — Ну залезь, — закатив глаза, протянул Мин, и в голосе его, прозвучавшем с той самой интонацией, с какой говорят с неразумными, упрямыми детьми, сквозило лёгкое, снисходительное раздражение. — Уверен, капкана там нет. Недоверчиво, с тем самым выражением лица, с каким обычно смотрят на гранату с выдернутой чекой, Чонгук посмотрел на Юнги, потом перевёл взгляд на костюм и, всё ещё сомневаясь, ожидая какого-то подвоха, медленно, осторожно засунул ладони в карманы необычно скроенного, явно сшитого по каким-то особенным, одному Тэхёну ведомым лекалам пиджака, и в ту же секунду пальцы его, скользнув по гладкому, прохладному шёлку подкладки, наткнулись на что-то твёрдое, плотное, прямоугольное в одном из них, и, вытащив это «что-то» наружу, он замер, глядя на зажатую в пальцах плотную, дорогую картонку, матово поблёскивающую тиснёными золотом буквами. — Я так и знал, — довольно, с той самой интонацией человека, чьи самые смелые предположения только что подтвердились, выдохнул Мин, и, протянув руку, он забрал у остолбеневшего Чонгука визитку, быстро, цепко пробежался по ней взглядом и, повернув её одной из сторон к другу, произнёс с той же лёгкой, почти торжествующей усмешкой в голосе: — Он дал тебе свой личный номер и сказал связаться с ним, если ты передумаешь. — Типа я такой предсказуемый, — хмуро, чувствуя, как внутри мгновенно поднимается ураган из самых разных, противоречивых, рвущих его на части чувств, и как от этого внутреннего шторма, от осознания собственной прозрачности, собственной предсказуемости его начинает подташнивать, бросил Чонгук, и слова эти, сорвавшиеся с его губ, прозвучали глухо, словно он говорил сам с собой. — А он весь такой умный, знал, что так будет… — Стихни, а, — с дружеским, лишённым какой бы то ни было злобы раздражением осадил его Юнги, и, обойдя застывшего посреди комнаты Чонгука, он направился к выходу, явно намереваясь, во-первых, помыть руки, а во-вторых, потом всё-таки рассмотреть костюм поближе и, возможно, даже заставить Чонгука его примерить, и, уже взявшись за дверную ручку, он бросил через плечо, и голос его, прозвучавший в тишине комнаты неожиданно серьёзно, заставил Чонгука вздрогнуть: — Не время для твоих драматичных страданий. Я даю тебе один день, не свяжешься с Кимом в понедельник, я сам ему позвоню, и ты же знаешь, что у меня фотографическая память, я уже запомнил его номер, тем более он лёгкий, с повторяющимися цифрами. Посмотрев на визитку, которую Юнги, уходя, сунул ему обратно в руку, и разглядев на ней тот самый красивый зеркальный номер, действительно состоявший из повторяющихся, легко запоминающихся цифр, Чонгук медленно, со свистом выдохнул сквозь зубы и, чувствуя, как внутри всё дрожит и плавится от непонимания, от страха, от какого-то щемящего, почти детского предвкушения, перевёл взгляд на костюм, висящий в распахнутом футляре и словно ожидающий его, и не услышал даже, как за спиной хлопнула дверь, выпуская Юнги в коридор. ***** 21 декабря 2026 года. Понедельник. Слушая ровный, хорошо поставленный голос своего секретаря — молодого, безупречно вышколенного омеги по имени Кан Доюн, чья красота, сдержанная и аристократичная, с тонкими, точно выписанными тушью чертами лица и неизменной, чуть отстранённой полуулыбкой, всегда производила на посетителей должное впечатление, — Тэхён, откинувшись в кресле, рассеянно водил стилусом по экрану планшета, попутно рассматривая последние сделанные им эскизы, и чем дольше он скользил взглядом по этим летящим, нервным линиям, тем отчётливее проступала перед ним та самая разница — почти осязаемая, почти физически ощутимая — между тем, что он рисовал несколькими неделями ранее, ещё до встречи с Чонгуком, и тем, что рождалось под его пальцами теперь, вдохновлённое не столько конкретными чертами этого строптивого, невозможного альфы, сколько тем самым странным, щемящим ощущением, какое он испытывал всякий раз, когда думал о нём, и, сравнивая эти два ряда набросков, Тэхён, прикусив