По твоей мерке

3 февраля 2027 года. Среда. «Ты же помнишь, что обещал мне ресторан, сладкий?» Получив это сообщение и пробежавшись по строчкам быстрым, цепким взглядом, Чонгук мысленно, в глубине своего сознания, тяжело и обречённо вздохнул, но не стал воспроизводить этот вздох вовне, в реальность, потому что совершенно не хотел привлекать к себе внимание сидящего за соседним столом и уткнувшегося в свои бумаги Юнги, которому он, к слову, так ничего и не рассказал о том, что глубокой ночью, когда тот уже давно и безмятежно спал, в их общую тихую квартиру без предупреждения приезжал сам Ким Тэхён, и вместо этого, не придумав ничего лучше, он просто-напросто старательно, до блеска вымыл и аккуратно убрал в шкафчик два оставшихся после их импровизированного застолья фужера, а ранним утром, ещё до того, как Юнги проснулся и выполз из своей комнаты, он, стараясь не шуметь, вынес мусор, в самую сердцевину которого предусмотрительно и поглубже запихал пустую, предательски поблёскивающую тёмным стеклом бутылку вчерашнего вина. Поэтому сейчас, бросив короткий, ничего не выражающий взгляд на ярко засветившийся экран своего телефона после раздавшегося сигнала, Чонгук изобразил на своём лице маску полного, абсолютного безразличия, всем своим видом создавая ту самую, тщательно отрепетированную иллюзию того, что это, возможно, была какая-то очередная, никому не нужная спам-рассылка, и, выждав для верности минут десять, он наконец, как бы нехотя, поднялся со своего стула и, забрав со стола телефон, неторопливым, размеренным шагом направился на общую просторную кухню их офиса. Оказавшись в светлом, залитом послеобеденным солнцем пространстве, где в любое время дня можно было перекусить чем-то из расставленных вдоль стен автоматов, съесть свою принесённую из дома еду или просто выпить кофе, и которое сейчас, в этот самый момент, было совершенно пустым и безлюдным, Чонгук, всё ещё сжимая в руке телефон, направился прямиком к большой, сияющей хромированными боками кофе-машине, чтобы сделать себе латте — то самое, необходимое ему сейчас как прикрытие. Но стоило ему только запустить машину на прогрев, как тяжёлая, обитая светлым пластиком дверь кухни с лёгким, едва слышным звуком открылась, и внутрь бесшумно, по-хозяйски вошёл омега, в котором Чонгук, мгновенно внутренне подобравшись, узнал начальника их отдела по гражданским делам — того, в чьём прямом подчинении находился и их крохотный, затерянный в недрах огромной фирмы отдел из трёх альф, — господина Ён Джинхо. Насколько Чонгук успел узнать из обрывочных, передаваемых шёпотом сведений от вездесущего и постоянно, незаметно подслушивающего чужие разговоры Юнги, господин Ён был омегой весьма и весьма специфического, тяжёлого и неуживчивого характера, что, видимо, и являлось самой главной и очевидной причиной его затянувшегося, непримужнего статуса в его-то сорок с небольшим хвостиком лет, и это при полном, надо сказать, отсутствии каких бы то ни было, даже самых дальних перспектив на появление детей. Повернувшись к начальнику, точнее — в сторону входа, и придав своему лицу максимально вежливое, почтительное выражение, Чонгук сделал неглубокий, но вполне уважительный поклон и поприветствовал господина Ёна, даже особо не удивившись, когда тот, в ответ на его приветствие, лишь сухо, едва заметно кивнул, молча, оценивающе осмотрел его с головы до ног и, по-хозяйски усаживаясь за один из пустующих столов, небрежно бросил через плечо: — И мне кофе сделай, — указал он, поудобнее устраиваясь на стуле и выкладывая на стол перед собой свой потёртый, исписанный пометками блокнот и новенький, последней модели телефон, после чего добавил уже чуть мягче: — На твой вкус. Эта последняя фраза — такая простая и, казалось бы, ни к чему не обязывающая — резанула Чонгука по самому живому, мгновенно, до дрожи в пальцах напомнив ему о Тэхёне и об их самой первой, нелепой и судьбоносной встрече, но в то же время, как ни странно, она же и сбавила тот градус поднимающейся внутри волны глухого, застарелого негатива и раздражения от этой бесцеремонной, откровенно хамской просьбы-приказа, и, понимая, что ругаться с вышестоящим начальником — это самая глупая, самая непростительная и самая непрофессиональная вещь на свете, Чонгук, проглотив всё то, что вертелось у него на языке, ответил стандартной, заученной ещё со времён работы в кофейне фразой о том, что напиток будет готов через несколько минут, и принялся ловко, отработанными до автоматизма движениями готовить самый обычный, стандартный капучино — тот самый, что статистически заказывало подавляющее большинство посетителей. Поставив перед начальником его дымящийся, исходящий ароматным паром стакан с высокой белоснежной пеной, Чонгук вернулся к кофе-машине и, настроив её уже на латте, выбрал самый большой, максимальный объём, чтобы за его счёт хоть немного, хоть на пару лишних минут потянуть время своего нахождения вне кабинета и вдали от пристального, всё подмечающего взгляда Юнги, и сразу же, буквально в ту же самую секунду, как машина, тихо зажужжав, начала выполнять программу, он вытащил наконец из кармана телефон и, зайдя в диалог с Тэхёном, быстро набрал:

«Помню. Но не сегодня, у нас с Юнги планы»

«Можем сходить втроём. Если, конечно, ты не будешь ревновать, сладость моя» Фыркнув на эту новую, ещё более приторную и вызывающую форму обращения, Чонгук бросил быстрый взгляд на свой стакан, который был уже практически до краёв наполнен, и спешно, пока никто не вошёл, напечатал:

«Ему тоже заплатишь за сопровождение?»

Забрав свой стакан и чувствуя, как горячее, почти обжигающее тепло проникает сквозь белый бок в его подушечки пальцев, Чонгук сел за стол на противоположной стороне от начальника, который с видимым удовольствием и смакуя каждый глоток, неторопливо пил сделанный им кофе, и уже собирался было прочитать ответ, так как звук оповестил о новом сообщении, но отвлёкся на голос внезапно заговорившего господина Ёна: — Слышал о вашем деле, — сказал тот, выдерживая короткую, но многозначительную паузу. — А? — вырвалось у Чонгука, и он, непроизвольно вскинув голову и на мгновение совершенно позабыв о телефоне в своей руке, сперва искренне не понял, о чём именно идёт речь, но уже в следующую секунду, путём нехитрых логических умозаключений, догадался, и начальник, словно прочитав его мысли, тут же уточнил, подтверждая его догадку: — Дело мистера О, — пояснил он. — Чон говорил, что именно ты вытащил это дело. «Так, ужин втроём отменяется, ты уже ревнуешь» — Мистер Чон очень добр ко мне, — с вежливой, тщательно выверенной улыбкой, которой он обычно пользовался, когда нужно было заполнить неловкую паузу, сказал Чонгук, лишь бы хоть что-то сказать, потому что он спиной, нутром чувствовал, что его затянувшееся молчание и промедление с ответом Тэхёну создавали бы ту самую, опасную и нежеланную видимость молчаливого, негласного подтверждения его глупого, провокационного предположения, но из-за того, что этот проклятый начальник так бесцеремонно его отвлёк, Чонгук совершенно, напрочь сбился с нити их запутанного разговора и не мог быстро, с лёту придумать ни одного достойного, остроумного ответа, и в итоге, мысленно чертыхнувшись, он отправил лишь короткое, почти беспомощное:

«Какой бред»