губу, вынужден был признать, что последние образы — более смелые, более чувственные, с той самой хищной, текучей пластикой линий, которой так не хватало его предыдущим, выверенным, но холодноватым работам, — нравились ему несоизмеримо больше. — Помощник министра запросил ответ по вашему присутствию на вечере, — продолжал Кан Доюн, застыв у края стола с планшетом в руках и ожидая распоряжений, и в его голосе, прозвучавшем ровно и бесстрастно, как того требовал профессиональный этикет, Тэхён уловил ту самую, едва заметную нотку ожидания, какая появляется у хорошего секретаря, знающего привычки своего начальника и понимающего, что вопрос этот не из тех, на которые можно дать мгновенный, необдуманный ответ. — Что мне ему ответить? Вздохнув — тяжело, протяжно, чувствуя, как воздух со свистом покидает лёгкие и как где-то под рёбрами снова затягивается тот самый тугой, неприятный узел, — Тэхён погасил экран планшета резким, почти раздражённым движением пальца и, отложив его на стол, повернулся к окну, за которым серое, низкое декабрьское небо давило на город своей безнадёжной, промозглой тяжестью, и, глядя на голые, чёрные ветви деревьев, раскачиваемые порывами ветра, он не знал — вот честно, искренне не знал, — как лучше ответить: разумеется, он сам пойдёт на этот проклятый приём, куда бы он делся, но требовалось сообщить и о своём «плюс один», если таковой вообще будет, ведь это закрытое мероприятие у министра, и всех приглашённых, а тем более их спутников, обязаны проверить по базам в целях безопасности — обычная, рутинная процедура, — а Чонгук, этот несносный, упрямый альфа, так и не вышел на связь, не прислал ни сообщения, ни даже короткого, сухого «да» или «нет», и Тэхён, сжимая челюсти, чувствовал, как от этой неопределённости, от этой вязкой, липкой неизвестности у него начинает противно ныть в висках. — Давай пока сделаем вид, что я ещё не пришёл на работу, — ответил Тэхён, поджав губы в том самом смятении, какое он позволял себе демонстрировать лишь в редкие, исключительные моменты, и, отведя взгляд от окна, он снова уставился на потухший экран планшета, потому что вопреки всем попыткам убедить себя — рационально, холодно, по-взрослому, — что явиться на этот вечер одному не так уж и проблемно, где-то глубоко внутри, в том самом тёмном, инстинктивном уголке сознания, куда он предпочитал не заглядывать, он отчётливо понимал, что это откровенно так себе вариант, и даже позволял себе иногда, вскользь, допускать мысль о том, чтобы всё же пригласить Богома, хоть и осознавая с кристальной, режущей ясностью, что последствия — новые витки слухов, косые взгляды, перешёптывания за спиной и неизбежное внимание прессы — будут далеко не из приятных. — Хорошо, господин Ким, я напомню вам об этом после обеда, — ответил Кан Доюн, и, вежливо, с той самой идеальной, отточенной до автоматизма грацией поклонившись, он развернулся и направился на своё место — в зону прямо перед кабинетом начальника. Проведя первую половину дня в работе — монотонной, выматывающей, требующей предельной концентрации, — обсудив с юристом, сухим, педантичным омегой в очках, и бухгалтером, немолодым, уставшим омегой с вечно поджатыми губами, возможность перехода на работу с новым поставщиком ткани и фурнитуры, потому что старый, с которым они сотрудничали уже несколько лет, перестал устраивать Тэхёна качеством своих товаров, поставляя то, что ещё можно было назвать «приемлемым», но что категорически не дотягивало до того уровня, какой он требовал для своих коллекций, Тэхён, видя, как неумолимо приближается обеденное время и как стрелки часов на стене подбираются к полудню, был уже практически готов смириться с тем, что Чонгук действительно не планирует с ним идти, что все его надежды, все эти глупые, почти детские фантазии о том, как он войдёт в зал под руку с этим красивым, невозможным альфой, так и останутся фантазиями, и, поднявшись, он направился к встроенному в стену шкафу, чтобы забрать пальто и уехать из офиса на обед, куда-нибудь, где можно было бы побыть одному и не думать обо всей этой дурацкой ситуации, как вдруг телефон на его столе дважды коротко, требовательно пиликнул, и вопреки своей давней, почти железной привычке никогда не бросаться к устройству по первому звуку — привычке, воспитанной годами и призванной демонстрировать всем вокруг, что он, Ким Тэхён, контролирует свою жизнь, а не она его, — он, не дойдя до шкафа буквально пары шагов, резко развернулся на каблуках и, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем пускается в галоп, вернулся к столу, хватая телефон и впиваясь взглядом в экран, где высветилось сообщение от неизвестного номера. «Здравствуйте, господин Ким. Меня зовут Мин Юнги, я друг Чонгука, пишу с его номера, потому что мой телефон он у меня забрал, думая, что это поможет мне с вами не связаться, поэтому прошу, не отвечайте на этот номер, переписку я удалю. Ему действительно безумно нужны деньги, но в нём столько гордости, что он никогда просто так не согласится. Мы с ним поспорили, что если сегодня вы с ним пересечётесь и ещё раз предложите ему пойти на этот вечер, то он ответит «да». В судьбу я не верю, поэтому следом отправляю вам динамичную геометку на несколько часов. Если не передумали, то ловите этого кролика». Перечитав сообщение несколько раз — жадно, быстро, словно боясь, что буквы расползутся по экрану и исчезнут, — Тэхён тихо, почти беззвучно рассмеялся, и смех этот, сорвавшийся с его губ, был наполнен не столько весельем, сколько тем самым облегчением — тёплым, разливающимся по груди, — какое приходит, когда тугой, мучительный узел напряжения наконец развязывается, освобождая место для чего-то нового, и, сохранив номер в телефонной книжке под именем «Чонгук», он открыл прикреплённую к сообщению геометку и, вглядевшись в точку на карте, понял, что сейчас они — Чонгук и его неожиданный, предприимчивый друг — находятся в торговом центре, расположенном всего в нескольких кварталах от его офиса, и от осознания этой близости, от этой внезапной, почти подаренной ему возможности у Тэхёна сладко, предвкушающе засосало под ложечкой. Открыв карту и найдя этот торговый центр, он принялся лихорадочно просматривать все находящиеся там магазины и заведения, выискивая хоть что-то, что обеспечило бы ему правдоподобное, не вызывающее подозрений появление в этом месте, и, пролистав список до конца, с досадой цыкнул, чувствуя, как раздражение — острое, колючее — царапает горло, потому что не находил ровным счётом ничего подходящего, ничего, что могло бы послужить мало-мальски убедительной легендой для его внезапного визита, тем более такого быстрого, почти синхронного с тем, как Чонгук, оставив свой телефон, куда-то ушёл, и это совпадение, случись оно на самом деле, непременно вызвало бы у альфы те самые подозрения, которых Тэхён, разумеется, хотел избежать, и поэтому, призвав на помощь всю свою выдержку, он решил придерживаться своей обычной, проверенной тактики: понаблюдать за своей прекрасной, стремительной антилопой пока что немного из высокой травы, оставаясь невидимым, но всё видящим. Надев пальто — длинное, чёрное, из мягчайшего кашемира, скользнувшее по плечам приятной, обволакивающей тяжестью, — Тэхён вышел из кабинета, продолжая смотреть на экран телефона, где красная точка, обозначавшая местонахождение телефона Чонгука, замерла, словно притаившись, и, проходя мимо стола своего секретаря, он, не поднимая взгляда, бросил: — Сообщи, что я приду на вечер, альфу, который будет со мной, зовут Чон Чонгук, — и, убрав наконец телефон в карман пальто, потому что точка на карте пришла в движение и принялась неторопливо, словно нехотя, перемещаться по торговому центру, что могло означать лишь одно — его антилопа никуда не спешит и в ближайшее время не собирается менять локацию, — он, уже взявшись за ручку входной двери, добавил, не оборачиваясь: — Я поехал на обед, когда вернусь — не