— Чон не стал бы из доброты раздавать свои заслуги, — с недовольным, презрительным хмыком ответил начальник и, сделав ещё один крошечный, оценивающий глоток, он отставил свою чашку на стол. — Вам, альфам, конечно, свойственны эти импульсивные выводы и необдуманные поступки, но результат дела говорит сам за себя. — Я имел в виду, что он добр ко мне, потому что позволил реализовать предложенную мной идею, — поспешно, стараясь сгладить возникшее недоразумение, исправил сам себя Чонгук, и в этот момент он внутренне, со всей страстью корил и ругал себя за то, что ему, как назло, было так невыносимо, до скрежета зубовного сложно вести два этих, абсолютно разных и параллельных, диалога одновременно, и от осознания собственной беспомощности его ответы ни начальнику, ни Тэхёну категорически, до отвращения перестали ему нравиться. — Если бы он не позволил, то это было бы просто верхом непрофессионализма, — веско, с не терпящей возражений интонацией, обозначил господин Ён, и, чуть прищурившись, он уставился на Чонгука с каким-то странным, трудночитаемым выражением лица. — Нельзя задвигать назад способного альфу только из-за какого-то личного, мелочного чувства соперничества и конкуренции, — добавил он и, выдержав короткую, почти невесомую паузу, которую тут же, словно гром среди ясного неба, нарушил двойной звук входящих сообщений от Тэхёна, он продолжил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с вкрадчивой и многообещающей интонацией, сквозило что-то, от чего у Чонгука противно засосало под ложечкой: — Если Чон когда-нибудь начнёт чинить тебе препятствия, то ты не стесняйся, приходи сразу ко мне, я с ним быстро разберусь, я не позволю ему закрывать дорогу такому умному, способному и просто прелестному альфе. Открыв сообщения и быстро, украдкой скосив взгляд на ярко засветившийся экран телефона, Чонгук сначала увидел фото, на котором Тэхён, судя по его узнаваемым, до боли красивым длинным пальцам с безупречным матовым маникюром, держал перед собой бокал с прозрачным золотистым белым вином, и только после этого, подавив в себе волну внезапного, неуместного волнения, он опустил взгляд ниже, на само сообщение. «Теперь это вино ассоциируется у меня только с тобой. Пью его, а словно вновь чувствую вкус твоих губ» Чонгук словно физически, каждой клеточкой своего существа, каждой порой своей внезапно вспыхнувшей кожи ощутил, как его лицо стремительно, до самых корней волос заливает предательская и горячая розовая краска смущения, как температура его тела, только что бывшая нормальной, вдруг резко, скачком становится выше, а дыхание, до этого ровное и размеренное, на какую-то долгую, бесконечную секунду сбивается и застревает где-то в груди. Нажав на кнопку блокировки с почти панической поспешностью, он положил телефон экраном вниз на стол и, как-то фоново, на самой границе сознания понимая, что начальник его, кажется, только что похвалил и даже, кажется, предложил свою помощь и поддержку, он неловко, чуть запинаясь и путаясь в собственных словах, заговорил: — Спасибо вам большое, господин Ён, мне очень приятно такое слышать, но не беспокойтесь, всё хорошо. — У тебя сейчас есть новое дело? — спросил начальник и, отставив в сторону свою уже опустевшую чашку из-под кофе, он, чуть кивнув на неё, добавил: — Вкусно. — Спасибо, — ответил Чонгук, всё ещё витая своими мыслями и чувствами где-то далеко-далеко отсюда, в том самом пришедшем от Тэхёна фото и в том провокационном, обжигающем сообщении, а вовсе не в этой скучной и странной беседе с начальником. — У меня нет отдельных дел, мы работаем вместе с мистером Чоном, и сейчас у нас в фокусе внимания несколько трудовых дел, в основном незаконное увольнение. — Я думал, что тебя интересуют именно союзоразводные процессы, судя по твоему мотивирующему резюме, — уточнил начальник, давая понять, что он, оказывается, весьма внимательно и дотошно ознакомился с личным делом Чонгука, и это открытие заставило того внутренне напрячься. — Да, — кивнул он, — я бы хотел, чтобы это было моим основным профилем, но люди не так часто разводятся, да и альфы далеко не всегда обращаются к юристам, поэтому я настроен получить опыт во всех направлениях, которые смогу здесь охватить. — Могу забрать к себе, — предложил господин Ён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с теми самыми явными и плохо скрываемыми нотками превосходства по отношению к ничего не подозревающему Хосоку, сквозило нечто такое, от чего у Чонгука по спине пробежал холодок, и при этом его взгляд, цепкий и раздевающий, выражал самый настоящий, ничем не прикрытый интерес, обращённый именно к нему. — Спасибо, — выдохнул Чонгук, но осёкся, запнувшись на полуслове, когда телефон, лежащий экраном вниз на холодной, гладкой поверхности стола, снова, уже в который раз за эти несколько минут, разразился целой серией коротких, требовательных сигналов. — Спасибо за предложение, но я останусь с мистером Чоном, он долго нас ждал, и мне с ним нравится работать, — закончил он и, не в силах больше терпеть эту неизвестность, он тут же, невежливо и почти грубо схватив телефон, перевернул его и на заблокированном экране, один за другим, прочитал: «Ты смущаешься или злишься?» «Или и то, и другое?» «Я хочу это видеть» «Давай встретимся» Открыв сообщения и чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого горла, Чонгук быстро, почти не глядя, набрал одно-единственное короткое слово «Завтра» и нажал на отправку, но сделал это на какую-то роковую, неуловимую долю секунды после того, как от Тэхёна пришло ещё одно, последнее и самое убийственное сообщение: «Я только дома понял, что я упустил прекрасную возможность нагладить твои шикарные бёдра» А после еще одно: «Ловлю на слове, сладкий, завтра так завтра, у меня уже кончики пальцев покалывает от желания пустить их по твоему телу» Шокированно, не веря своим глазам, уставившись на экран и в одну секунду с ужасающей, кристальной ясностью осознав всё то, что только что, по его собственной глупости и невнимательности, произошло, и понимая, что Тэхён, гад такой, тоже прекрасно всё понял и осознал, что это была случайность, дурацкая и непростительная ошибка, но при этом он с неподражаемым, наглым изяществом выворачивает всё в нужном для себя, победном свете, Чонгук замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, и он совершенно не знал, что ему теперь, чёрт побери, на это отвечать. — Что-то случилось? — с напряжённой, плохо скрываемой и оттого ещё более фальшивой участливостью выдохнул господин Ён, на деле же отчаянно, до скрежета зубовного пытаясь скрыть своё растущее, разгорающееся недовольство тем вопиющим фактом, что всё внимание его собеседника было сейчас сосредоточено отнюдь не на нём, и в его голосе, прозвучавшем с собственнической и требовательной интонацией, сквозила обида. — Нет, всё в порядке, — проговорил Чонгук чуть охрипшим, сдавленным голосом и сразу же, чтобы хоть как-то убрать это предательское, сдавленное звучание, он сделал большой, жадный глоток своего чуть подзабытого, уже начавшего остывать латте. — Но по твоей реакции не скажешь, — не унимался начальник, продолжая сверлить Чонгука этим своим пронизывающим, тяжёлым взглядом. — Родитель или друг? — Омега, — сорвалось с губ Чонгука быстрее, чем он успел хоть что-то обдумать и осознать, потому что у него просто, чисто на рефлекторном уровне, сработал тот самый глубинный внутренний механизм, который не позволил, запретил ему назвать Тэхёна словом «друг», и, понимая, как глупо, как по-идиотски звучит вот так, ни с того ни с сего, назвать просто пол человека, без каких-либо уточнений, Чонгук, мысленно обругав себя последними словами, был вынужден уточнить, чтобы не прослыть в глазах этого и без того странного начальника полным кретином: — Мой омега. — Хм, — выдохнул господин Ён, и, откинувшись на спинку стула, он пристально, по-новому осмотрел застывшего Чонгука с ног до головы. — Я что-то слышал, какие-то разговоры, — обозначил он и, скользнув взглядом по его дорогой, безупречно сидящей шёлковой рубашке, которая и сегодня была такой же роскошной, как и во все прошлые дни, он продолжил: — Про то, что у тебя богатый престарелый любовник, но тебе не кажется, что это странный выбор, вокруг тебя явно есть успешные омеги более молодого возраста. — Что? — переспросил Чонгук, и, выгадав таким образом несколько драгоценных, спасительных секунд, он мысленно, в рекордный срок, проскочил весь этот путь от первой, ошеломляющей стадии «Чё за херня?» до более спокойной и осознанной «А, да, я вроде такое краем уха слышал». — С чего вы решили, что он престарелый? — возмущённо, чувствуя, как от одной только этой нелепой и оскорбительной мысли внутри закипает глухое, застарелое раздражение, уточнил он, хмуря брови. — Он молодой? — уцепившись за эти его слова, выпалил начальник. — Он старше меня, но он не старый, — твёрдо, с закипающим в груди негодованием, обозначил Чонгук. — Тогда тебе нужно прекратить эти нелепые разговоры, — с преувеличенной, почти родительской участливостью настаивал господин Ён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с вкрадчивой и многообещающей интонацией, сквозила плохо скрываемая корысть. — Твоему омеге стоит сюда прийти, чтобы мы все смогли его увидеть, посмотреть на него. В голове Чонгука мгновенно, в самых ярких, ужасающих и детальных красках нарисовалась леденящая душу картина того, как Ким Тэхён — именно Ким Тэхён, во всей своей гламурной, хищной и невыносимой красе — приходит в этот офис, и даже сейчас, в своём воображении, он явственно, до дрожи в коленях услышал свой собственный обречённый, сдавленный стон, потому что появление Тэхёна здесь, в этом месте, было бы самой настоящей, ничем не прикрытой катастрофой, потому что Чонгук, видевший Тэхёна в деле, знал и понимал, что это будет расценено всеми окружающими не иначе как клеймо — клеймо безвольного, безмозглого содержанца, который просто от скуки и безделья ходит на эту дурацкую работу, и Чонгук даже на секунду, на долю секунды не сомневался в том, что Тэхёну можно даже намёком намекнуть, и он, не раздумывая, примчится сюда, примчится со всеми вытекающими, бесстыдными и откровенными последствиями, и будет, не стесняясь, облапывать его прямо на глазах у всех этих поражённых, сплетничающих омег, и именно этого Чонгук, разумеется, не хотел и не мог допустить, он не для этого позорного, жалкого образа столько лет учился и грыз гранит науки. — Он не сможет, — сдавленно, чувствуя, как горло сжимает спазм, выпалил он, судорожно пытаясь на ходу придумать хоть какую-то уважительную причину. — Он публичный человек, — начал он, но тут же осёкся и замолчал, потому что прекрасно понимал: если бы это были нормальные, настоящие отношения, то публичность одного из партнёров вовсе не была бы проблемой, тем более что публичность, как известно, бывает разная. — Милый, — снисходительно, с какой-то странной, почти покровительственной интонацией, но, на удивление, без тени злобы или осуждения выдохнул начальник и, подавшись корпусом вперёд, поближе к столу, он протянул вперёд свою холёную, ухоженную руку и накрыл тёплой, чуть влажной ладонью кисть Чонгука, и, глядя на него с этой своей вкрадчивой, многообещающей улыбкой, он заговорил, и каждое его слово, словно яд, проникало под кожу: — Такому альфе, как ты, не нужно быть со старым, несвободным омегой просто из-за денег, ты подходишь для статусных омег. Сдавленно, с каким-то утробным, животным звуком прокряхтев, Чонгук резко, почти грубо выдернул свою ладонь из-под руки опешившего начальника и, убрав обе руки себе на колени, подальше от этих опасных, липких прикосновений, он напряжённо, до хруста в позвонках, вытянул спину и сдавленно, едва разжимая зубы, проговорил: — Ему не понравится, что меня трогают другие. Он довольно вспыльчив… — Вспыльчив? — перебил его начальник, и в его голосе, прозвучавшем теперь с явным, плохо скрываемым беспокойством, сквозило нечто, похожее на искреннюю тревогу. — Он тебя бьёт? Так тем более нель… — Нет, — выдохнул Чонгук, и это слово, сорвавшееся с его губ, прозвучало скорее как обречённый, полный бессилия стон, и, подняв руки, он на короткое, мучительное мгновение прикрыл пальцами свои горящие щеки. — Он скорее к вам придёт. Поэтому не стоит, — выпалил он, так и не обозначив ничего конкретного и определённого, потому что он и сам до конца не знал, что именно можно было сказать в этой дурацкой, нелепой ситуации, и вообще даже смутно не представлял себе, как бы в реальности, в действительности мог отреагировать на подобное прикосновение этот непредсказуемый Тэхён, ведь он, в конце концов, мог и вообще никак не среагировать на подобный, вполне невинный жест. «Да кому ты врёшь?» — мысленно, с горькой, едкой усмешкой одёрнул сам себя Чонгук, потому что он даже на уровне своего глубинного, животного подсознания прекрасно знал и понимал, что абсолютно безразличная, равнодушная реакция — это точно никаким боком не про Кима Тэхёна. — Я чувствую, что ты хороший адвокат, — с ухмылкой, от которой у Чонгука внутри всё похолодело, выдохнул начальник, — но вот врать про себя и свою личную жизнь ты совершенно не умеешь, — добавил он и, медленно, с видимой неохотой поднимаясь на ноги и поправляя свой идеально сидящий пиджак, он бросил напоследок, уже уходя: — Подумай над этим и прими правильное решение. Чонгук ещё долго, мучительно долго пялился на плотно закрывшуюся за начальником дверь с чуть приоткрытым от потрясения ртом, и только сейчас, в эту самую секунду, до него начал с ужасающей, леденящей душу ясностью доходить тот простой и неоспоримый факт, что его, Чон Чонгука, кажется, только что самым бессовестным и откровенным образом пытались клеить. В то же самое время Тэхён, сидящий в полном одиночестве в отдельной, забронированной для него вип-комнате элитного, тонущего в мягком золотистом полумраке ресторана «Хваран» — жемчужины обширной и процветающей сети его старого друга Соджуна, — смотрел на погасший экран своего телефона, где значок онлайна только что бесследно исчез около имени «Чонгук», и, приняв какое-то одному ему ведомое мгновенное решение, он нажал на неприметную, скрытую под столешницей кнопку вызова официанта и, когда тот, бесшумный и вышколенный, материализовался рядом, негромко, но властно приказал: — Забронируйте мне комнату на завтра, после пяти. — Хорошо, господин Ким, — с глубоким, почтительным поклоном ответил официант и, пятясь, исчез за тяжёлой бархатной портьерой. — Может, ты хотя бы при мне не будешь налаживать свою личную жизнь, — напряжённо, с глухой и плохо сдерживаемой злостью выдал сидящий напротив него и всё это время угрюмо, исподлобья наблюдавший за ним Пак Богом. — С каких это пор ты стал против того, чтобы у меня всё наконец наладилось? — хмыкнул Тэхён, даже не повернув головы. — Может, с тех самых, как ты решил переключиться на малолеток? — резко, с явным, плохо скрываемым вызовом проговорил Богом, и его ноздри, выдавая его внутреннее состояние, гневно раздулись. — Знаешь, если бы он годился мне в сыновья, то я бы ещё, возможно, понял твои претензии, — скривив губы в брезгливой и надменной гримасе, ответил Тэхён и, сделав глоток того самого божественного вина, вкус которого теперь, казалось, навечно был связан для него с губами Чонгука, он добавил с нажимом: — Но нет же, тогда в чём проблема? — Если бы ты встречался с кем-то возраста своего сына, то я сам бы тебя прибил, — хлёстко заявил Богом, резанув Тэхёна своим тяжёлым, мрачным взглядом. — Если бы я встречался с кем-то возраста своего сына, то меня бы уже давно посадили в тюрьму, — холодно, с убийственной иронией поправил его Тэхён, даже не моргнув. — А Чонгук — взрослый, совершеннолетний альфа, он вполне способен самостоятельно решить, хоч… — С твоим напором перспективы сказать «нет» выглядят просто нереалистично, — перебил его Богом, не дослушав, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно несвойственный ему высокий и звенящий тон, прозвучал в тишине вип-комнаты подобно удару хлыста. — Что ты к нему прицепился? Он же явно не горит желанием с тобой быть. — Тебя какая муха укусила? — хмуро и мрачно, чувствуя, как внутри закипает волна глухого, застарелого раздражения, спросил Тэхён. — Я его не насилую, ни к чему не принуждаю, ни он, ни я не стремимся ни к чему серьёзному, у нас с ним идеальное совпадение. В чём проблема? — с нажимом, почти по слогам, повторил он. — Он меня вдохновляет, я его обеспечиваю. Разве это не идеальная модель омегоархата? — Дело не в этом, — выдохнул Богом, и его плечи, до этого напряжённые и вздёрнутые, вдруг обречённо поникли. — А в чём? — уже по-настоящему, до дрожи в пальцах разозлившись, рыкнул Тэхён. — Ревнуешь? — гневно, с разящей наповал иронией бросил он, и в его глазах, сейчас потемневших и ставших почти чёрными, заплясали опасные, предупреждающие искры. — Богом, мы с тобой уже всё очень давно решили… — Ты решил, — не сдержавшись, с детской и глухой обидой, которую он так долго и так тщательно скрывал, буркнул Богом и, скрестив руки на груди в защитном и закрывающемся жесте, он откинулся на спинку стула. — Ты решил, что мы всё же друг другу не подходим. Да, ты сейчас будешь парировать тем, что я на это согласился, но я просто хочу, чтобы ты был точен в своих словах, — звенящим от внутреннего, чудовищного напряжения голосом выговаривал он, после чего, сделав над собой усилие и шумно, с присвистом выдохнув, он успокоился, насколько это вообще было возможно в данной ситуации, и продолжил уже более ровно и спокойно: — Пойми, я просто переживаю. Я уезжаю, Чимин остаётся тут, а ты свои шашни с молодым альфой крутишь. Я как только представлю себе всё это… — и он осёкся, не договорив, лишь изобразив ладонями тот самый красноречивый жест, означающий, что у него буквально прямо сейчас взрывается голова от всех этих мыслей. — А ты не представляй, — всё ещё напряжённо, но уже без прежней ярости выдохнул Тэхён, и, чуть помедлив, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с ледяной и отстранённой интонацией, сквозило плохо скрываемое предупреждение: — Но мне категорически не нравятся твои слова. Ты в чём меня сейчас пытаешься обвинить? В том, что я забью на Чимина, брошу его, а вместо этого буду объезжать молодого альфу? Ты хоть вообще себя слышишь? Или это уже какое-то больное, искажённое самовосприятие, когда только ты весь такой из себя идеальный, чуткий и заботливый? — Я не хочу, чтобы он случайно увидел или услышал, как ты трахаешься с Чонгуком, — твёрдо, с расстановкой, глядя ему прямо в глаза, заявил Богом. Тэхён медленно, с хищной и зловещей грацией, растянул свои губы в откровенной кошачьей улыбке-оскале и своим самым холодным, пронизывающим до костей тоном проговорил: — То есть ты хочешь сказать, что за все эти годы ты ни разу не приводил в дом ни одного омегу? Какой бред, — с чувством, с пропитанной скепсисом и едкой иронией интонацией выдохнул он. — Не поверю. — Не приводил, — твёрдо, без тени колебаний или сомнения, заявил Богом. — Ещё скажи, что и верность мне все эти годы хранил, — иронично, с лёгкой презрительной усмешкой посмеялся Тэхён, и, хмыкнув, он демонстративно цокнул языком. Богом не ответил. Ни слова, ни единого звука не сорвалось с его плотно сжатых, побелевших от напряжения губ, но он так зло, так выразительно и с такой непередаваемой, клокочущей обидой посмотрел на Тэхёна, что тому на мгновение стало не по себе, и лишь спустя несколько долгих, мучительных секунд этой звенящей, натянутой как струна тишины, он наконец выдохнул: — Ты всё так же считаешь, что весь мир крутится вокруг