знаю, может, на сегодня не вернусь. В любом случае на связи. Решив продолжить наблюдение и не форсировать события, Тэхён, выйдя на улицу и вдохнув колючий, пробирающий до костей декабрьский воздух, сначала поехал в тот самый ресторан, который планировал посетить ещё до всей этой истории, и, устроившись за столиком у окна, заказал себе лёгкий обед — салат с рукколой и креветками, заправленный лимонным соком, и чашку травяного чая, — и, неторопливо пережёвывая пищу, он то и дело бросал взгляд на экран телефона, где красная точка, мигнув, застыла в районе кинотеатра, и это означало, что Чонгук и его предприимчивый друг Юнги пошли на какой-то фильм, куда он, Тэхён, случайно точно не попал бы ни при каких обстоятельствах, но это давало ему время — драгоценное, выигранное у судьбы время, — чтобы подумать, спланировать, выстроить в голове ту самую, единственно верную линию поведения, которая приведёт его к нужному результату. Закрыв счёт и оставив на столе несколько купюр, Тэхён поднялся, накинул пальто и, сев в свой автомобиль — приземистый, хищный чёрный «Бентли», который он, словно по воле самой судьбы, взял сегодня вместо того самого «Ламборгини», на котором ранее приезжал в кофейню, и хоть оба автомобиля были примерно одного цвета и класса, этот Чонгук, скорее всего, не мог заранее узнать и связать с ним, — завёл мотор и, вырулив с парковки, направился к нужному месту, ощущая, как внутри нарастает то самое, знакомое до дрожи предвкушение, какое бывает у охотника, вышедшего на след. Запарковавшись на стоянке недалеко от главного входа в торговый центр — так, чтобы в случае чего можно было быстро и незаметно уехать, — Тэхён продолжил ждать, не сводя глаз с экрана телефона, где точка, обозначавшая Чонгука, уже довольно долго оставалась неподвижной, и, попутно осматриваясь по сторонам и изучая на карте близлежащие улицы и переулки, он мысленно прокладывал возможные маршруты, вычислял, куда могут направиться двое альф после окончания сеанса, и когда красный кружок наконец пришёл в движение — дёрнулся, мигнул и пополз в сторону выхода из кинотеатра, — Тэхён уже знал эту часть района едва ли не лучше, чем близлежащие улицы около своего собственного дома, в котором прожил не один год. Заведя мотор и ощутив, как машина отозвалась на это едва уловимой, сытой дрожью, он уставился на главный вход, ожидая увидеть Чонгука и своего неожиданного, такого ценного союзника, и уже через считанные минуты, вглядевшись в выходящую из стеклянных дверей толпу, он обнаружил их — узнал Чонгука по тому самому чёрному дутому пуховику, который уже видел на нём в прошлую их встречу, и, к своему приятному удивлению, отметил, что сегодня альфа собрал свои длинные волосы в высокий, гладкий хвост, открывавший его лицо — острые скулы, чёткую линию подбородка, — и от этого зрелища, от этой неожиданной, почти подаренной ему картины, у Тэхёна на мгновение перехватило дыхание, и он, залюбовавшись альфой, на несколько секунд совершенно упустил из разума ту самую цель, ради которой, собственно, сюда и приехал, и лишь когда Чонгук и Юнги, о чём-то оживлённо переговариваясь, двинулись в сторону, противоположную от парковки, он спохватился, чувствуя, как внутри всё обрывается, и понял, что двое альф явно направляются к станции метро, до которой отсюда было рукой подать. Вырулив со своего места — резко, почти агрессивно, заставив взвизгнуть шины по бетонному полу паркинга, — Тэхён сделал небольшой крюк по соседним, забитым припаркованными машинами улочкам, двигаясь наперерез, срезая путь и помня, что на углу, прямо перед входом в метро, есть небольшой магазинчик с фермерскими продуктами — дорогой, явно рассчитанный не на обычного жителя, но идеально подходящий для той легенды о случайной встрече, которую он уже начал выстраивать в своей голове, и, заметив, как прямо перед ним с парковочного места у этого самого магазина выезжает чья-то машина, освобождая пространство ровно в тот момент, когда он приблизился, Тэхён мысленно возблагодарил ту самую благосклонную к нему судьбу, в которую, как и Мин Юнги, никогда особо не верил, но которая сегодня, кажется, решила работать на него, и, запарковавшись, он быстро, но без лишней суеты зашёл в магазин, бросил в корзину практически не глядя несколько кусков дорогого, выдержанного сыра и банку ароматного, янтарного мёда, сразу же направился на кассу и, расплатившись, вышел, ступая размеренно и неторопливо, чтобы выглядеть правдоподобно — обычный покупатель, вышедший за продуктами в обеденный перерыв. Достав телефон и открыв мессенджер, он, зайдя в чат с самим собой, принялся печатать левой рукой какой-то совершенно бессвязный, лишённый смысла текст, делая при этом увлечённый, сосредоточенный вид, которым можно было бы оправдать то, что он так медленно, так рассеянно снял машину с сигнализации, открыл пассажирскую дверь, поставил пакет с продуктами в ноги и, положив ладонь на дверь, застыл в этой нелепой, замершей позе, продолжая увлечённо печатать и делая вид, что весь мир вокруг перестал для него существовать, и ждал, ждал ровно до того момента, пока не услышал громкий, отчасти злорадствующий, раскатистый смех, разорвавший тишину переулка. Подняв взгляд от экрана, он увидел Чонгука и Юнги, которые, очевидно, только что свернули на эту улицу, направляясь к метро, и лицо Чонгука в этот момент отражало такой огромный, такой невообразимый спектр эмоций — от потрясения и узнавания до раздражения, смущения и чего-то ещё, похожего на обречённость, — что разобрать его на отдельные составляющие не представлялось возможным, а Мин Юнги, стоя рядом, заливался хохотом, звонко, почти по-детски, хлопая друга по плечу и попутно другой рукой утирая выступившие в уголках глаз слёзы, и в этом его смехе, таком искреннем и заразительном, Тэхён уловил ту самую, почти торжествующую нотку, которая сказала ему больше любых слов. С трудом, с огромным, почти физическим усилием удержав собственные губы от того, чтобы они не сложились в торжествующую, победную улыбку, Тэхён захлопнул дверь пассажирского сидения, убрал телефон в карман пальто и, выпрямившись, встал около автомобиля, глядя прямо на Чонгука и давая ему — пусть и призрачный, пусть и почти несуществующий, благодаря полученной от Юнги информации о споре, — шанс на то, чтобы развернуться и уйти, не соглашаться, сохранить свою гордость, и с каким-то мрачным, почти садистским упоением он наблюдал за тем, как Мин Юнги, обхватив локоть упирающегося, рвущегося назад Чонгука, буквально тащит его навстречу, не давая ни малейшей возможности сбежать. — Здравствуйте, господин Ким, — выпалил Юнги, когда они приблизились на расстояние нескольких шагов, и, совершенно не скрывая своей широкой плутовской улыбки, он блестящим, полным довольства взглядом уставился прямо в глаза Тэхёна, и в этом взгляде, прямом и открытом, читалась та самая простая, почти мальчишеская радость от удачно провернутой авантюры. — Чонгук мне много о вас рассказывал, — добавил он и несильно, но ощутимо пихнул друга локтем под рёбра, когда Чонгук, дёрнувшись, громко, возмущённо на него шикнул. — Со мной он не очень милостив в разговорах, — спокойно, с той самой сдержанной, чуть насмешливой интонацией, которая была его визитной карточкой, заговорил Тэхён, но при этом всё же кивнул — едва заметно, одними глазами, — надеясь, что Юнги, с его острым, цепким умом, поймёт этот жест правильно, как молчаливое признание и благодарность за ту самую, столь ценную информацию, — так что я не в курсе, кто вы. — Меня зовут Мин Юнги, — представился тот и, продолжая удерживать друга за локоть, дёрнул его на себя, заставляя остановиться, потому что Чонгук, всё это время стоявший с пылающими, красными от мороза и смущения щеками, озирался по сторонам, не зная, куда себя деть и на что смотреть, и явно мечтал провалиться сквозь землю. — Я друг этого, конечно же, прекрасного альфы и его сосед по общежитию. Вы сшили ему такой отпадный костюм, просто