тебя. — Так и есть, — твёрдо, с несокрушимой и абсолютной уверенностью заявил Тэхён, даже не думая отводить взгляд. — Мой мир и должен крутиться вокруг меня, потому что это моя жизнь, и я проживу её так, как я хочу, а не так, как диктуют мне рамки этого общества. — Я знаю, — нерадостно, с какой-то глухой вселенской усталостью хмыкнул Богом, и в его голосе, прозвучавшем теперь надтреснуто и глухо, сквозило всё то, что он не договаривал. — Но всё же, раз Чимину придётся жить у тебя, то я настоятельно прошу не травмировать ему психику тем, что ты будешь сношаться со своим малолеткой на всех поверхностях. — Вот я даже понять не могу, с чего ты решил, что я без твоих слов стал бы это делать? — вновь взвинчиваясь и чувствуя, как от этой несправедливой, возмутительной претензии его захлёстывает волна ледяной, концентрированной ярости, резко и холодно уколол его Тэхён. — Я прекрасно понимаю, что всему своё время. — Ты мне девственником не достался, — испытывая непреодолимое, почти физическое желание уколоть его в ответ, сделать ему так же больно, как он только что сделал ему, выпалил Богом. — И что? — парировал Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь со стальной и не терпящей возражений интонацией, сквозила вся его несгибаемая, врождённая гордость. — Я лишился девственности в семнадцать, а не в одиннадцать, так что не надо тут рисовать из меня чёрт-те пойми кого, — выдохнул он резко, так же резко, без каких-либо предисловий, обозначая: — Этот разговор заходит в тупик, — и с этими словами он решительно, одним плавным движением поднялся из-за стола. — Счёт я закрою, если закажешь что-то ещё, то это запишут на меня. Насчёт Чимина всё в силе, привезёшь его перед тем, как улетишь, — резюмировал он и, не удостоив Богома больше ни единым взглядом, вышел из вип-комнаты, направляясь сначала к стойке администратора, затем — к гардеробу, и после — к самому выходу из этого роскошного, но ставшего вдруг таким душным и неуютным ресторана. ***** 4 февраля 2027 года. Четверг. — Здравствуйте, вы бронировали столик? — спросил облачённый в строгую тёмно-синюю униформу администратор зала, выступив из-за своей высокой, подсвеченной мягким золотистым светом стойки и чуть поклонившись вошедшему. — Нет, но меня ждут, — ответил Чонгук и, выдержав короткую паузу, во время которой он скользнул взглядом по роскошному, утопающему в приглушённом полумраке холлу ресторана «Хваран», добавил: — Господин Ким Тэхён. — Приветствую вас, мистер Чон, — выдохнул администратор, и в его голосе, прозвучавшем с хорошо отрепетированной и потому чуть механической почтительностью, сквозило узнавание, и он, ещё раз неглубоко, но вполне уважительно поклонившись, добавил: — Следуйте за мной. Кивнув, Чонгук на мгновение задержался у входа, давая администратору пройти вперёд и вести его за собой, и потратил эту короткую, почти невесомую секунду на то, чтобы бросить быстрый, оценивающий взгляд на огромное, в полный рост, зеркало в тяжёлой позолоченной раме, висевшее на стене холла, и, осмотрев своё отражение с головы до ног, он мысленно, с лёгкой, саркастичной усмешкой отметил про себя: он, чёрт возьми, добился того, чего хотел. Сегодня, сразу после работы и наскоро забежав домой, он специально, с холодным и трезвым расчётом переоделся в те самые вещи, которые, да, были куплены на деньги Тэхёна, но которые он, Чонгук, выбирал уже исключительно и всецело сам, и выбирал он их с одной-единственной, тайной и дерзкой целью — немного, совсем чуть-чуть, спровоцировать этого невыносимого, самоуверенного омегу, свято веря и полагая, что такой утончённый, до мозга костей пропитанный эстетством и любовью ко всему прекрасному человек, как Ким Тэхён, должен, просто обязан прийти в ужас и перекорежиться от одного только его внешнего вида: нарочито свободные, рваные, особенно на коленях, джинсы, сквозь белёсую бахрому которых просвечивала голая кожа, высокие, массивные чёрные сапоги на грубой, нарочно ослабленной шнуровке, нежно-розовое, до одури мягкое и плюшевое худи с капюшоном, который был вытащен наружу и сейчас небрежно лежал на его шее поверх расстёгнутой, короткой чёрной кожаной куртки-косухи, и при этом, довершая этот дерзкий, почти хулиганский образ, Чонгук собрал свои длинные, чёрные волосы сзади, оставляя спереди, у самого лица, несколько якобы случайно, небрежно выбившихся волнистых прядей, и сейчас, идя за администратором, чувствуя и слыша, как его тяжёлые, гулкие шаги эхом отдаются по мраморному полу, он со злорадным, мстительным предвкушением надеялся, что Тэхён, увидев его, скривится, поморщится и начнёт медленно, но верно терять к нему свой нездоровый, липкий интерес, и они наконец перейдут к тому самому, неизбежному разговору о том, что такой нелепый, вызывающий альфа просто не может быть рядом с таким безупречным, стильным омегой, как он, Тэхён. Но стоило администратору остановиться у нужной двери, развернуться, коротко поклониться и приглашающим, плавным жестом указать на неё, как Чонгук, войдя внутрь, мгновенно, в одну-единственную секунду осознал, как же катастрофически, как чудовищно глубоко и непоправимо он ошибался насчёт реакции Тэхёна на него самого: омега, сидевший до этого в вальяжной, расслабленной позе за столом, замер, словно громом поражённый, а уже в следующее мгновение его глаза — эти глубокие, карие, сейчас опасно потемневшие глаза — налились таким откровенным, таким диким и неприкрытым голодом, что Чонгук, почувствовав, как от этого взгляда у него внутри всё переворачивается и ухает куда-то в пятки, был уже готов, чисто рефлекторно, развернуться и выйти обратно, но его буквально физически пригвоздил к полу низкий, рокочущий и полный какого-то первобытного, животного желания голос Тэхёна: — Подойди, — сказал он и, заметив секундную, почти неуловимую заминку Чонгука, сделал короткий, властный жест правой рукой, кладя предплечье на стол и раскрывая ладонь в приглашающем, подманивающем движении, от которого у Чонгука пересохло в горле. — Сладкий, — позвал его Тэхён с обволакивающей и проникающей под кожу интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. Не зная, стоит ли этот парень-администратор всё ещё позади него в коридоре или уже ушёл, Чонгук, не оглядываясь, закрыл за собой дверь и, стараясь не выдать своего предательского, нарастающего смятения, неспеша, размеренным шагом направился к Тэхёну, выдерживая этот его жадный, пристальный и раздевающий взгляд и уверенно, с вызовом глядя ему в ответ. Встав около Тэхёна, который чуть задрал голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза, Чонгук практически сразу, не успев даже сообразить, что происходит, вздрогнул от неожиданности, потому что та самая, раскрытая ладонь Тэхёна, скользнув вперёд, юркнула прямо в широкую, зияющую дырку на колене его джинсов и сразу же, без тени смущения или робости, коснулась горячей, незащищённой кожи его бедра. — Это даже лучше, чем я мог себе представить, — выдохнул Тэхён, и его пальцы, тёплые и требовательные, легли на бедро Чонгука, а большой палец тут же принялся медленно, собственнически, с каким-то почти заворожённым наслаждением поглаживать его гладкую, чуть подрагивающую под этим прикосновением кожу. — Льдинка начинает оттаивать? — с лёгкой и подразнивающей интонацией, от которой у Чонгука всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел, протянул он. За эти несколько коротких, растянувшихся в целую вечность мгновений в голове Чонгука пронеслась, казалось, целая сотня самых разных, сумбурных и противоречивых мыслей, суть которых, как бы он ни пытался убежать от правды, всё равно сводилась к одному-единственному, горькому и неопровержимому выводу: как же он, чёрт побери, ошибался насчёт Тэхёна, и, не придумав в этой ситуации ничего лучше, он лишь растянул свои губы в кривой, невеселой усмешке и выдохнул: — Воспринимай это как акт благотворительности, что-то типа подарков от Санта-Клауса, но для старичков, — проговорил он и спокойно, без тени видимых эмоций или спешки, он взял руку Тэхёна за запястье и без усилия, без боли, но решительно и твёрдо убрал его ладонь со своей кожи, после чего отошёл на шаг и сел на стул напротив, чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого горла. — Теперь ты успокоишься насчёт своих желаний меня полапать? — с лёгким, ироничным хмыком, который должен был скрыть его истинное состояние, спросил он, снимая кожаную куртку и небрежно, не глядя бросая её на соседний стул, после чего он выпрямился и откинулся на спинку. — Сразу видно, что ты альфа неопытный, — без тени злобы, а лишь с лёгкой, дразнящей улыбкой, от которой у Чонгука по спине пробежали мурашки, проговорил Тэхён, всё ещё продолжая смотреть на него тем самым, голодным и ничем не прикрытым взглядом. — Этим ты заставил меня лишь сильнее хотеть тебя. Ты сам по себе такой гладкий или подготовился для меня? — спросил он, и в его голосе, прозвучавшем теперь с вкрадчивой и многообещающей интонацией, сквозила плохо скрываемая, обжигающая надежда. Фыркнув, Чонгук на мгновение отвёл взгляд в сторону, чтобы его глаза — эти проклятые, всё всегда выдающие глаза — не сдали его с головой и с потрохами: принимая сегодня утром, сразу после своей обычной изнуряющей пробежки, душ, он и правда довольно тщательно, куда более тщательно, чем обычно, подошёл к вопросу собственной гладкости, хотя и в обычной, повседневной жизни всегда, надо отдать себе должное, об этом заботился, но сегодня он удивил даже самого себя, очень скрупулёзно, буквально дотошно и с маниакальной тщательностью работая бритвой по всем, даже самым труднодоступным местам. Впрочем, для Тэхёна он ответил совсем иначе, и в его голосе, прозвучавшем теперь ровно и безразлично, не было и тени того, что творилось у него внутри: — Мне просто повезло с наследственностью, — ответил он, уже вновь глядя на Тэхёна и равнодушно, словно это не имело никакого значения, пожав плечами. — Так что к тебе мой внешний вид не имеет никакого отношения. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас прям дразнишься? — заинтересованно, с искренней и жгучей любопытствующей интонацией протянул Тэхён, и, чуть прищурившись, он действительно, по-настоящему попытался понять, что творится в голове у этого строптивого альфы. — Или это какая-то подсознательная реакция на меня? Флиртуешь со мной, но не осознаёшь этого? — продолжил он свои вопросы и, выдержав крошечную, но весомую паузу, добавил, и его голос, прозвучавший теперь тише и мягче, был полон чего-то, очень похожего на предвкушение: — Или осознаёшь? — Ты видишь то, что хочешь видеть, а не то, что происходит в действительности, — вздохнув и чувствуя, как от этих слов, от этой очевидной и жалкой лжи у него самого сводит скулы, выдохнул Чонгук, кривя губы и сводя брови на переносице в хмурой и напряжённой гримасе, которая выдавала его внутренний раздрай. — Я пришёл сюда только для того, чтобы вкусно поесть за твой счёт. — Чонгук, — обличающе, с мурлычущей и полной понимания интонацией протянул Тэхён, и, чуть склонив голову набок, он уставился на него с видом человека, знающего куда больше, чем ему говорят. — Что, я больше не сладкий? — вырвалось у Чонгука раньше, чем он успел хоть что-то обдумать и осознать, и он, к своему ужасу и стыду, понял, что это прозвучало как самый настоящий, ничем не прикрытый флирт, лишь в тот самый момент, когда на губах Тэхёна расцвела та самая, торжествующая и победная улыбка. — Просто промолчи, — интонацией разделяя слова, попросил он и, протяжно, с присвистом выдыхая, добавил в отчаянной и жалкой попытке придумать и допустить хоть какую-то иную, разумную причину этого столь несвойственного ему самому поведения: — И накорми меня уже наконец, может, причина в этом. — Я уже сделал заказ, его должны принести как раз после того, как ко мне присоединится мой гость, — пояснил Тэхён, всё ещё сохраняя на своих губах эту всепонимающую, загадочную полуулыбку, которая своим смыслом, своим молчаливым знанием буквально до основания выбивала почву из-под ног Чонгука. — Хочешь сказать, что это у тебя какой-то рефлекс? Видеть омегу, радоваться ему, зная, что тебя сейчас накормят? Понимая, что Тэхён явно, по своему обыкновению, не имел в виду ничего такого и уж точно не делал эту осознанную, болезненную отсылку к его прошлому, Чонгук вдруг, с холодным и циничным расчётом, ухватился за это, умышленно и намеренно собираясь одним махом сбить этот высокий, невыносимый градус какого-то дикого, животного сексуального напряжения, витавшего между ними. — Неуместная шутка, — мрачно, с глухой и тяжёлой интонацией выдохнул Чонгук и, бросив на Тэхёна острый, пронизывающий взгляд, добавил, и каждое его слово, казалось, было выковано изо льда: — Омма бросил меня, когда мне было только пять, так что у меня нет ассоциации между омегой и едой. — Извини, — произнёс Тэхён, и его голос, прозвучавший теперь немного смешанным, сбивчивым тоном, в котором одновременно угадывались и растерянность, и что-то похожее на досаду, заставил Чонгука мысленно возликовать, и Тэхён, чуть помедлив и явно подбирая правильные, безопасные слова, продолжил: — Мне бы хотелось сейчас пошутить на тему, что, значит, я буду выстраивать у тебя такую ассоциацию, но что-то мне подсказывает, что ты меня просто пошлёшь, — и он, с этим своим едва уловимым, осторожным подразниванием, явно прощупывал почву и проверял, насколько далеко он может зайти. В этот самый момент, спасая Чонгука от необходимости отвечать, за его спиной раздался негромкий, но отчётливый стук в дверь, и Тэхён, чуть повысив голос, разрешил войти, и тотчас же двое бесшумных, вышколенных официантов, открыв дверь, принялись заносить их еду, расставляя на столе многочисленные тарелки с лёгким, почти музыкальным звоном фарфора, а перед каждым из них они поставили по небольшой изящной тарелочке с тёплым влажным свёрнутым в аккуратный рулончик полотенцем, чтобы посетители могли освежить и протереть руки перед трапезой. Когда официанты наконец завершили свою работу и, пятясь и кланяясь, покинули комнату, оставив после себя лишь тонкий дразнящий аромат множества изысканных блюд, Чонгук, осмотрев этот щедро, до отказа заставленный стол и чувствуя, как от одного только вида этого гастрономического изобилия у него начинает кружиться голова, выдал, протирая руки тёплой, приятно пахнущей чем-то травянистым влажной тканью: — Мы тут будем до утра? — спросил он, и в его голосе, прозвучавшем с лёгкой скептической иронией, сквозила плохо скрываемая растерянность. — Нет, я просто заказал всякого, что я тут считаю вкусным, — начал пояснять Тэхён и, тоже взяв своё полотенце, он принялся тщательно, с присущей ему дотошностью, протирать свои длинные красивые пальцы. — Хочу, чтобы ты попробовал и выбрал, что тебе понравится. Это ресторан моего друга, Пак Соджуна, ты, возможно, знаешь его по актёрству. Я часто хожу в его заведения, а значит, и тебе стоит определяться с предпочтениями. — Я не очень интересуюсь публичными людьми, — сказал Чонгук и, достав телефон из глубокого кармана своего худи, он быстро, не глядя на Тэхёна, вбил названное имя в поисковик и, пробежавшись взглядом по первым строкам, удивлённо выдохнул: — Альфа? Ты дружишь с альфой? — Не ревнуй, сладкий, — мгновенно, с явным, нескрываемым удовольствием возвращая себе этот воркующе-кокетливый тон и явно довольный тем, что с опасной и неприятной темы они благополучно съехали, протянул Тэхён и, начав накладывать себе в тарелку еду, он попутно, с видом заботливого, но властного хозяина, пододвинул несколько тарелок поближе к Чонгуку, этим своим молчаливым действием давая понять, что вот эти конкретные блюда тому стоит попробовать непременно. — Это реально только дружба, мы с университета общаемся. — Да почему ты вообще так убеждён, что я тебя ревную? — не сильно повышая тон, но всё же вплетая в свои слова те самые явственные и плохо сдерживаемые ноты возмущения, обозначил Чонгук и, следуя молчаливому указанию, принялся накладывать себе в тарелку еду, предложенную Тэхёном, чувствуя, как его пальцы, сжимающие приборы, чуть подрагивают от напряжения. — Мне вообще нет никакого дела до того, с кем ты спишь. — То есть если мы поужинаем, я отвезу тебя домой, но приглашу к себе на ночь Юнги, вернув его только утром, то ты без проблем пойдёшь завтра со мной на ужин? — подначивая, с явным, плохо скрываемым удовольствием и с теми самыми пляшущими в его глазах чертинками, поинтересовался Тэхён, и его хитрющая, предвкушающая улыбка стала ещё шире. — Не смешно, — недовольно, с мрачной и угрюмой интонацией буркнул Чонгук. — Так ты же не ревнуешь, — напомнил Тэхён и, прикрывая лёгкие, рвущиеся наружу смешки, он изобразил на своём лице маску совершенно невинного, ангельского недоумения. — Это Юнги, — рубленно, словно отрезая все пути для дальнейших расспросов, бросил Чонгук и, торопливо заняв свой рот едой, он принялся с преувеличенным, демонстративным аппетитом жевать. — Ты же сам сказал, что тебе без разницы, с кем я сплю, — вновь с убийственной точностью вернув ему его собственные, ранее сказанные слова, заметил Тэхён. — Вообще, — уверенно, с нажимом и твёрдостью, на какую он только был сейчас способен, заявил Чонгук, — но это мой друг, и мне небезразлично, с кем спит он. — То есть ты контролируешь его выбор партнёров? — наигранно, с широко распахнутой и полной фальшивого изумления интонацией, удивился Тэхён. — Нет, конечно, он взрослый альфа и сам решае… — начал было Чонгук, но в самый разгар этой страстной, защитной тирады он вдруг осёкся и, с ужасающей, ледяной ясностью осознав, в какую именно хитроумную, расставленную Тэхёном ловушку он сам себя сейчас загоняет, он выдохнул сдавленно и обречённо: — Прекрати. Просто прекрати. Это так очевидно. — Да я и не пытаюсь скрываться, — сказал Тэхён и, прожевав очередную порцию еды, он сделал небольшой, смакующий глоток того самого золотистого вина, которое официанты успели предусмотрительно разлить по их бокалам. — Я просто хочу, чтобы ты сам увидел, что тебе небезразлично, с кем я сплю. Тебе явно было бы не по себе, если бы мы пошли в ресторан после того, как я провёл ночь с Юнги. — Мы вообще обязаны говорить про тебя и Юнги в таком контексте? — кривясь и чувствуя, как его лицо непроизвольно искажает гримаса самого настоящего, искреннего отвращения, протянул Чонгук и, сглотнув, добавил на выдохе: — Я же невольно начинаю себе это представлять, и это ужасно. Хорошо, мне не совсем без разницы, если это касается тех, кого я знаю, но вопрос ревности в принципе предлагаю закрыть, потому что, если ты сейчас с кем-то спишь, то меня это не волнует. — Я ни с кем не сплю, — спокойно, с ровной и лишённой какой бы то ни было рисовки интонацией обозначил Тэхён, и, угадав по тому, как мгновенно, почти рефлекторно поджались губы Чонгука, выражая его плохо скрываемое недовольство тем вопиющим фактом, что они вообще продолжают обсуждать эту дурацкую, щекотливую тему, он, тихо посмеявшись над этим обречённым, загнанным выражением его лица, продолжил с лёгкой, но понимающей усмешкой: — Мне сейчас достаточно тебя. И я, в первую очередь, говорю о том, что я ловлю самый настоящий, неподдельный кайф от того, что могу сейчас творить, создавать свою коллекцию, поэтому секс — это сейчас не первостепенная цель, — и, сказав это, он на секунду, на короткое, почти неуловимое мгновение замолчал, заметив, как плечи Чонгука, до этого напряжённые и вздёрнутые, значительно, почти до нормального состояния расслабились, и лишь после этого, выдержав эту крошечную, но тактически важную паузу, он добавил, как контрольный, добивающий выстрел: — Если только не речь о сексе с тобой. — Ты опять? — недовольно, с глухой и тяжёлой интонацией, обозначил Чонгук, и, бросив на Тэхёна исподлобья мрачный взгляд, он выдохнул, и в его голосе, прозвучавшем теперь с явным, плохо скрываемым раздражением, сквозила усталость: — Тебе так покоя не даёт моя девственность? Ты всё же извращенец? Ну так найди себе другого девственника, уверен, среди совсем молодых или не очень известных моделей такие есть, и угомонись в отношении меня, — и, выдав этот совет, он продолжил свой ужин, мысленно, про себя выставляя оценки каждому пробуемому блюду и параллельно, почти неосознанно, составляя в голове некий внутренний рейтинг, всё же невольно учитывая слова Тэхёна о том, что им, и ему, Чонгуку, в частности, вероятно, придётся ещё не раз сюда ходить. — Дело вообще не в твоей девственности, — начал Тэхён, и в ту же самую секунду Чонгук, услышав этот новый, совершенно иной, абсолютно серьёзный и собранный тон, замер с занесённой вилкой и медленно, нехотя поднял свой настороженный взгляд на омегу. — А в том, что ты меня вдохновляешь, но для того, чтобы что-либо работало, нужно всегда повышать дозу, — объяснял он то самое, до чего додумался прошлой ночью, когда долго, мучительно не мог уснуть после этого неприятного, вымотавшего его разговора с Богомом. — Я насмотрелся на тебя и достиг своего лимита, всё, что я мог нарисовать и придумать на своих фантазиях, лишь опираясь на визуальную картинку, себя исчерпало. Теперь мне нужна новая доза, — сказал он и, чуть кивнув в сторону Чонгука, добавил: — Частично я её получил из-за того, как ты изменил образ, мне нравится эта дерзость, но мне уже мало смотреть, я хочу тебя трогать, проверить-оценить, действительно ли верно мои руки представляли себе твои изгибы. Мне нужна тактильная составляющая, — подчеркнул он и, выдержав короткую, но весомую паузу, продолжил: — Мне бы вполне хватило, если бы ты сел рядом со мной и позволил бы мне провести вечер за наглаживанием твоих бёдер, это было бы уже больше, чем я бы ожидал, но как только речь заходит о сексе, то меня просто клинит, потому что это гарантированно новый виток моего вдохновения, которое мне сейчас больше жизни необходимо. — Это всё звучит крайне странно, — не скрывая того, что он стушевался, выдохнул Чонгук и, чувствуя, как от этих откровенных, сбивающих с толку слов его шею и плечи сковывает то самое, неприятное и липкое напряжение, он отвёл взгляд в сторону. — Быть чьим-то Музом? — риторически, с задумчивой и чуть печальной интонацией, акцентировал Тэхён, и, чуть помедлив, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с непривычной для него искренностью, сквозило что-то очень похожее на уязвимость: — Возможно. Я не знаю, я никогда ничьим Музом не был, но я хочу быть с тобой честным, поэтому говорю как есть: я хочу тебя. А то, что ты девственник, — сказал он и, хмыкнув, подался чуть вперёд и закончил: — лишь добавляет пикантности этому моменту. — То есть, — с задумчиво-вопросительной, чуть насмешливой интонацией начал Чонгук, и, выдержав короткую, но полную скрытого смысла паузу, он уточнил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с провокационной и подначивающей ноткой, сквозила едва скрываемая дерзость: — Я могу пойти переспать с кем-то, а потом прийти к тебе, и всё будет окей? — Не ок, — мгновенно, не колеблясь ни секунды и поджав уголок губ, отказал Тэхён, и в его глазах, сейчас потемневших и ставших почти чёрными, промелькнула тень непривычного и нежеланного чувства. — Это будет неприятно, потому что я почувствую унижение, что я выпрашивал-выпрашивал, а ты из принципа, из идеи, что «лишь бы не мне», переспал с первым встречным. — Я не собираюсь идти спать с первым встречным, — немного вспылив и чувствуя, как от этого несправедливого, оскорбительного предположения его захлёстывает волна горячего, плохо сдерживаемого раздражения, выпалил Чонгук и, уже чуть спокойнее, но с той же твёрдостью, добавил: — И с тобой я спать не собираюсь. — Почему? — спокойно, с почти равнодушной интонацией, продолжил Тэхён. — Что «почему»? — уточнил Чонгук и, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, он потянул время, всё на самом деле прекрасно понимая. — Почему ты отказываешься со мной переспать? — сформулировал Тэхён тот самый, и так всем очевидный вопрос. — Потому что не хочу, — пожав плечами с нарочито безразличным и спокойным видом, ответил Чонгук и, с преувеличенным, почти маниакальным интересом уставившись в свою тарелку, он принялся накладывать себе другую еду, чтобы и её попробовать. — Неправда, — без тени сомнения, с абсолютной и непоколебимой уверенностью заявил Тэхён, и от этого его тона, от этой его несокрушимой убеждённости у Чонгука внутри всё похолодело. — Если бы ты действительно не хотел, то ты бы вёл себя по-другому, ты бы на уровне рефлексов уворачивался от моих рук, не заигрывал бы со мной и, — проговорил он, делая короткую, но убийственную паузу, — и не отвечал бы на поцелуй. — Я был пьян, — парировал Чонгук и, кладя еду небольшими нервными порциями в рот прямо во время разговора, он добавил: — Очень-очень пьян, поэтому это не аргумент. Остальное же — это просто выполнение нашего соглашения. — Был у меня однажды сопровождающий, который на самом деле был вынужден пойти в эту сферу, потому что ему требовались быстрые и большие деньги, — начал рассказывать Тэхён и, сделав ещё один небольшой, почти символический глоток вина, он продолжил: — И вот стоило мне к нему прикоснуться, как он просто мгновенно деревенел, его улыбка застывала, и в глаза становилось страшно смотреть, потому что я тогда едва ли не насильником себя чувствовал. У тебя такого нет… — Потому что я не переживаю, что ты меня можешь изнасиловать или ещё что-то подобное, — перебил его Чонгук и, чувствуя, как от этой параллели его захлёстывает волна протеста, он поспешил добавить: — Он, видимо… — Он любил другого омегу, — в ответ перебил его Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с твёрдой и не терпящей возражений интонацией, сквозило знание, — это я узнал позже. Поэтому он на подсознательном уровне так реагировал, ему было неприятно даже то, что я положил ему руку на талию. — Но у меня нет никакого омеги, поэтому этот аргумент не работает, — с жаром, чувствуя, как его загоняют в угол, спорил Чонгук, и, выдохнув, он спросил почти в отчаянии: — Почему вы, омеги, не можете просто принять наше «не хочу»? Это вполне себе весомая причина. — Когда она настоящая — да, — кивнул Тэхён и, чуть помедлив, он предложил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с вкрадчивой и опасной интонацией, сквозило предвкушение: — Хорошо, давай так, если ты так сильно хочешь убедить меня в том, что ты не реагируешь на меня в сексуальном плане, то давай снимем плёнки с запаховых желёз. — Зачем? — напрягся Чонгук, и его плечи, только начавшие было расслабляться, вновь вздёрнулись. — Потому что по реакции феромонов будет понятно, отвечаешь ты мне симпатией на биологическом уровне или нет, — пояснил Тэхён. — Не путай биологию и желания, — негодуя, защищаясь и чувствуя, как его броня трещит по швам, начал Чонгук, и, выдохнув, он добавил: — Конечно, чёрт тебя побери, ты внешне очень привлекателен, а я здоровый альфа, разумеется, я буду на тебя реагировать, особенно если ты выпустишь феромоны. — Неправда, — вновь, с той же самой, раздражающей его непоколебимостью, не согласился Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой, снисходительной интонацией, сквозило терпение. — Феромоны — это не какое-то волшебное снадобье, ты просто начинаешь чувствовать настоящий аромат человека, который на уровне физиологии даёт тебе возможность понять, подходит он тебе или нет для того, чтобы зачать здоровое потомство. Это отголоски наших звериных инстинктов. Если запах альфы неприятен, то омега его к себе не подпустит, потому что дети будут больные, а вот если аромат пришёлся по вкусу, то ничего не будет препятствовать желанию секса. — Ты путаешь, — в ответ не соглашался Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем с глухой и упрямой интонацией, сквозило нежелание сдаваться. — Ты пытаешься смешать биологию и психологию. — Как раз-таки я пытаюсь это разделить, — настаивал Тэхён, и его терпение, казалось, было поистине безграничным. — Давай сойдёмся на мысли, что биологически, физиологически и ещё как-нибудь -логически, но из этой же серии, мы друг друга хотим, — предложил он и, не дожидаясь ответа, через микроскопическую паузу продолжил: — А вот психологию мы обсудим дальше. Почему ты не хочешь со мной переспать, хотя я не вызываю у тебя физического отторжения? — спросил он, но Чонгук упорно, до скрежета зубовного, молчал, лишь шумно, напряжённо сопя. — Ты хранишь себя для своего супруга? — Да что за бред, — возмущённо, с клокочущей и рвущейся наружу яростью бросил Чонгук, и, недовольно, нервно ёрзая на стуле, он схватил свой бокал и сделал большой, жадный глоток вина. — Не собираюсь я хранить себя для какого-то мифического мужа, которого у меня, может быть, вообще не будет. — Хорошо, — принимая этот ответ и чуть склоняя голову в знак согласия, обозначил Тэхён и, выдержав паузу, спросил: — Твоя девственность приносит тебе какую-то пользу? Фыркнув, Чонгук невесело усмехнулся и с едкими, пропитанными сарказмом нотками ответно спросил: — Да какая от этого может быть польза? — Тогда в чём причина? — уточнил Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с требовательной и напирающей интонацией, сквозило искреннее, почти отчаянное непонимание. — Да что ты так прицепился к тому, чтобы лишить меня этой грёбаной девственности? — возмутился Чонгук, и, не в силах больше сдерживаться, он всплеснул руками в полном бессильной ярости жесте. — Ты типа какой-то там спасатель? Сам себе придумал роль? — Нет, — ответил Тэхён, мотнув головой, звуча теперь ровно и спокойно, без какой бы то ни было насмешки. — Ты путаешь одну вещь, я не тебя стремлюсь лишить невинности, а хочу для себя получить источник наслаждения и вдохновения. Пойми, люди вообще не бывают против тебя или что-то подобное, они всегда за себя. И если так случается, что ваши интересы пересекаются, то они выбирают себя, что для тебя просто выглядит так, словно они пошли тебе наперекор. И я сейчас не пытаюсь у тебя украсть первый раз, вынудить потерять какой-то вот этот нетронутый статус, я лишь хочу получить желаемое для меня, то есть тебя в своей постели, поэтому и стараюсь понять, в чём причина твоего отказа, чтобы это исправить. Тебе страшно облажаться в первый раз? — выдвинул он новую версию, и, заметив, как Чонгук дёрнулся, он продолжил, говоря теперь с мягкой и убеждающей интонацией, обволакивая: — Так я сам всё сделаю и всему тебя научу. Я смотрю на тебя и действительно понимаю, что готов потратить время и силы, чтобы показать тебе, как всё нужно делать. — Тебе нужно, — уточнил с нажимом Чонгук, говоря с упрямой и непреклонной интонацией, полной плохо скрываемого сарказма. — Омеги, конечно, отличаются в предпочтениях, — сказал Тэхён и, хмыкнув, добавил: — но действия всё равно одни и те же. Или ты боишься, что тебя всё-таки охомутают, родят тебе ребёнка и заставят сидеть дома? — спросил он и, дав Чонгуку буквально секунду на осознание, сам же ответил: — Так это не про меня. Меня не интересует союз, мне не нужны дети, и я постоянно принимаю противозачаточные, даже просто потому, что они притупляют практически до минимума дискомфорт от течки. Если же ты мне не доверяешь и переживаешь за ЗППП, то давай использовать презервативы, я не буду возмущаться тому, что ощущения не те и что я хочу сперму внутри, а не в резинке. Чонгук сидел мрачный и хмурый, чувствуя, как внутри него, в этом бурлящем, кипящем котле противоречий, сталкиваются сразу несколько противоборствующих, рвущих его на части сил, и он не чувствовал себя уверенно в этом споре — нет, совсем не чувствовал, — потому что у него не было не только достойных, весомых аргументов для Тэхёна, но и, если уж быть до конца честным с самим собой, реальных, неподдельных причин для этого своего упрямого и, казалось бы, такого твёрдого «нет». Он просто так привык. Привык к тому, что он нравится омегам, но потом, неизбежно и предсказуемо, они теряют к нему всякий интерес. Привык, что они уходят после пары жалких попыток или свиданий. Привык, что у него нет отношений. Привык, что он не тратит время на омег, на встречи с ними, на этот бессмысленный, изматывающий секс. Привык к тому, что в его жизни нет какой-то драмы в отношениях, которые редко, но всё же бывали даже у прагматичного и циничного Юнги. Он просто не видел, не находил ни одной причины, зачем ему это нужно менять. — У меня нет причин хранить девственность, — честно, с вымученной и лишённой какого бы то ни было пафоса интонацией заявил Чонгук, озвучивая наконец результаты своих долгих, мучительных размышлений, и, выдержав паузу, он добавил: — Ровно как и причин её лишаться. Зачем? — спросил он и, подавшись чуть вперёд, чувствуя, как внутри закипает та самая горячая и липкая волна, он закончил: — Зачем мне нужно лечь с тобой в постель? Назови мне хотя бы одну вескую причину, и я подумаю, — и в этот самый момент, встретившись глазами с Тэхёном, он заметил где-то в глубине его карих, сейчас потемневших от напряжения глаз промелькнувшую искру того самого неподдельного и искреннего удивления, словно Тэхён никак не ожидал от него такой внезапной и разительной смены ролей. — Удовольствие, — произнёс Тэхён и, чуть помедлив, он выдохнул, явно озвучивая первое, что пришло в его голову. — Я получаю удовольствие от занятий спортом, от выигранных дел, от просмотра интересных фильмов и чтения книг, — отбил Чонгук и, чуть склонив голову набок, он принялся методично, одно за другим, перечислять все те занятия, что приносили ему точно такой же результат. — Это другое, — усмехнувшись и мотнув головой в отрицающем и чуть снисходительном жесте, выдал Тэхён. — Совсем другое. Знаешь, после оргазма это похоже на мягкую перезагрузку организма, ноль мыслей в голове и приятная ломота в теле. Кивнув с самым серьёзным, почти торжественным видом, Чонгук хмыкнул и сказал: — Так же, как после бега, — обозначил он и, усмехнувшись кривоватой и полной сарказма усмешкой, он с явным, плохо скрываемым наслаждением отметил, что теперь, кажется, и он тоже смог, наконец, поиграть в этот опасный и пьянящий словесный пинг-понг с Тэхёном. — Сладкий, как я могу доказать тебе, что, например, вот это блюдо вкусное, — проговорил Тэхён и, указав раскрытой ладонью на одну из тарелок на столе, он сделал паузу, после чего продолжил, и его голос, прозвучавший теперь с той самой, вкрадчивой и почти ласковой интонацией, был полон скрытого, многообещающего смысла: — если ты не хочешь даже попробовать? — Так в этом и суть, — усмехнувшись, заметил Чонгук и, откинувшись на спинку своего стула, он посмотрел на Тэхёна с лёгкой и вызывающей улыбкой, которая так не вязалась с его обычным хмурым и отстранённым видом. — Убеди меня в том, что я должен попробовать. Потрясённо-впечатлённо выпустив воздух через нос и чувствуя, как от этой внезапной, неожиданной и такой дерзкой смены ролей у него внутри всё переворачивается, Тэхён посмотрел на Чонгука, испытывая сейчас самую настоящую, странную и гремучую смесь противоречивых, рвущих его на части чувств: с одной стороны, его снедала самая настоящая, острая и колючая нервозность и напряжение из-за того, что желаемое ускользало из его рук, словно песок сквозь пальцы, но с другой стороны, он, чёрт побери, понимал — понимал с той самой, кристальной и пугающей ясностью, — что такое, совершенно новое и неожиданное развитие событий только сильней, только больше его распаляет, и от этого осознания у него захватывало дух. Вот только Тэхён даже представить себе не мог, какой именно, какого рода и свойства аргумент он может сейчас назвать, чтобы Чонгук, этот упрямый, невозможный и такой желанный альфа, наконец ответил ему «да». — Я могу купить твою девственность? — осторожно, с напряжённой и почти робкой интонацией поинтересовался Тэхён, внутренне готовясь к самому худшему и допуская, что реакция Чонгука на такое, прямо скажем, рискованное предложение может быть весьма и весьма далёкой от позитивной. — Нет, не можешь, — действительно резко, с мгновенной и взрывной реакцией, рыкнул Чонгук и, полоснув Тэхёна предупреждающе-опасным, полным самого настоящего, животного гнева взглядом, он всем своим видом дал понять, что эта тема закрыта. — Хорошо, я подумаю, — принял своё временное, досадное поражение Тэхён и, сделав вид, что всецело поглощён своей едой, он где-то там, на уровне своего глубинного, ни на секунду не останавливающегося подсознания, продолжил судорожно, лихорадочно перебирать все возможные варианты, не зная и не догадываясь о том, что в то же самое время сам Чонгук, сидящий напротив него с этим своим непроницаемым, замкнутым видом, делал, чёрт побери, примерно то же самое, не зная и не понимая, на какой именно аргумент или предложение он сам, по собственной воле, сказал бы это самое, такое желанное и такое пугающее «да». — Как дела на твоей работе? — Тебе действительно интересно? — ершась, скорее по старой устоявшейся привычке, нежели из искреннего желания уколоть, прыснул Чонгук, и его голос, прозвучавший с защитной и чуть насмешливой интонацией, должен был, по его замыслу, скрыть его смятение. — Если бы мне не было интересно, то я бы не спрашивал, — отбил этот его укол Тэхён, ничуть не смутившись и не поведя бровью. — Ведь я плачу тебе за твою компанию рядом со мной, а не за то, чтобы ты меня развлекал. — Ладно, — принимая резонность и обоснованность этого его ответа, озвучил Чонгук, и, чуть расслабив плечи, он начал рассказывать, звуча теперь более буднично и спокойно, без тени прежней враждебности: — Да всё нормально, пока у нас ничего выдающегося из дел нет, мелочи, где нужно просто правильно составить заявления, чтобы в рассмотрении дела не отказали. — Я думал, что у адвокатов очень интересная работа, — ответил Тэхён, возвращаясь к своей еде и чувствуя, как это внезапное, почти мирное русло разговора успокаивает его. — Она интересная, но просто какие-то дела становятся рутиной, потому что ты уже знаешь, что с ними делать, и просто это делаешь, — пояснил Чонгук, тоже продолжая поглощать действительно вкусную, божественно приготовленную еду и стараясь не думать о том предательском факте, что вино, которое он пьёт, — то самое, то же самое, что и в их прошлую, постыдную и пьяную встречу. — А какие-то заставляют твой мозг кипеть, потому что ты понятия не имеешь, как выиграть это дело. — Тебе там премию или повышение не сулят? — спросил Тэхён, на самом деле имея при этом свой собственный, скрытый и корыстный интерес, ведь Чонгук соглашался на все эти их встречи исключительно из-за своих, всё ещё не решённых материальных сложностей. — Нет, — прыснул Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем с лёгкой, почти снисходительной насмешкой, сквозила ирония. — Это же просто такое же дело, как и все другие. Тем более я ещё стажёр, я подал заявку на экзамен на адвоката, но проблема в том, что даже если я его сдам, полноценным адвокатом я стать не смогу ещё два года… — Почему? — удивлённо, с той самой искренней и неподдельной заинтересованностью, вклинился Тэхён. — Потому что мне нужны две ступени образования, то есть ещё магистратура, куда я документы тоже уже подал, — рассказывал Чонгук, попутно продолжая есть и запивать вином, чувствуя, как от этого разговора, от этого почти нормального, будничного обмена репликами у него внутри что-то медленно, нехотя отпускает. — Если успешно сдам экзамен, то на эти два года я буду ассистентом адвоката, то есть я смогу, например, выступать в суде по делу, но при мне всё равно должен быть как бы наставник-адвокат, тот же мой начальник, мистер Чон. Потом, уже когда получу диплом магистра юриспруденции, то смогу получить документы полноценного адвоката. — Какой долгий путь, — сдержанно, с уважительной и чуть поражённой интонацией, поразился Тэхён и, подняв свой бокал за тонкую, хрупкую ножку, он предложил: — Давай за твой успех. Хмыкнув, Чонгук внимательно, с каким-то новым, оценивающим выражением лица посмотрел на Тэхёна, всё же взял свой бокал и, поднеся его к бокалу омеги, выдал: — В прошлый раз, когда мы пили за подобное, это закончилось не совсем так, как я хотел. Выпустив воздух через нос, Тэхён сам, не дожидаясь его, мягко и коротко соприкоснул бок своего бокала с бокалом Чонгука, порождая звонкий, мелодичный и такой чистый звук, и проговорил: — Ты опять дразнишься, — сказал он и, растягивая губы в довольной и сытой улыбке, добавил: — Мне нравится. Сдержанно, одними уголками губ посмеявшись, Чонгук никак словами это не прокомментировал, а лишь отпил большой глоток вина, продолжая этот бесконечный, мучительный и одновременно странно приятный ужин, который периодически разбавлялся вполне мирными, спокойными и даже занимательными разговорами: Тэхён, увлёкшись, рассказывал о блюдах, которые заказал, и показывал в меню позиции, которые ему ещё очень нравятся, но которые он сегодня не рискнул заказывать на общий стол, допуская и резонно предполагая, что они могут не прийтись по вкусу Чонгуку, чьи пищевые предпочтения Тэхён пока, увы, совершенно не знал; Чонгук, в свою очередь, рассказывал про их новую квартиру, про суету и нервотрёпку переезда, про странных, но в целом безобидных соседей и про их с Юнги совместную, налаженную работу, даже мельком упоминая о том, что Юнги, оказывается, вовсе не горит желанием быть именно практикующим адвокатом, что ему куда больше нравится сама идея стать частным сыщиком, и они оба, и Чонгук, и Юнги, даже втайне, украдкой мечтают, что когда-нибудь, в далёком и туманном будущем, будут работать именно в таком уникальном, несокрушимом тандеме, но это, разумеется, лишь тогда, когда они оба наберутся достаточно опыта, поймут все особенности и подводные камни разных дел, правильную и законную практику сбора доказательств и тому подобное. Когда им наконец принесли десерты — выбранные уже каждым самостоятельно, — Тэхён, отложив свою ложку в сторону, вновь заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с вкрадчивой и мягкой интонацией, заставил Чонгука насторожиться: — Тебя напрягает моё внимание? — Что? — переспросил Чонгук и, положив в рот очередную, восхитительно тающую на языке порцию своего десерта, он уставился на Тэхёна с непонимающим, настороженным выражением лица. — Что ты конкретно имеешь в виду? — Всё, — ответил Тэхён и, поведя рукой в воздухе в неопределённом, но выразительном жесте, он начал перечислять: — Наше соглашение, где ты обязан меня сопровождать, куда позову и когда позову. Моё право создавать иллюзию наших отношений, чем я активно пользуюсь, трогая тебя, обнимая, лаская. Мои разговоры, которые тебе кажутся странными и смущающими, где я описываю, как сильно я тебя хочу и какой ты в моих глазах, — и, перечислив все эти пункты, он специально, нарочито выпятил их, представив в самом невыгодном, в самом нелицеприятном для Чонгука свете. — Напрягает, — согласился Чонгук, хотя и чувствовал во всём этом какой-то странный, непонятный ему и оттого ещё более тревожный подвох. — Хочешь от этого избавиться? — спросил Тэхён, и его голос, прозвучавший теперь с вкрадчивой и обволакивающей интонацией, не предвещал ничего хорошего. — Что не так? — напряжённо, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел, поинтересовался Чонгук, ещё больше убеждаясь в том, что истина этого разговора тщательно и умело скрыта и не находится на поверхности. — Хочу предложить тебе способ избавиться от меня, — цокнув языком с довольным, почти мурлыкающим подтоном, протянул Тэхён. — И как? — уточнил Чонгук и, откинувшись на спинку своего стула, он уставился на Тэхёна с мрачным и полным сдерживаемого напряжения взглядом. — Переспи со мной, — выдохнул Тэхён и, заметив, как брови Чонгука медленно, в немом потрясении поползли вверх, он дал ему немного, совсем чуть-чуть времени на то, чтобы переварить это, после чего добавил: — И если тебе не понравится, то я от тебя отстану. Совсем и навсегда. Можем даже контракт составить, если тебе это привычнее. — Ты так в себе уверен? — риторически, с едкой и пропитанной сарказмом интонацией, хмыкнул Чонгук и, чуть склонив голову набок, он уточнил: — И какие же будут критерии моего удовольствия? То, что я кончу? Так это как бы физиология. — Твоё слово, — уверенно, без тени сомнения или колебания, заявил Тэхён, и его голос, прозвучавший теперь с твёрдой и не терпящей возражений интонацией, был полон какой-то необъяснимой, абсолютной убеждённости. — Хоть ты и адвокат, частью профессии которого является ложь, я вижу, что ты не станешь врать, когда это не касается работы. — Ты тоже фактически моя вторая работа, — с усмешкой, которая должна была, по его замыслу, скрыть его истинное, смятенное состояние, заметил Чонгук, и, чуть помедлив, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь тише и как-то менее уверенно, сквозила растерянность, и он сам, слушая себя, понимал, что перспективы остаться без Тэхёна — без его навязчивого, липкого и такого, чёрт бы его побрал, будоражащего внимания — его, если уж совсем начистоту, как-то не очень обрадовали. «Это из-за квартиры», — услужливо, поспешно и так знакомо подсказал ему его собственный, привыкший к самообману мозг, и он, ухватившись за эту соломинку, мысленно, почти с облегчением продолжил: «Юнги просто убьёт меня, если я разойдусь с Тэхёном и нам придётся съехать». — Какая интересная интерпретация, — посмеялся Тэхён и, выдержав короткую, но полную скрытого смысла паузу, он добавил: — Подумай над предложением. Ты же просил дать тебе причину, так вот, я даю возможность от меня избавиться. — Это не слишком похоже на правду, — проговорил Чонгук и, чувствуя, как внутри всё клокочет и плавится от этой неопределённости, он попытался хоть как-то облечь в слова свои странные, сумбурные ощущения, но сразу же, буквально в тот самый момент, когда слова слетели с его губ, он осознал, что это всё равно, чёрт возьми, совсем не то, что он на самом деле, глубоко внутри, чувствует. — Почему? — искренне, с неподдельной и чуть озадаченной интонацией не понял Тэхён. — Потому что вероятность моего положительного ответа очень высока, — сказал Чонгук и, разведя ладонями в стороны в выразительном и красноречивом жесте, он дал понять, что, как бы там ни было, а вопрос его девственности, его полного отсутствия какого бы то ни было опыта и способностей, никто, увы, не отменял, и от этого Тэхён, казалось, на мгновение потерял дар речи. — Сладкий, — мягко, с ласковой и обволакивающей интонацией протянул Тэхён и, чуть склонив голову набок со своей фирменной ухмылкой, он выдохнул, и в его голосе, прозвучавшем теперь с нотками восхищения, сквозило признание: — Ты меняешь правила игры буквально на ходу. То ты поставил для меня условие убедить тебя согласиться попробовать, то сейчас опять уходишь к вопросу удовольствия после. — Я всё же считаю эти разговоры бессмысленными, — немного раздражаясь и чувствуя, как от этого бесконечного, выматывающего душу пикирования у него начинает пульсировать в висках, выдохнул Чонгук и, положив вилку зубчиками на край тарелки, он всем своим видом дал понять, что с него хватит. — Хорошо, — принял его ответ Тэхён, и, кивнув, он всё же не удержался и добавил: — Но я своё предложение сделал, а ты подумай. — Мне завтра на работу, я пойду, — сдавленно, чувствуя, как горло сжимает спазм, выдохнул Чонгук и, решительно отодвинув стул, он начал подниматься. — Я отвезу тебя, — сказал Тэхён, тоже поднимаясь со своего места. — Не стоит, — резко, с той самой твёрдой и не допускающей возражений интонацией отказал Чонгук, и, накидывая на плечи свою чёрную кожаную куртку, он добавил: — Я понимаю, ты очень уверен в своих навыках вождения и убеждён, что мало выпил, но я всё же предпочту полностью трезвого водителя. Я вызову такси, — пояснил он, вытаскивая из-под ворота куртки капюшон своего худи и одновременно доставая телефон из глубокого кармана, и, чуть помедлив и уже взявшись за ручку двери, он бросил через плечо: — Пока. Дорогу найду, не провожай. Чонгук вышел в длинный, залитый приглушённым светом коридор и направился по нему тем самым обратным путём, следуя тому же маршруту, по которому его вёл сюда этот услужливый администратор, и во время этого своего быстрого, размашистого движения он, не глядя, на ходу вызвал такси, которое, как сообщило приложение, должно было прибыть к ресторану через несколько минут. Выйдя на улицу, в обжигающе-холодный, колючий февральский воздух, Чонгук накинул на голову капюшон и, переминаясь с ноги на ногу, он замер, ожидая машину, и дрожал он вовсе не от холода, а от какого-то странного, глубинного и липкого внутреннего напряжения, и он совершенно, никак не ожидал, что через какое-то короткое, растянувшееся в вечность мгновение его вдруг бесцеремонно, но крепко схватят за локоть и резко, рывком развернут на сто восемьдесят градусов. — Мне не нравится, как заканчивается эта встреча, — выдохнул Тэхён, стоя сейчас непозволительно, просто до неприличия близко к Чонгуку, так близко, что их частое, сбитое дыхание смешивалось в одном крошечном, морозном облачке пара. — И что? — резко, с мгновенной и взрывной агрессией, выдохнул Чонгук. — Продолжим препираться, потому что тебе хочется победить в этом тупом споре? Ничего не ответив, Тэхён правой рукой решительно, по-хозяйски приобнял его за талию, забравшись своей горячей, требовательной ладонью под распахнутую куртку и положив её поверх мягкого, плюшевого худи, а левую ладонь он, не колеблясь ни секунды, положил на пылающую щёку Чонгука, запустив свои длинные, прохладные пальцы под этот дурацкий, надетый на голову капюшон, и, подавшись вперёд, он поцеловал его — сперва нежно, осторожно, почти просяще. Поначалу Чонгук не отвечал, застыв и окаменев в его руках, затем, спустя несколько бесконечных, мучительных секунд, он дёрнулся, явно желая отвернуть голову и разорвать этот контакт, но ладонь Тэхёна скользнула дальше и глубже, и его пальцы, запутавшись в густых, мягких волосах на его затылке, властно, но нежно удержали его на месте, и он, продолжая просяще, ласково и мучительно сладко целовать его, принялся нежить, ласкать его губы — сперва верхнюю, потом нижнюю, — до тех пор, пока тот наконец не сдался и едва заметно, почти неуловимо не приоткрыл свой рот, и этим немедленно, без тени сомнения воспользовался Тэхён, сразу же, одним стремительным движением проскальзывая своим горячим, властным языком внутрь, в это податливое, тёплое и такое сладкое нутро, и, хозяйничая в нём, он принялся дразнить, провоцировать язык Чонгука, вызывая, выманивая его на ответ. — Я же хочу извиниться, — тихо, едва слышно проговорил Тэхён, и, прекратив наконец этот затянувшийся, опьяняющий поцелуй, он не отодвинулся, а остался стоять на том же месте, в каком-то жалком, исчезающем миллиметре от припухших, влажных губ Чонгука, чьи глаза сейчас были полуприкрыты, а взгляд — расфокусирован и опущен вниз, и поэтому Тэхён видел сейчас лишь чуть подрагивающие веки и эти роскошные, чёрные, как сама ночь, веера ресниц, скрывающие всю остальную, самую выразительную часть его глаз. — Но получается только более гадко. — У тебя интересные способы извиняться, — колко, с пропитанной ядом и плохо скрываемой болью интонацией, бросил Чонгук и, резко, рывком подняв свой взгляд на Тэхёна, он спросил: — Со всеми так делаешь? — Нет, только с тобой, — ответил Тэхён и, продолжая гладить его нежную, чувствительную кожу за ухом большим пальцем и слегка, одними уголками губ улыбаясь, он добавил: — Я вообще не имею привычки за что-то извиняться, я… — И за что ты сейчас извиняешься? — вклинился Чонгук и, чувствуя, как его сердце колотится где-то у самого горла, он замер в ожидании ответа. — Понятия не имею, — честно, без тени лукавства или рисовки, ответил Тэхён, и, чуть помедлив, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с непривычной для него и оттого ещё более ценной искренностью, сквозила растерянность: — Но чувствую, что не должен отпускать тебя на такой ноте. В этот самый момент за спиной Чонгука появился яркий, слепящий свет фар, и он, мгновенно узнав этот свет, понял, что это его такси заворачивает на их улицу с соседней, и одновременно с этим, словно в подтверждение его догадки, в кармане его джинсов коротко, требовательно просигналил телефон, давая понять, что машина уже приближается. Тоже понимая это и чувствуя, как драгоценное, утекающее сквозь пальцы время неумолимо тает, Тэхён вновь подался ближе и, наклонившись, поцеловал его — сначала уголок его губ, а после, перейдя на нижнюю губу, он принялся ласкать, спрашивать, просить, и Чонгук, не выдержав этой сладкой, мучительной пытки, ответил — сперва лишь лёгким, почти неощутимым движением своих губ, и тогда Тэхён, почувствовав этот его робкий, неуверенный ответ, не стал впиваться в него с прежней голодной страстью, а лишь слегка, самую малость усилил нажим, переходя к полноценному, глубокому поцелую, хоть пока и без языка. — Знаешь, — выдохнул Чонгук, оторвавшись от его губ и чувствуя, как всё внутри него дрожит и плавится от пережитого, — это всё как-то неправильно. Зачем ты меня целуешь, если между нами ничего нет? Я тебя не понимаю, — закончил он и, подняв на Тэхёна взгляд своих невероятных, бездонных чёрных глаз, от которого у того в буквальном, физическом смысле едва не подкосились колени, он замер в ожидании ответа. — Почему же ничего? — тихо, одними губами, ответил вопросом Тэхён. — Между нами… — Ничего, — с нажимом, твёрдо и непреклонно закончил за него Чонгук, перебив его на полуслове и не дав договорить. — Между нами ничего нет, кроме этого долбаного контракта, по которому я тебе продаюсь. — Ты не… — начал было Тэхён, но Чонгук, не желая слушать, не позволил ему продолжить: — Отпусти меня, ты же не будешь держать меня силой? — выдохнул он строго, и в его голосе, полном ледяной и отстранённой интонацией, не было ни капли прежней, такой сладкой и манящей податливости. — Насовсем? — севшим, охрипшим и полным какого-то щемящего, детского отчаяния голосом спросил Тэхён. — На сейчас, — уточнил Чонгук и, выдержав короткую, но весомую паузу, он добавил, и каждое его слово, казалось, било точно в цель: — И давай сделаем шаг назад, вернёмся к чисто деловым отношениям, они меня более-менее устраивают, а то, что сейчас происходит, — нет. Отпустив Чонгука и чувствуя, как внутри у него всё рушится и катится в пропасть, Тэхён сделал небольшой, мучительно трудный для него сейчас шаг назад и, пристально, не моргая глядя в эти его бесконечно чёрные, непроницаемые глаза, он после недолгого, но наполненного этой немой, вибрирующей болью молчания обошёл его и, подойдя к стоящему у тротуара, ожидающему такси, он сам, своей рукой открыл для него заднюю дверь и, приглашая сесть, проговорил в тот самый краткий, почти неуловимый момент, когда Чонгук уже зашёл в это узкое пространство между дверью и тёмным, тёплым салоном: — Напиши мне, когда будешь дома, — выдохнул он, и Чонгук, услышав это, поднял на него свой усталый, измученный взгляд, и Тэхён, встретившись с ним глазами, добавил: — И мы вернёмся к этому разговору позже. Чонгук, услышав это, лишь закатил на мгновение глаза к тёмному, затянутому низкими снежными тучами небу и, без каких-либо словесных комментариев, молча сел в машину, коротко здороваясь с водителем, который, дождавшись, пока Тэхён с глухим, каким-то до жути обречённым звуком захлопнет за ним дверь, плавно тронулся с места и начал движение. — Проблемы с омегой? — спросил водитель, глядя на Чонгука через зеркало заднего вида, говоря с простой и почти участливой интонацией, сквозившей искренним стариковским любопытством. Чонгук терпеть не мог, до дрожи в коленях не любил разговаривать с водителями такси, помня, зная и слыша все эти бесчисленные, леденящие душу истории о том, как те иногда, поддавшись какому-то своему внезапному, животному инстинкту, блокируют двери и увозят ничего не подозревающих, беззащитных альф в неизвестном направлении, но этот конкретный водитель — пожилой, усталый и какой-то до странности располагающий к себе омега — стал невольным свидетелем этой одновременно унизительной и интимной сцены, свидетелем которой он быть никак не должен был, а потому, дабы не создавать у него ложного и опасного впечатления, что у него, Чонгука, нет рядом омеги, который мог бы в случае чего за него вступиться, он через силу, почти не разжимая зубов, ответил: — Нет, просто ему полезно немного уменьшить список своих желаний. Издав короткий понимающий смешок, таксист выдохнул: — Это у меня сын такой, вечно альфам руки выкручивает, — сказал он и, тут же спохватившись и словно испугавшись, что его превратно поймут, он поспешил уточнить: — Образно, конечно. Всё ему мало, внимания к себе требует двадцать четыре на семь, а сам черствый сухарь. Я ему говорю, что ты так себе никогда альфу не найдёшь, а он заладил, что найдёт того, что и подчиняться будет, и верным, и хозяйственным. В общем, наслушался всяких интернет-придурков, теперь ищет себе настоящего льва по своим фантазиям, — и, изобразив губами короткий, пренебрежительный звук, похожий на плевок, он добавил: — Так что не давай ему спуску, пусть тоже вкладывается в ваши отношения, омеги нынче разбалованные. Вот мы за альфами прям бегали, просто даже для того, чтобы он разрешил его до дома проводить. А сейчас-то, — выдохнул он и, махнув ладонью в воздухе, закончил: — Но вы очень красивая пара, мне, конечно, было плохо видно, но вы прям смотритесь. — Спасибо, — из вежливости, не вкладывая в это слово никакого особого смысла, произнёс Чонгук и тут же отвлёкся на короткую, требовательную вибрацию телефона в своём кармане, где на экране высветилось уведомление о том, что Ким Тэхён только что перевёл ему пять миллионов вон — ту самую, чётко оговорённую и согласованную ими после изменения условий соглашения сумму. — Уже пишет? — полюбопытничал таксист. — Да, говорит, что сейчас приедет ко мне, — соврал Чонгук и, чувствуя, как от этого внезапного, повышенного и хоть с виду вполне обычного, даже радушного интереса у него начинает противно сосать под ложечкой, он весь внутренне напрягся. — Так мы можем за ним вернуться, — с готовностью, даже с каким-то излишним, чрезмерным энтузиазмом предложил таксист, и, замедлив ход, он принялся озираться по сторонам, словно решая, как бы ему лучше и удобнее свернуть и развернуться. — Не надо, он на машине, — поспешно, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно и безразлично, ответил Чонгук и, выдохнув с тихим, почти незаметным облегчением, когда водитель наконец показал ему короткий, понимающий жест «ок» и, прекратив свои хаотичные манёвры, продолжил ехать по заданному маршруту, он откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как его сердце всё ещё колотится где-то у самого горла. ***** 5 февраля 2027 года. Пятница. — Слушай, — протянул Юнги с той самой особенной и до боли знакомой интонацией, которая всякий раз, без исключений, заставляла Чонгука внутренне сжиматься