огонь, правда, все омеги слюной захлебнутся, когда его в нём увидят. — Юнги, — рыкнул на него Чонгук, резко поворачивая голову к другу и сверкая на него тем самым взглядом, от которого, как знал Мин, обычно хотелось спрятаться куда-нибудь подальше. — Ладно-ладно, — отозвался Юнги и, отпустив наконец его локоть, поднял раскрытые ладони в сдающемся, капитулирующем жесте, после чего указал пальцем на угол соседнего дома и произнёс: — Я буду ждать тебя там, — и, отвесив лёгкий, почти небрежный поклон Тэхёну, он быстрым, размашистым шагом направился в указанном направлении, оставляя их вдвоём. — Ты передумал? — сразу, не тратя времени на пустые предисловия, спросил Тэхён и, пристально глядя на Чонгука, заметил, что краснота, залившая его щёки, лоб и даже шею, была вызвана уже не только холодным декабрьским ветром, но и той самой бурей эмоций, что бушевала у него внутри, и это открытие, это немое, но такое красноречивое свидетельство его смятения, отозвалось в груди Тэхёна тёплым, удовлетворённым толчком. — Ты пойдёшь со мной? — Ваша вечеринка ещё не прошла? — буркнул Чонгук и, не в силах выдержать этот прямой, пронизывающий взгляд, уставился на витрину магазина с фермерскими продуктами, где были выставлены банки с мёдом, головки сыра и связки сушёных трав. — Нет, будет в среду, — ответил Тэхён, и, не удержавшись, он скользнул взглядом по профилю Чонгука — по линии его высокого лба, по прямой, чуть вздёрнутой переносице, по острой, точно лезвие, скуле, по чётко очерченному подбородку, по которому ему вдруг отчаянно, до дрожи в пальцах захотелось провести подушечкой, чтобы ощутить эту остроту, эту угловатую юношескую красоту и, возможно, даже порезаться об угол его челюсти. — Ты пойдёшь со мной? — ещё раз, с нажимом, повторил он, прекрасно помня те самые условия спора, о которых поведал ему Юнги: встретить и получить ещё одно, последнее предложение пойти на этот вечер. — Ты же понимаешь, что это уже просто магия какая-то нас сталкивает, — хмыкнул он, мысленно договаривая про себя то, что вслух произносить, разумеется, не собирался: о том, что у его, Чонгука, крестного фея, оказывается, есть имя, и имя это — Мин Юнги. — Какие условия? — обречённо, с тем самым тяжёлым, протяжным выдохом, какой бывает у человека, смирившегося с неизбежным и уже не пытающегося бороться, спросил Чонгук и медленно, словно преодолевая сопротивление собственного тела, перевёл взгляд на Тэхёна, и в его глазах, больших, невероятно чёрных, плескалась та самая смесь страха, смущения и чего-то ещё — чего-то такого, чему Тэхён пока не мог подобрать названия, но что заставило его сердце пропустить удар. — Всё те же, — ответил Тэхён, изо всех сил сдерживая то внутреннее ликование, что грозило выплеснуться наружу и разрушить всю эту хрупкую, только что выстроенную конструкцию. — Я заеду за тобой в шесть вечера в среду, потому что приём за городом, а нам нужно быть там к восьми. Вести себя будем как пара, но, как понимаешь, без излишней демонстрации чувств между нами, но так, чтобы ни у кого сомнений не было в том, что мы вместе, так что прошу — не отшатывайся от меня и не вздрагивай от моих прикосновений. Смущайся, если тебе так будет комфортно, — и тут Тэхён позволил себе лёгкую, мягкую, почти тёплую улыбку, от которой у Чонгука, как он заметил, дрогнули ресницы, — но главное — не отпихивай слишком явно. Легенду придумывать не будем, изменим лишь срок, чтобы у нас с тобой хотя бы месяц уже был, остальное оставим как есть… — Вы и обычный студент? — неверяще, с коротким нервным смешком фыркнул Чонгук. — Не вижу проблемы, — спокойно, пожимая плечами, произнёс Тэхён и, чуть склонив голову набок, посмотрел на Чонгука с той самой лёгкой, почти снисходительной усмешкой, какая появлялась у него всякий раз, когда он объяснял кому-то очевидные, с его точки зрения, вещи. — Твоя красота затмит вопрос твоего происхождения. Или ты думаешь, все омеги, которые там будут, брали себе в мужья только