и напрягаться, потому что он по своему богатому многолетнему опыту прекрасно знал, что за этим его тоном — этим вкрадчивым, ленивым и до отвращения предвкушающим — никогда, ни при каких обстоятельствах не следовало ровным счётом ничего хорошего, и, выдержав короткую, но оттого ещё более зловещую паузу, он закончил, и его слова, повисшие в воздухе их залитой утренним холодным солнцем кухни, прозвучали подобно приговору: — А ты ничего не хочешь мне рассказать? — Давай конкретнее, — выдал Чонгук и, старательно, почти демонстративно не поднимая на него глаз, он аккуратно, с преувеличенной осторожностью переложил шипящую, истекающую горячим маслом яичницу и поджаристые, с золотистой корочкой полоски бекона со сковороды на две заранее приготовленные, прогретые тарелки и, подхватив их, перенёс их с Юнги завтрак на стол. — Почему я не знаю, что ты уже во всю целуешься с Кимом? — недовольным, полным плохо скрываемого возмущения и какого-то странного, почти детского разочарования тоном, с ощутимым, режущим слух нажимом спросил Юнги и, пристально, не моргая уставившись на Чонгука, который в этот момент, стараясь не выдать своего предательского волнения, медленно, почти церемонно опустился на своё место напротив, он замер в ожидании ответа, всем своим видом излучая праведный гнев. — Что? В смысле? — опешил Чонгук и, чувствуя, как от этого неожиданного, разящего наповал вопроса всё внутри него ухает куда-то в пропасть, а к щекам приливает предательский, горячий румянец, он выпалил, и его голос, сорвавшийся на какой-то совершенно несвойственный ему, высокий и растерянный тон, задрожал: — Как ты узнал? Тут же не может быть камер. Я что, бокалы как-то не так поставил? Но, чёрт, по ним же ты понять не мог, — суматошно, сбивчиво и совершенно не контролируя поток своих мыслей, тараторил он, растерявшись и не в силах понять, как, каким образом этот вездесущий, всё подмечающий проныра Юнги мог узнать об этом. — Давай-ка с самого начала, — с ещё большим, удвоенным подозрением и с явным, плохо скрываемым предвкушением новой, шокирующей информации, начал Юнги, и, подавшись корпусом вперёд, он впился в Чонгука этим своим фирменным, буравящим насквозь взглядом. — Когда это случилось? — Я не помню дату, — понуро, с обречённой и полной бессилия интонацией, выдохнул Чонгук, и, проведя ладонью по своему пылающему, несчастному лицу, он на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь спрятаться от этой действительности. — В тот день, когда мы мировое подписали. — Ты же с ним в тот день не виделся, — недоумённо, с явным, неподдельным изумлением выдохнул Юнги, и его брови, взметнувшись вверх, застыли в немом, ошеломлённом вопросе. — Днём — нет, — хмыкнул Чонгук и, взяв в руку вилку, он принялся с какой-то нервной, почти маниакальной энергией разламывать несчастную яичницу и бекон на своей тарелке, превращая их в неаппетитное бесформенное месиво. — А вот ночью он приехал. Он, оказывается, звал меня в ресторан, я ему, не помню, часов восемь, наверное, не отвечал, сказал, что даже тебе писал… — Не писал, — вклинился Юнги и, чуть помедлив, добавил: — Ну, или удалил потом. — Я ему позвонил уже отсюда, он оказался рядом, приехал с вином, — виновато рассказывал Чонгук, и каждое его слово, казалось, давалось ему с огромным, почти физическим трудом. — Я был такой пьяный, просто кошмар, и вот когда он уходил, то поцеловал меня, и, чёрт его побери, я ему ответил. — Понравилось? — поинтересовался Юнги, и в его голосе, прозвучавшем теперь с лёгкой и плохо скрываемой усмешкой, сквозило самое настоящее, искреннее любопытство. — Ты правда думаешь, что он не умеет целоваться? — скептически, с едкой и пропитанной сарказмом интонацией хмыкнул Чонгук и, наконец, оставив в покое свою изуродованную еду, он поднял на друга полный горечи взгляд. — Почему мне не сказал? — продолжил этот затянувшийся, мучительный допрос Юнги. — Да как бы я тебе сказал? — риторически, с взвинченной и полной отчаяния интонацией, выдохнул Чонгук и, отпив большой, жадный глоток уже начавшего остывать чая, он добавил: — Я утром даже в свои собственные глаза в зеркале смотреть не мог, не то чтобы рассказать такое. Но, блин, как ты всё-таки узнал? У нас тут правда камера, и ты только сейчас их пересмотрел? Почему мне не сказал? Может, я тут ночами голый хожу? — распаляясь и чувствуя, как от этой новой, пугающей мысли его захлёстывает волна самого настоящего, праведного возмущения, принялся сыпать вопросами Чонгук. Хмыкнув, Юнги неспешно, с раздражающей и ленивой грацией разблокировал свой телефон и, перевернув его экраном к Чонгуку, протянул ему, и в его голосе, прозвучавшем теперь с явным, плохо скрываемым торжеством, сквозило превосходство: — Я вообще-то про вчера спрашивал, — пояснил он и, показывая на открытые посты в «Твиттере», где было выложено снятое, судя по всему, на какую-то жалкую «мыльницу» или сильно, до потери чёткости увеличенное фото, на котором были запечатлены они с Тэхёном у машины в момент того самого, проклятого поцелуя, — и благо, надо отдать должное, плохое, зернистое качество снимка и надетый Чонгуком на голову капюшон делали практически невозможным узнать его в этом смазанном силуэте, — он добавил: — Тут кто-то писал, что знает того таксиста, который тебя вчера подвозил, и что ты подтвердил ему, что у вас серьёзные отношения. — Я так не говорил, — выпалил Чонгук и, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, он обречённо, тяжело вздохнул. — Неважно, — хмыкнул Юнги, и, на мгновение запнувшись, он тут же принял свой прежний, недовольный и осуждающий вид, и в его голосе, прозвучавшем теперь с суровым и не терпящим возражений нажимом, сквозила затаённая обида: — Про это ты тоже собирался промолчать? — Да, — честно, без тени колебаний или попытки оправдаться, ответил Чонгук, и, выдержав короткую, но полную какого-то странного, горького самоуничижения паузу, он добавил: — Я просто надеялся, что мы вчера всё решили и это прекратится. — Что прекратится? — удивился Юнги и, вскинув брови в недоумённом и требующем немедленных разъяснений жесте, он уставился на Чонгука в ожидании ответа. — Не переживай, речь не о квартире, — поджав уголок губ в кислой и невесёлой гримасе, выдохнул Чонгук, и, чуть помедлив, он закончил: — Я не разорвал с ним эти как бы деловые отношения, но просто попросил прекратить все эти разговоры про секс, про то, как он меня хочет, и прекратил уже уговаривать меня с ним переспать. Пристально, долгим и полным какого-то нового, трудночитаемого выражения посмотрев на Чонгука, Юнги, подавив в себе мгновенный, почти рефлекторный порыв, решил благоразумно не озвучивать сейчас ту самую сокрушительную правду, что их договор аренды на эту чудесную, просторную и светлую квартиру заключён с ними на целый год с правом преимущественной пролонгации и что он, этот договор, был уже полностью, до последней воны, включая даже все предполагаемые, гипотетические суммы будущих коммунальных платежей, заранее и безвозмездно оплачен, и вместо этого, сделав над собой усилие, он лишь выдохнул: — Мне стоит озвучивать, что я о тебе думаю, или ты и так это знаешь? — Что я придурок, — обречённо вздохнув, с тоскливой и безнадёжной интонацией протянул Чонгук, и, откинувшись на спинку своего стула, он с каким-то мрачным, фаталистичным спокойствием понял, что еда, которую он только что старательно готовил, сейчас решительно не полезет ему в горло. — Так если ты знаешь, то чего ломаешься? — озадаченно, с искренней и неподдельной растерянностью уточнил Юнги и, чуть подавшись корпусом вперёд, он заглянул в глаза своему другу, пытаясь достучаться до его вечно упирающегося, бунтующего разума. — Или ты реально считаешь, что такие предложения любому альфе просто так падают? Да я тебе гарантирую, там модели мирового уровня дерутся за право хотя бы попытаться попасть к Тэхёну в постель, а ты нос воротишь. — То, что я не модель мирового уровня, не делает меня кем-то второго сорта, — с явными, плохо скрываемыми и звенящими в каждом слове нотами оскорблённости заметил Чонгук и, остро, с вызовом посмотрев на своего друга, он всем своим видом дал понять, что это был удар ниже пояса. — Хорошо, прости, — сказал Юнги и, примирительно, с лёгкой, извиняющейся улыбкой подняв раскрытые ладони вверх, он выдохнул и, чуть помедлив, пояснил: — Не так выразился. Я лишь хотел сказать, что такие омеги, как Тэхён, пользуются бешеным успехом и могут получить секс, просто щёлкнув пальцами, но он, вопреки всему, бегает за тобой. — Это ничего не значит, — твёрдо, с упрямой и непоколебимой интонацией, заявил Чонгук, и, скрестив руки на груди, он отвёл взгляд в сторону. — А тебе надо, чтобы значило? — искренне, с плохо скрываемым изумлением удивился Юнги. — Нет, чёрт побери, конечно, нет, — прошипев, словно он только что обжёгся обо что-то раскалённое, выпалил Чонгук, и в его голосе, прозвучавшем с этой внезапной шипящей и яростной интонацией, сквозила почти паника. — Тогда в чём проблема? — не унимался Юнги, с дотошной, методичной настойчивостью донимая его этими бесконечными, мучительными вопросами. — В том, что я просто не хочу ничего менять, — ответил Чонгук и, тяжело, с присвистом выдохнув, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь тише и как-то незащищённее, сквозила усталость: — Знаешь, мне кажется, что если я с ним пересплю, то ничего хорошего из этого не выйдет. — Он предлагает тебе просто секс, причём временный, — уточнил Юнги, и в его тоне, прозвучавшем теперь с терпеливой и почти менторской интонацией, сквозило желание разложить всё по полочкам, словно он просвещал несмышлёныша, хотя Чонгук, разумеется, и сам всё это прекрасно знал. — Тебе легко говорить, — напряжённо, с глухой и затаённой обидой бросил Чонгук, — он не будет у тебя первым. — Ах, вот оно что, — понимающе, с явным, почти физически ощутимым облегчением от того, что он наконец докопался до сути, сказал Юнги, и, медленно, с расстановкой кивнув, он заговорил с какой-то новой, глубокой серьёзностью: — Я тебе так скажу, что если бы у меня был вот такой шанс, то я бы им воспользовался, а не трахался бы в первый раз с омегой, которого, как я тогда думал, я люблю, — выпалил он, и, взяв короткую, но весомую паузу, во время которой на его лице промелькнула тень какого-то старого, застарелого сожаления, он добавил: — Потому что я тогда верил, что у нас с ним всё будет прекрасно и хорошо, а в итоге разочаровался, и это было пиздец как больно. Так что если бы ты спросил меня как друга, чего бы я тебе пожелал: дождаться омеги, к которому у тебя будут чувства, и переспать только с ним, или согласиться на секс без обязательств, то я бы посоветовал второе, хотя бы потому что во втором случае куда меньше шансов на то, что я буду подтирать тебе сопли и слёзы. — Какой ты прекрасный друг, — иронично, с лёгкой и лишённой какой бы то ни было злобы усмешкой протянул Чонгук и, беззлобно, почти ласково цокнув языком, он позволил себе тень улыбки. — Всегда пожалуйста, — выдохнул Юнги с широкой довольной улыбкой и, наконец, удовлетворив свой информационный голод, он приступил к своему уже начавшему остывать завтраку, но, сделав всего лишь один укус, он вдруг замер и, снова подняв взгляд на Чонгука, выдал, и в его голосе, прозвучавшем теперь с той самой не терпящей возражений суровостью, сквозила решимость: — Но за то, что ты, лысая задница, скрыл это всё от меня, ты будешь готовить завтраки две недели. — Что? — возмутился Чонгук и, округлив глаза, он уставился на Юнги с выражением самого искреннего, неподдельного протеста. — Три недели, — мгновенно, с убийственной, спокойной и непреклонной интонацией, повышая ставки в этой их извечной шутливой войне, сказал Юнги и, впившись в Чонгука своим предостерегающим, не предвещающим ничего хорошего взглядом, он добавил, и каждое его слово, казалось, было выковано из железа: — Ещё слово — и будет столько недель, сколько ты с ним целовался, — проговорил он и, затаив дыхание, он принялся следить за реакцией Чонгука, который, услышав это, насупился, как рассерженный, нахохлившийся воробей, но, прикусив язык, благоразумно промолчал. — Да в смысле? — поражённо, с какой-то даже комичной, трагической ноткой в голосе ахнул Юнги, и его глаза, расширившись от потрясения, уставились на друга. — То есть больше трёх? Чонгук, чувствуя, как по его лицу, вопреки всему, расползается пакостливая и мстительная ухмылка, молча, с преувеличенной театральной торжественностью изобразил обеими руками, как он закрывает свой рот на невидимый, воображаемый замок и выбрасывает несуществующий ключ куда-то далеко-далеко, после чего, невинно пожав плечами, он широким, красноречивым жестом ладони указал на тарелку Юнги, предлагая ему уже, наконец, приступить к завтраку, и в самом конце этого немого, но такого выразительного представления он хитро, с плохо скрываемым торжеством улыбнулся, искренне радуясь тому, как этот несносный, вездесущий и всё на свете знающий Юнги теперь, как минимум, ближайший день будет мучительно, бесплодно изнывать от самого жгучего, самого невыносимого любопытства. ***** — Что будем с этим делать, господин Ким? — спросил Кан Сону, проницательный и цепкий, как хорошо смазанный капкан, молодой омега, возглавлявший весь отдел маркетинга и пиара модного дома «Винтур», и, чуть подавшись корпусом вперёд, он протянул Тэхёну свой планшет, на экране которого, в самом центре, красовались те самые, размытые и нечёткие, вчерашние фотографии того, как он, Ким Тэхён, стоя на морозе и не обращая внимания ни на что вокруг, страстно и самозабвенно целовал Чонгука около припаркованной у ресторана машины, и если лица самого Чонгука, слава всем богам, совершенно не было видно из-за спасшего его капюшона и крайне удачного, скрадывающего все черты ракурса, то сам Тэхён, к его глубочайшему, плохо скрываемому раздражению, всё равно оставался на этих снимках более чем узнаваемым, да и те анонимные, вездесущие ублюдки, что выставили эти фото, безошибочно и сразу же опознали его. — Ничего, — ответил Тэхён, и, протянув руку, он небрежно, почти лениво отдал планшет обратно, и в его голосе, прозвучавшем в этой наполненной утренним холодным солнцем тишине кабинета, сквозила самая настоящая непоколебимая сталь. — Это, конечно, моя оплошность, что я не учёл столь высокую вероятность осведомлённости посетителей того ресторана о моей личности, но в этом нет совершенно никакого скандала, — сказал он и, сделав короткую, но многозначительную паузу, во время которой Кан Сону, повинуясь этому молчаливому приказу, забрал свой планшет и аккуратно, словно величайшую драгоценность, положил его поверх толстой пухлой папки, удерживаемой сгибом его локтя, и Тэхён, дождавшись этого, закончил: — Мы оба взрослые и официально свободные, не вижу проблемы. — На самом деле, — осторожно, но настойчиво начал Кан Сону, с плохо скрываемой и оттого ещё более очевидной озабоченностью, — стали появляться альфы, которые начали намекать или уже открыто, во всеуслышание говорить, что это именно они были вчера с вами. — А вот это уже другое дело, — недовольно, с мрачной и тяжёлой интонацией, протянул Тэхён и, откинувшись на спинку своего кресла, он на мгновение, на самую короткую долю секунды, бросил рассеянный взгляд на постоянно вспыхивающий и гаснущий экран своего телефона, предусмотрительно переведённого им в беззвучный режим, потому что их общий, старый и проверенный годами чат под названием «Вуга сквад» просто разрывался и заходился в истерике от бесчисленных, негодующих сообщений-возмущений по поводу того, что он, этот скрытный и невыносимый Тэхён, не рассказал своим самым близким, самым преданным друзьям о своём загадочном альфе, и особенно забавны и уморительны в этом общем, праведном хоре были вторящие всем и лицемерно возмущающиеся сообщения самого Соджуна, и Тэхён, мысленно усмехнувшись, великодушно, по-царски дал им всем ещё немного времени на то, чтобы выговориться и выпустить пар, прежде чем он, не читая всего этого бреда, просто сбросит счётчик их непрочитанных сообщений одним коротким, безжалостным движением пальца. — Сделай официальное заявление, укажи, что любой, кто будет называться тем, кто присутствовал со мной в ресторане сети «Хваран», получит приглашение в суд. Отслеживай таких и передавай информацию в юридический отдел, пусть занимаются ими. Мне сейчас точно не нужны репутационные риски. — А ваш альфа? — продолжил Кан Сону с профессиональным и ни на секунду не ослабевающим интересом, в котором сквозила привычная, отработанная годами дотошность. — Вероятность рисков от него? — Никаких, — уверенно, без тени колебаний или сомнений заявил Тэхён и, выдержав короткую, но полную скрытого собственнического смысла паузу, он с нотками гордости добавил: — У него прекрасная репутация. — Может, тогда представить его публике? — мгновенно, словно он только и ждал этого момента, цепляясь за эту мысль с той самой бульдожьей хваткой, предложил Кан Сону, и его глаза, прищуренные и цепкие, опасно заблестели. — Вам вполне пойдёт образ омеги, заинтересованного в серьёзных отношениях с хорошим альфой. Если желаете, то можем сделать как бы случайный, непреднамеренный слив от папарацци, который элегантно и без лишнего шума откроет его личность. — Ни в коем случае, — резко, словно удар хлыста, обрубил Тэхён и, полоснув своего подчинённого ледяным, предупреждающим и полным самой настоящей, неприкрытой угрозы взглядом, он всем своим видом дал понять, что эта тема закрыта раз и навсегда. — Твоя задача — не допустить, чтобы настоящая информация о нём всплыла. Он не публичный человек, но имеющий серьёзную работу и большие планы на неё, он будет в ярости, если его первое появление в СМИ будет в роли моего любовника. — Тогда простите мне мою дерзость и настойчивость, — проговорил Кан Сону и, чуть склонив голову в знак извинения, но ни на йоту не отступая от своей цели, он добавил: — Но мне нужно его имя, чтобы знать, какие именно статьи выкупать, а за какие подавать в суд. Задумавшись на мгновение и чувствуя, как где-то глубоко внутри, в самой потаённой и тёмной части его души, поднимается волна глухого, иррационального и почти болезненного нежелания пускать кого бы то ни было — пусть даже в таком, сугубо деловом и профессиональном виде — в эти их хрупкие, запутанные и такие странные взаимодействия с Чонгуком, Тэхён всё же, сделав над собой усилие, понимал, что Кан Сону, этот дотошный и въедливый омега, чертовски прав, да и сам Тэхён ему, надо отдать должное, в общем-то доверял — ровно в той мере, в какой вообще можно было доверять наёмному, постороннему сотруднику, — и, прекрасно помня и отдавая себе отчёт в том, что Кан Сону работает на него и на бренд «Винтур» уже много лет и за все эти долгие, бурные годы ни разу, ни единым своим действием или бездействием не подвёл его, он наконец, решившись, назвал это имя: — Чон Чонгук, — сказал он и, чуть помедлив, добавил: — У него редкое имя, так что случайных совпадений быть не должно. — Я вас понял, господин Ким, — чётко, по-военному отрапортовал Кан Сону и, щёлкнув каблуками, он вытянулся в струну. — Всё сделаю. — Иди, — разрешил Тэхён и, коротко, почти небрежно кивнув на дверь, он отпустил его. И лишь когда он остался в своём кабинете в полном звенящем одиночестве, Тэхён взял наконец в руки этот треклятый, разрывающийся от сообщений телефон и, демонстративно, с холодным и циничным пренебрежением проигнорировав весь этот бурлящий и полнящийся праведными возмущениями чат с друзьями, он открыл диалог с Чонгуком и, быстро пробежавшись пальцами по виртуальной светящейся клавиатуре, написал:

«Ты как?»

Ответ Чонгука не заставил себя ждать, и, машинально бросив быстрый взгляд на время, Тэхён сделал вполне резонный и очевидный вывод, что его альфа, судя по всему, уже давно и прочно сидит на своей работе: «Пока моего имени нет под этими фото, то нормально»

«Я уже дал все нужные указания своим сотрудникам, не переживай, этого не должно случиться»

«От твоих поцелуев одни проблемы» «Теперь Юнги знает. А я ему не рассказывал. Поэтому в качестве наказания я обязан готовить завтраки три недели»

«Позволишь исправить ситуацию?»

«Как?» «Если думаешь ему писать или звонить, то не говори сколько раз мы целовались, а то у меня будет больше недель, да и ему полезно пострадать»

«Интересная идея, но я хотел предложить организовать вам доставку завтраков из ресторанов Соджуна»

«Разве они работают так рано?»

«Это мои финансовые заботы, сладкий»

«Хорошо» «Но только потому что это реально твоя вина во всей этой ситуации» «Мы завтракаем в семь утра» «Хотя нет, в выходные мы так рано не встаем» «Часов в десять, не раньше»

«Как скажешь»

Усмехнувшись — коротко, хищно, с тёплой и собственнической интонацией, — и чувствуя, как от этой их короткой, почти бытовой и до странности уютной переписки у него внутри разливается приятное, тягучее тепло, Тэхён, не медля более ни секунды, вышел из диалога с Чонгуком и, перейдя в личный диалог с Соджуном, быстро, почти не глядя, набрал и отправил ему:

«Ты прям так складно возмущаешься тому, что ты тоже не был в курсе»

«Я же не самоубийца, чтобы признаться в обратном. А что, решил меня сдать? Это жестоко»

«Дело к тебе есть. Поможешь — промолчу в чате»

«Это шантаж»

«Ещё какой. Мне нужно на три недели организовать доставку самых вкусных завтраков на двоих по адресу, который я тебе дам»

«Вы с ним что, живете вместе?»

«Нет. Это адрес, где он живет с другом, которому он не рассказывал про все эти наши поцелуи, и теперь друг обижен и «наказывает» обязанностью готовить завтраки три недели. А так как это моя и твоя вина, то выкручивать будем вместе»

«С какой стати это и моя вина?»

«Твой же ресторан. Твои же посетители меня узнали и выставили фото. Так что не отвертишься»

«То есть я еще и узнаю имя и где живет твоя зазноба?»

«Поэтому позаботься о том, чтобы курьер был очень надежным человеком»