кого-то с длинной родословной? — Вы меня не замуж берёте, — буркнул Чонгук, и по тому, как он отвёл взгляд и снова уставился на витрину, Тэхён понял, что эти слова были сказаны лишь бы что-то сказать, лишь бы заполнить неловкую, звенящую паузу. — Но они-то этого не знают, — с ухмылкой, в которой сквозило всё то же хищное, довольное предвкушение, парировал Тэхён и, выдержав короткую, но весомую паузу, во время которой он, кажется, слышал, как бьётся сердце Чонгука — гулко, неровно, — спросил в последний раз: — Так ты согласен? — Да, — выдохнул Чонгук, прикрыв глаза, словно это короткое рубленое слово стоило ему неимоверных усилий, и Тэхён, глядя на его опущенные подрагивающие ресницы, на то, как ходит ходуном его кадык, сглотнул, чувствуя, как внутри него самого поднимается та самая буря эмоций — жаркая, ошеломляющая, — которую он ни за что не позволил бы увидеть этому альфе, и для него, для Ким Тэхёна, это короткое скупое «да» оказалось слаще любой амброзии, любого самого изысканного нектара. Повернув корпус в ту сторону, где, привалившись плечом к стене дома и нетерпеливо, почти подпрыгивая на месте, стоял Мин Юнги, пытающийся по их лицам и жестам понять, как и к чему идёт разговор, Тэхён поднял руку и, чуть согнув указательный палец, поманил его к себе, и когда Юнги, сорвавшись с места, спешно, чуть ли не бегом приблизился, он, глядя ему прямо в глаза, спросил коротко и без обиняков: — Сколько? — Двадцать миллионов, — сразу, без запинки, выпалил Юнги, но при этом контролируя свой голос, делая его тише, чтобы случайные прохожие, спешащие мимо по своим делам, не услышали, и, махнув ладонью на ахнувшего, захлебнувшегося воздухом Чонгука, он продолжил смотреть только на Тэхёна, и во взгляде его, цепком и внимательном, читалась та самая деловая хватка, какая бывает у прирождённых переговорщиков. — Договорились, — без заминки, даже не моргнув, согласился Тэхён и, протянув Юнги раскрытую ладонь для рукопожатия, почувствовал, как его пальцы крепко сжимают в ответ, и, глядя в эти блестящие, полные торжества глаза, добавил: — С вами приятно иметь дело, мистер Мин, — после чего перевёл взгляд на недовольно, часто и шумно дышащего Чонгука, который буквально испепелял Юнги взглядом, полным немого, но оттого не менее яростного возмущения, и произнёс: — Позвони или напиши мне, чтобы у меня был твой номер. — Я за этим прослежу, — заверил Юнги, кивая с той самой решимостью, какая не оставляла сомнений в его словах, и, бросив короткий, пакостливый, но совершенно не злой взгляд на друга, он, ничуть не боясь его гнева и зная, что сделал абсолютно правильный, единственно верный выбор, добавил: — Надо — сам пришлю вам его номер, ваш я, прошу меня простить, невольно запомнил с визитки. — А это даже более надёжный вариант, — кивнул Тэхён, вновь переводя взгляд на Юнги и мысленно делая себе пометку, что этого предприимчивого, острого на язык альфу тоже следовало бы как-то отблагодарить за столь неоценимую помощь. — Напиши мне. — Я сам, — бросил Чонгук, и, резко, порывисто схватив Юнги за руку чуть выше запястья, он рванул его за собой и, не оборачиваясь, широким, размашистым шагом пошёл в сторону метро, на ходу бросая через плечо: — Потом. До свидания. И Тэхён, оставшись стоять около своего автомобиля, провожал взглядом две удаляющиеся фигуры — высокую, напряжённую, словно сжатую пружину, фигуру Чонгука и чуть более расслабленную, подпрыгивающую на ходу фигуру Юнги, который, кажется, всё ещё посмеивался и что-то втолковывал другу, — и смотрел на них до тех пор, пока они, перейдя дорогу на перекрёстке, не скрылись за углом соседнего здания, и, оставшись один посреди этого пустынного, продуваемого всеми ветрами переулка, он вдруг почувствовал, как внутри разливается то самое, почти забытое за последние дни ощущение — тёплое, обволакивающее, лишённое привычной тяжести и напряжения, — и понял, что это и есть облегчение, которого он уже и не рассчитывал ощутить в ближайшее время.