«За это даже не переживай. Давай, пиши, что, куда» ***** 6 февраля 2027 года. Суббота. — Открой, — чуть повысив голос, выдохнул Чонгук из ванной комнаты, продолжая втирать лёгкий, невесомый крем в ещё влажную, распаренную после умывания кожу лица, и, бросив короткий, рассеянный взгляд на своё отражение в зеркале, он добавил громче, чтобы его услышали через закрытую дверь: — Это должна быть доставка. — Какие пунктуальные, — прыснул Юнги, уже посвящённый во все прелести и выгоды того, что Чонгук, как оказалось, выторговал у Тэхёна, и, хотя его друг действительно, надо отдать ему должное, готовил очень и очень вкусно, перспектива на целых три недели забыть о готовке и питаться готовыми изысканными завтраками из ресторана очень даже, просто до невозможности вдохновляла его, вот только стоило Юнги, всё ещё пребывающему в этом благостном, расслабленном состоянии, открыть входную дверь, как он замер на пороге, словно громом поражённый, буквально открыв рот от самого искреннего, неподдельного изумления. — Нихера себе сервис, — вырвалось у него совершенно непроизвольно, помимо его воли. — Для друзей — самое лучшее, — с лучезарной, широкой и совершенно обезоруживающей улыбкой, которая могла принадлежать только одному-единственному человеку в мире, выдохнул собственной персоной Пак Соджун, и, чуть приподняв в руке массивный, фирменный, поблёскивающий дорогим тиснением пакет из сети его собственных ресторанов «Хваран», он, выдержав короткую, но полную скрытого, искреннего любопытства паузу, добавил: — Я войду? — Да-да, конечно, — поспешно, всё ещё не в силах до конца поверить в происходящее и чувствуя, как колотится его сердце, выпалил Юнги и, торопливо отступив в сторону, он пропустил Соджуна внутрь их квартиры, всем своим видом излучая радушие и плохо скрываемый восторг. — Здравствуйте, — раздался сдержанный, но вполне уверенный голос появившегося в коридоре Чонгука, который, выйдя из ванной, мгновенно безошибочно узнал стоящего перед ним альфу по тем самым многочисленным и ярким фотографиям, что он видел в сети, и теперь он, чуть прищурившись, внимательно и оценивающе разглядывал этого неожиданного высокого гостя. — Здравствуй, — ответил Соджун и, широко, приветливо улыбнувшись, он с неприкрытым, почти откровенным одобрением осмотрел Чонгука с головы до ног, задержавшись взглядом на его лице, и после, словно спохватившись, он заговорил, и его голос, прозвучавший теперь с лёгкой и обезоруживающей интонацией, был полон искренней, дружеской теплоты: — Я надеюсь, вы не будете возражать, если этот первый завтрак я проведу с вами, скажем так, лично, приму все ваши пожелания, а уж с завтрашнего дня я буду посылать к вам своего самого надёжного, проверенного курьера? — Нет, конечно, какие могут быть возражения, — отозвался Юнги прежде, чем Чонгук, всё ещё пребывающий в каком-то странном, настороженном ступоре, мог бы что-либо вычудить или, упаси боже, ляпнуть, и, делая широкие, приглашающие движения и жесты, он всем своим видом предлагал Соджуну разуться и следовать за ним в гостиную. — Проходите, проходите, у нас, знаете ли, не каждый день в гости заходят такие именитые, звёздные гости. — Думаю, с учётом некоторых, скажем так, особенностей вашей теперешней жизни, — протянул Соджун и, поставив тяжёлый, набитый доверху пакет на обеденный стол, он принялся методично, один за другим вытаскивать из него разномастные, источающие умопомрачительные ароматы контейнеры, которые Юнги, не теряя ни секунды, тут же принялся открывать, помогая ему в этом нелёгком деле, — к такому уже можно и даже нужно постепенно, потихоньку привыкать. — Я так понимаю, мы с вами в некотором роде заочно знакомы, — произнёс Чонгук и, подойдя ближе к столу, он остановился напротив Соджуна и, не отводя взгляда, посмотрел ему прямо в глаза, в самую их глубину. — Даже отрицать не стану, — с открытой и чуть насмешливой интонацией произнёс Соджун и, не колеблясь, ответил Чонгуку таким же прямым, изучающим взглядом, на что тот, коротко хмыкнув и, кажется, приняв для себя какое-то важное внутреннее решение, молча развернулся и отправился на кухню за столовыми приборами и за чайником, чтобы поставить воду на чай. — Я просто не мог, не имел никакого морального права упустить такую уникальную, невероятную возможность лично пообщаться с тем таинственным, загадочным альфой, из-за которого у моего, казалось бы, вполне прагматичного, рационального и твёрдо стоящего на ногах друга так капитально, так основательно сорвало голову. — А, — иронично, с кривоватой и понимающей усмешкой, усмехнулся Чонгук и, вернувшись к столу с полным набором столовых приборов в одной руке и с закипающим на заднем плане чайником, он выдохнул: — Так вот почему он временами ведёт себя как немного, скажем так, не вполне адекватный. — Если ты сейчас проверяешь, кинусь ли я его яростно, с пеной у рта защищать, — со смешком в тоне, в котором не было и тени обиды, начал Соджун и, спокойно усевшись на предложенный ему стул, он принял из рук услужливого, расторопного Юнги принесённую пустую тарелку, — то нет, не стану. Тэхён — взрослый, состоявшийся омега и сам вполне способен это сделать, если, конечно, сочтёт это нужным и необходимым. — Он не знает, что вы здесь? — уточнил Чонгук с явными и плохо скрываемыми напряжёнными нотками, в которых сквозила настороженность, и, выдвинув стул, он тоже сел за стол, оказавшись ровно напротив Соджуна. — Нет, даже не догадывается, — ответил тот и, начав накладывать себе в тарелку всего понемногу, он добавил: — Если пожелаешь, то можешь рассказать ему, я его совершенно не боюсь. — А что его бояться-то? — хмыкнул Чонгук и, взяв в руки свои палочки, он чуть склонил голову набок. — Вы же явно приехали сюда, чтобы его рекламировать, расхваливать и всячески обелять. — На самом деле нет, — выдохнул Соджун, звуча теперь куда более серьёзно и собранно, что мгновенно изменило саму атмосферу за столом, и, мельком бросив короткий, оценивающий взгляд на молчаливого, но крайне заинтересованно, с жадным аппетитом поглощающего свой завтрак Юнги, он продолжил: — Я приехал, чтобы понять, что, чёрт побери, у вас происходит, потому что те довольно пространные и туманные объяснения Тэхёна, которые я получил от него, ещё больше поставили меня в тупик и запутали ситуацию, — и, увидев, как Чонгук, услышав это, недовольно и почти непроизвольно поджал губы, Соджун мгновенно, чисто интуитивно сделал для себя вывод, что с аппетитом уплетающий завтрак Юнги, по всей видимости, является куда более лёгким, простым и подходящим вариантом для получения необходимой информации, и потому он, недолго думая, посмотрел на него и выпалил: — А я ведь даже имя твое до сих пор не спросил. — Мин Юнги, — охотно, с явным, плохо скрываемым удовольствием и почти торжеством отозвался тот и, чуть приосанившись от осознания того, что альфа такой величины, такого масштаба обратил на него своё драгоценное внимание, он быстро кивнул и тут же, не сдержавшись, добавил: — Да у них там вообще, если честно, такая чертовщина творится, что… — Юнги, — предостерегающе, с низкой и рокочущей интонацией протянул Чонгук и, исподлобья мрачно посмотрев на своего друга, он всем своим видом попытался его осадить. — Ну что «Юнги»? — цокнул тот и, ничуть не тушуясь и не смущаясь под этим его тяжёлым, давящим взглядом, он выдал: — У вас там реально какая-то херня в отношениях происходит… — У нас нет отношений, — перебил его Чонгук. — Вот! — вклинившись в их перепалку, акцентировал внимание Соджун, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он уставился на Чонгука с требовательным и не терпящим отлагательств выражением лица. — Вот этот конкретный момент я так до конца и не понял. — Я думаю, что если Тэхён вам всего не рассказал, — строго, со стальной и не допускающей возражений интонацией начал Чонгук, и, говоря это, он смотрел прямо на Соджуна, но при этом явно, недвусмысленно подразумевал ещё и сидящего рядом Юнги, как бы молча, без слов давая тому понять, чтобы он, чёрт побери, не болтал лишнего и держал язык за зубами, — то я не должен рассказывать вам больше. — Давай так, — собранно, с деловой и не терпящей возражений интонацией обозначил Соджун, и, отложив свои палочки в сторону, он посмотрел на Чонгука с выражением самой искренней, неподдельной серьёзности. — Я дружу с Тэхёном слишком непозволительно давно и слишком, до неприличия тесно, чтобы не быть в состоянии самому, без посторонней помощи догадаться о том, что именно произошло, — выдохнул он и, выдержав короткую, но весомую паузу, этой своей внезапной, звенящей тишиной окончательно привлекая к себе всё внимание, он заговорил снова, и его голос, прозвучавший теперь строго и чётко, был полон какой-то особой, непререкаемой убеждённости: — Тэхён хоть и яркий, где-то даже эксцентричный, выбивающийся из всех рамок омега, но в основном его жизнь, если убрать всю эту внешнюю мишуру, похожа на жизнь какого-то одержимого грызуна, который денно и нощно, сутками напролёт копошится в своих бесконечных тканях, с головой, с потрохами зарываясь в них и не видя ничего вокруг, — и, глядя на притихшего, застывшего Чонгука, он продолжил: — В основном он находится дома, я так понимаю, ты у него ещё не был, потому что тогда бы ты сразу, без лишних слов понял, почему. А суть в том, что он устроил там, в этом своём логове, огромную, потрясающую личную мастерскую. Так что на работу-то он, конечно, исправно ездит, но больше так, чисто для галочки, на официальные, скучные директорские дела и исключительно по настроению. — К чему вы всё это ведёте? — не выдержал Чонгук и, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с плохо скрываемым любопытством, он уставился на Соджуна. — Всё же подводка к рекламе? — Нет, — ответил тот и, чуть покачав головой, он выдохнул: — Подводка к тому, что познакомиться с тобой Тэхёну было тупо категорически негде. Он не ходит по клубам, не посещает светские рауты без крайней необходимости, он встретил тебя либо как-то капец как случайно, — с усмешкой, в которой не было ни капли злобы, заметил Соджун, — либо же, что более вероятно, целенаправленно. Я, знаешь ли, порылся на досуге в интернете, нашёл информацию о его странном, необъяснимом, нескольких дневном залипании в одном недорогом кафе, которое, по странному стечению обстоятельств, расположено прям в аккурат бок о бок с офисом наверняка небезызвестного тебе Богома. Я не знаю всех деталей и уж тем более подробностей, но думаю, что не сильно ошибусь, если предположу, что всё случилось именно там, — и, резюмировав это, он улыбнулся довольной и понимающей улыбкой, когда Юнги, не сдержавшись, показал ему большой палец вверх, и, приняв эту безмолвную похвалу, он продолжил: — Так что я не питаю ровным счётом никаких иллюзий насчёт того, что у вас с ним так внезапно вспыхнула какая-то неземная, всепоглощающая любовь с первого взгляда. Зная натуру и, скажем так, методы Тэхёна, он явно, предсказуемо и без затей попытался тебя купить, — обозначил Соджун и, вновь переведя свой внимательный, изучающий взгляд на Чонгука, который при этих словах ощутимо, заметно помрачнел, он добавил: — Судя по всему, у него это как-то, каким-то образом частично получилось: ты согласился, скорее всего, вот это, — сказал он и ладонью указал на всё окружающее их пространство квартиры, — это в какой-то мере его рук дело, но тебе, я вижу, всё это категорически не нравится. Вот и получается в итоге что-то странное, непонятное и противоречивое, когда ты вроде как бы позволил ему нюхать себя под хвостом, но в то же время сам постоянно, упорно и демонстративно задницу в сторону уводишь, — и, подведя этот итог и сделав явную, прозрачную отсылку к их общему происхождению от больших хищных кошек, он шутливо, театрально поклонился, когда Юнги, не выдержав, показал ему уже два больших пальца. — Так если вы его так хорошо знаете, — едко, с пропитанной сарказмом и плохо скрываемой обидой интонацией прыснул Чонгук и, взяв небольшую, микроскопическую порцию еды, он положил её в рот, хотя весь его настрой на этот завтрак давно и безвозвратно улетучился, — то зачем вы ко мне пришли? — Чтобы узнать, перегибает ли он палку или нет, — честно, без тени колебаний или попытки уйти от ответа, ответил Соджун и, внимательно, почти сканирующе глядя на Чонгука, словно проверяя его состояние и отслеживая малейшие изменения в его мимике, он продолжил: — В порыве своего всепоглощающего, слепого вдохновения Тэхён иногда, увы, не видит берегов, поэтому я и хотел убедиться в том, что он не перешёл черту и не применяет силу — ни физическую, ни психологическую, — и, уточнив это, он перевёл свой взгляд на Юнги. — Вопрос в том, — хмыкнув, начал Юнги и, практически закончив свой завтрак и доев всё до последней крошки, он встал из-за стола и, взяв чайник, направился к закипевшему чайнику, чтобы засыпать заварку в заварник и залить её крутым кипятком, — кто кого тут, на самом деле, психологически насилует, вообще, знаете ли, дискуссионный, — закончил он и, залив кипяток в заварник и вернувшись к столу с дымящимся, ароматным чайником в одной руке и с тремя чистыми чашками в другой, он продолжил, расставляя их перед каждым. — Юнги, — вновь с обречённой и усталой интонацией выдохнул Чонгук, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. — Вся проблема их ситуации в том, — продолжил Юнги, нагло и бесцеремонно проигнорировав этот его отчаянный, бессильный протест, — что Чонгук, как последний идиот, ломается и всё никак не решается лечь с Тэхёном в постель. Ему вроде и даром не нужны никакие серьёзные, обязывающие отношения, — говорил он и, выразительно посмотрев на Чонгука, который в этот момент в отчаянии прикрыл глаза ладонью, он добавил: — но что-то в его упрямой, дурной черепушке не даёт ему позволения просто так, без всех этих дурацких заморочек, переспать с красивым, желанным омегой. Вот он и дразнится перед Тэхёном, словно капризная, избалованная кошка, не отталкивает его во время всех этих их поцелуев, но и большего, конечно, не даёт. Так что не переживайте вы так за него, — спокойно, с лёгкой, почти ободряющей улыбкой обозначил Юнги. — Там нет ничего критичного и уж тем более ничего криминального, — сказал он и, после короткой усмешки, добавил, отсалютовав пальцами: — Я за этим строго, бдительно слежу. Да у них и вариантов-то, по большому счёту, нет, они либо всё же переспят, став наконец партнёрами по вуху, — хмыкнул он, делая очевидную, всем понятную отсылку к известному игровому симулятору жизни «Симс», — либо со скандалом, с треском разбегутся в разные стороны. Им просто, понимаете, надо дать немного времени. — Тэхён, знаешь ли, оговорился мне об одном весьма деликатном моменте, — включившись наконец в этот полноценный, откровенный разговор с Юнги, произнёс Соджун, и, скосив взгляд, он выразительно, недвусмысленно указал глазами на пах застывшего, напряжённого Чонгука. — Ага, есть такое, — подтвердил Юнги и, усмехнувшись понимающей и чуть ехидной усмешкой, он выдохнул: — Ну вот как-то так вышло, что никому до него этот прекрасный нераспустившийся цветочек сорвать не дали… — Да хватит уже! — резко, с клокочущей и рвущейся наружу яростью выкрикнул Чонгук, хлопнув раскрытой ладонью, которой он до этого в отчаянии закрывал глаза, по столешнице так, что жалобно звякнула посуда. — Почему, чёрт побери, все разговоры постоянно крутятся вокруг моей грёбаной девственности? Неужели в этом мире нет тем поинтереснее? — Чувак, — с дружеской, тёплой и чуть снисходительной подначкой протянул Юнги и, откинувшись на спинку своего стула, он посмотрел на Чонгука с искренним и почти сочувствующим выражением лица, — поверь, сейчас реально нет ничего интереснее этого. Я уже даже готов, честное слово, ставки делать, хотя до сих пор не знаю, что вероятнее: то, что он тебя всё же дособлазняет, не знаю, залезет тебе в трусы где-нибудь в том же ресторане, и ты просто сдашься, или то, что ты всё же в последний момент струсишь и сбежишь от него со скоростью перепуганного гепарда. — Да как же вы все меня заебали! — с чувством, с клокочущей и рвущейся из самой глубины его существа яростью выдохнул Чонгук и, одним резким, рваным движением встав из-за стола и схватив с кухонной тумбы свой телефон, он, как был, в своей домашней одежде — в светло-серых свободных мягких спортивных штанах и такой же облегающей с глубокими проймами майке, в одних лишь чёрных носках на ногах, — направился к выходу из квартиры и, впихнув ноги в массивные тяжёлые чёрные кроссовки, он сначала потянулся к своей кожаной куртке, но, в последний момент передумав, сорвал с вешалки длинное чёрное тёплое пальто и, надев его, буквально пулей вылетел из дома, попутно, на ходу, уже на лестничной клетке, набирая номер Тэхёна. — Ты дома? — сразу же, без каких-либо предисловий или приветствий спросил Чонгук, как только долгие, тягучие гудки в трубке наконец прекратились, и он, попутно быстро перепрыгивая через ступеньку, спускаясь по лестнице, добавил, когда получил положительный ответ: — Вышли мне свой адрес, чтобы я мог указать его конечной точкой для такси, — и, не давая Тэхёну ни единого шанса что-то спросить или сказать в ответ, он сразу же, одним резким движением большого пальца сбросил вызов. Впрочем, сообщение с адресом пришло практически мгновенно, и, вопреки всем его ожиданиям увидеть там какой-нибудь суперэлитный, фешенебельный район с высоченной, сверкающей стеклом и сталью башней и роскошным пентхаусом на самой её вершине, адрес вёл в самую старую, историческую часть города: да, это был самый что ни на есть центр, но центр, который был плотно, до отказа забит либо старыми, облупившимися, но всё ещё величественными домами, либо массивными, мрачными производственными постройками из красного кирпича, давно, казалось, утратившими своё первоначальное назначение. Вызвав такси по самому дорогому, скоростному и приоритетному тарифу, Чонгук уже спустя какие-то жалкие, растянувшиеся в вечность две минуты сидел в прогретом, пахнущем искусственным освежителем салоне автомобиля, старательно, изо всех сил игнорируя те недоумённые, вопросительные и полные плохо скрываемого любопытства взгляды, которые водитель то и дело бросал на него через зеркало заднего вида: всё же его, Чонгука, взъерошенный, растрёпанный и явно взвинченный внешний вид, его странное, нервозное состояние и эта его конечная, такая необычная и нелогичная точка маршрута, все вместе, создавали у наблюдателя весьма и весьма странное, сюрреалистичное впечатление. С учётом же субботней, почти полной незагруженности и пустынности дорог, они оказались на нужном месте уже через каких-то двадцать минут. Под звук короткого, мелодичного уведомления о безналичном списании денег с карты за эту скоростную поездку, Чонгук, не мешкая, вышел из машины, и, оказавшись на пустынной, продуваемой всеми ветрами улице, он остановился перед высокими, массивными глухими воротами, за которыми угадывалось какое-то огромное, мрачное и явно бывшее производственное здание, и уже собирался было, достав телефон, звонить Тэхёну и уточнять, не ошибся ли он адресом, как тяжёлые кованые двери перед ним вдруг с лёгким, мелодичным жужжанием автоматически, словно по волшебству, открылись, приглашая его войти. Решив про себя, что никто, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, не стал бы просто так, без веской на то причины впускать на свою территорию совершенно постороннего и случайного человека, Чонгук, отбросив последние слабые сомнения, вошёл внутрь, на довольно приличный по своим размерам, огороженный высоким неприступным забором участок, который, вопреки его мрачным ожиданиям, выглядел вполне себе ухоженным, аккуратным и минималистичным, и, пока ворота за его спиной с тем же негромким, успокаивающим жужжанием закрывались обратно, он решительно двинулся вокруг этого массивного двухэтажного здания из старого, видавшего виды красного кирпича, не видя перед собой никакого явного, обозначенного основного входа и интуитивно, логически понимая, что он, скорее всего, должен находиться с другой, противоположной стороны. И действительно, обойдя здание, он вскоре обнаружил там широкие, распахнутые настежь двери, у которых стоял сам Тэхён, облачённый в совсем непривычный, неожиданный и какой-то до странности домашний, уютный вид, который при этом удивительным, парадоксальным образом почти идеально гармонировал с его собственным: Тэхён тоже, как и он, был в простых, мягких и явно домашних вещах, вот только вместо обычной, скучной ткани, на нём, на его крепком, поджаром теле, красовалось роскошное, струящееся, ало-красное шёлковое пижамное кимоно, которое при каждом его движении мягко переливалось и поблёскивало в скупом зимнем свете, льющемся с улицы. Пройдя сквозь открытые двери, Чонгук, едва сдерживая своё бешено колотящееся сердце, лишь на секунду бегло и рассеянно осмотрелся по сторонам, машинально, краем глаза замечая, что слева, во всю длину этого огромного здания, тянулись сплошные высоченные гаражные ворота, перед каждым изолированным, независимым блоком которых стоял ослепительно сверкающий шикарный автомобиль; в самом центре напротив входных дверей была широкая, внушительная металлическая лестница с расходящимися от неё в обе стороны ответвлениями, а справа располагалось что-то вроде личной рабочей мастерской Тэхёна, потому что там, в этом царстве творчества и беспорядка, были отчётливо, хорошо видны заваленные тканями, выкройками и лекалами массивные столы и безголовые, безмолвные манекены. Чонгук, всё ещё не в силах до конца осознать и принять столь необычный интерьер, бегло, почти по инерции крутанулся на месте посреди этого пустынного, гулкого холла, прямо перед массивной, уходящей ввысь лестницей, осматриваясь по сторонам, и после резко, одним рваным движением повернулся к всё ещё стоящему у открытой двери Тэхёну, отчего длинные, тяжёлые полы его чёрного пальто хлёстко, с глухим шлепком ударили его по икрам, и, пристально, цепко и требовательно глядя в эти карие, сейчас полные немого, озадаченного вопроса глаза, он выдохнул с той самой, клокочущей и рвущейся наружу эмоцией: — Как же я заебался уже слушать про свою девственность, — и, чувствуя, как от этих слов, произнесённых наконец вслух, внутри что-то щёлкает и встаёт на своё место, он, цепко, не моргая глядя в эти карие, сейчас потемневшие от напряжения глаза Тэхёна, закончил: — Давай уже переспим. После короткого, растянувшегося в целую вечность мгновения этой звенящей, натянутой как струна тишины, Тэхён наконец заговорил, и его низкий, пробирающий до самых костей, рокочущий голос эхом разнёсся по пространству: — Если ты думаешь, что я стану сейчас отговаривать тебя, потому что осознаю, что ты принял это решение на эмоциях, — выдохнул он и, сделав короткую, но до предела наполненную скрытым, опасным смыслом паузу, он закончил: — То ты очень, очень сильно ошибся с омегой. И с этими словами он с силой, одним резким, яростным движением толкнул тяжёлую, массивную дверь, отчего её оглушительный, как выстрел, хлопок и последовавший за ним звонкий, металлический щелчок замка прозвучали тем самым, последним и решающим спусковым крючком для него, и он, уже не в силах более сдерживать свою рвущуюся наружу, дикую, животную страсть, стремительным, хищным шагом двинулся к Чонгуку, и, приблизившись, он сразу же, без тени сомнения или колебаний буквально сграбастал его в свои жадные, требовательные объятия и принялся пылко, неистово целовать: прижимаясь к нему с такой неистовой, отчаянной силой, что у обоих перехватило дыхание, и давя, покусывая, терзая его податливые, мягкие и такие сладкие губы. Скинув тяжёлое, мешающее пальто с плеч Чонгука и не глядя бросив его на холодный каменный пол, Тэхён сразу же, в каком-то диком, неконтролируемом порыве, слегка согнул свои колени и, присев, оттянул край его майки и, склонившись, прошёлся кончиком горячего, влажного языка по одному из его напряжённых, затвердевших сосков, а после, взяв его в рот и пососав с какой-то особой, садистской нежностью, он скользнул выше, губами и языком прокладывая влажную, горячую дорожку по его ключицам, по беззащитной, открытой шее, по острому, упрямому подбородку, вынуждая Чонгука, который от этой неожиданной, ошеломляющей ласки запрокинул голову назад и замер, не в силах даже дышать, вновь, подчиняясь его молчаливому, властному требованию, опустить голову, позволяя ему, Тэхёну, вновь начать терзать, мучить и ласкать его губы, в то время как его руки, казалось, жили своей собственной, отдельной жизнью, буквально порхая по всему его телу, жадно, ненасытно желая облапать его всего, целиком и полностью: от упругих, налитых силой бёдер и крепких, округлых ягодиц до широких, рельефных плеч и напряжённой, выгнутой спины. — Пошли, — совсем уж звериным, голодным и каким-то утробным тоном выдохнул Тэхён и, на мгновение оторвавшись от этих манящих, припухших губ, он посмотрел на Чонгука своим жадным, шальным и полным дикого, неприкрытого желания взглядом, и, крепко, до боли схватив его за руку, он решительно, не оглядываясь, потянул его за собой к лестнице, наверх. Свернув направо на втором этаже, Тэхён, всё ускоряя и ускоряя свой шаг, торопливо вёл за собой Чонгука сквозь огромное, просторное, залитое светом помещение, совмещавшее в себе и кухню, и столовую, и гостиную, затем — по длинному, полумрачному коридору, мимо многочисленных, манящих своей неизвестностью дверей, и, снова свернув направо, он наконец остановился у одной из них и, решительным, резким движением толкнув тяжёлую деревянную поверхность, ворвался в полутёмную, пропахшую им самим спальню, где до сих пор, ещё с ночи, царил живописный, манящий беспорядок развороченной, сбитой в комья постели. Мельком, на какую-то долю секунды оценив расположение комнаты и мысленно, на автомате отметив про себя, что эта спальня, судя по всему, должна находиться практически над самым основным входом в это странное, необычное здание, Чонгук больше не успел ровным счётом ничего ни рассмотреть, ни осознать, потому что Тэхён, властно, требовательно дёрнув его за руку, притянул к себе и, крутанув на месте, одним ловким, отработанным движением развернул его лицом к себе и спиной — к манящей, развороченной постели. Подцепив пальцами край его простой, облегающей майки, Тэхён одним-единственным, резким рывком задрал её вверх, вынуждая Чонгука поднять руки, и, сняв с него эту последнюю, жалкую преграду, отбросил её куда-то в сторону и, жадно, голодно осмотрев его обнажённый, рельефный и такой манящий торс, он вдруг, без предупреждения, сильно, обеими руками толкнул его в грудь, заставляя того, охнув от неожиданности, рухнуть спиной на мягкую, пружинящую постель. Чонгук, всё ещё не в силах поверить в происходящее, практически сразу же инстинктивно приподнялся на локтях и успел краем глаза увидеть, как Тэхён ловкими, быстрыми и какими-то до невозможности эротичными движениями стащил с него за пятки сначала его массивные, громоздкие кроссовки, а затем, не медля ни секунды, и чёрные носки, и, не глядя, отбросил их куда-то в сторону, за спину, хоть куда, лишь бы они не мешали, и уже практически сразу же перед его глазами предстала та самая, завораживающая и обескураживающая картина: Тэхён, стоя на коленях на краю постели, между его разведённых ног, медленно, хищно и неумолимо наклонялся к нему, упираясь своими руками в матрас по обе стороны от его напряжённого, застывшего тела, и, опускаясь всё ниже и ниже, он касался губами его груди, его ключиц, уходя всё дальше и дальше вниз, по его часто, неровно вздымающемуся прессу, на котором кубики напряжённых мышц поднимались и опускались от его шумного, быстрого, сбитого дыхания, потом — к пупку, а затем, наконец, и ещё ниже, практически утыкаясь губами в эту последнюю, тонкую, но такую раздражающую тканевую преграду. Перенеся вес своего тела на колени, всё ещё стоящие на матрасе, Тэхён, не колеблясь, убрал свои руки с постели и пальцами с обеих сторон подцепил резинку его домашних, мягких штанов и белья. Он поднял свой потемневший, полный самого настоящего, дикого возбуждения взгляд на застывшего, затаившего дыхание Чонгука и, предвкушающе, многообещающе улыбнувшись, медленно, мучительно медленно потянул эту ткань вниз, в то время как сам Чонгук, не в силах выносить эту сладкую, томительную пытку, лишь закрыл глаза, замер и затаил дыхание, потому что боль в его паху стала стремительно, неумолимо нарастать: его член начал возбуждаться и наливаться кровью, но из-за того, что его крайняя плоть всё ещё была намертво «припаяна» к головке, не давая ему выпрямиться и вытянуться в полную, естественную длину, он лишь расширялся, причиняя ему самый настоящий, почти болезненный дискомфорт. — Вроде уже и не Рождество, — с тихой, интимной усмешкой начал Тэхён и, делая эту очевидную, понятную им обоим отсылку к той прошлой, дурацкой и такой забавной шутке Чонгука про Санта-Клауса, он встал с постели, чтобы окончательно, до конца раздеть его, и, отбросив скомканные, ненужные вещи на пол, оставив его, Чонгука, совершенно обнажённым и беззащитным на своей постели, он вновь вернулся на своё законное место — между его разведённых ног, и потянулся к его возбуждённому, пульсирующему члену: — А чувство восторга такое же, — и с этими словами он, не колеблясь, обхватил пальцами этот широкий, плотный, уже почти болезненно возбуждённый член Чонгука, и того от этого первого, ошеломляющего прикосновения буквально, в самом прямом, физическом смысле прошибло током, и он, зашипев и со свистом выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, запрокинул голову, а после и вовсе, убрав ослабевшие, онемевшие локти, он рухнул спиной на матрас, тихо, сдавленно постанывая от того, как невыносимо, до умопомрачения тянуло и распирало у него в паху из-за этой его проклятой, ненавистной девственности. Довольно, сыто и предвкушающе улыбнувшись, Тэхён аккуратно, почти невесомо положил его член на его собственный живот и, не теряя ни секунды, одним ловким движением развязал шёлковый пояс на своей кимоно-кофте, и, отбросив её назад, он, не вставая с постели, переступая с колена на колено, снял с себя свои шёлковые пижамные штаны, оставшись перед ним полностью обнажённым. Вновь нависнув над ним, но в этот раз лишь одной рукой упираясь в матрас, он аккуратно, почти ювелирно поддел край защитной, полупрозрачной плёнки на запаховой железе Чонгука и, осторожно, медленно снимая её, он придерживал другими пальцами нежную, чувствительную кожу, чтобы не создавать это неприятное, тянущее и болезненное натяжение. Шумно, глубоко втянув носом воздух и чувствуя, как его лёгкие наполняются таким пьянящим ароматом, Чонгук только в этот самый момент, с запоздалым, ошеломляющим осознанием понял, что весь этот окружающий его густой и концентрированный запах сандала был вовсе не химическим — он исходил отовсюду: от этой сбитой, смятой постели, от самого воздуха в комнате и, конечно же, от самого Тэхёна, и именно в этот, самый последний момент Чонгук в полной мере, до конца осознал, что он действительно, по-настоящему находится сейчас в самом эпицентре этого омежьего логова, и что он, сам того не замечая, попадает под власть этих диких, животных феромонов, которые буквально до основания дурманили его разум. Отбросив эту проклятую плёнку, которая, свернувшись в тугое, непослушное кольцо, никак не хотела отлипать от его пальцев с первого раза, Тэхён опустился над Чонгуком и принялся жадно, самозабвенно лизать его обнажённую, беззащитную запаховую железу — и она действительно, как он и говорил когда-то, оказалась солёной на вкус, как само море. — Сладкий, — буквально промурлыкал он от наслаждения, и этот низкий, гортанный и полный самого настоящего, животного удовольствия тон прозвучал меж его порхающих, невесомых поцелуев, которыми он покрывал эту чувствительную, пульсирующую железу, уходя всё выше и выше, вверх по его беззащитной шее, и, добравшись наконец до его уха, он прошептал, и каждое его слово, казалось, проникало Чонгуку прямо под кожу, заставляя его задержать дыхание и замереть: — Ты наверняка должен был достаться омеге с запахом карамели, — и, выдохнув это, он добавил, и в его голосе, прозвучавшем теперь с тёмной и собственнической интонацией, сквозила самая настоящая, животная, несокрушимая уверенность: — но я не позволил бы даже истинному вытащить тебя из-под меня. Сказав это, Тэхён резко выпрямился, садясь себе на пятки, и, уставившись своим тёмным, властным и полным какого-то первобытного, дикого голода взглядом прямо в чёрные, широко распахнутые и полные смятения глаза Чонгука, он завёл ладонь себе за спину и, собрав пальцами свою собственную обильную и тягучую смазку, он щедро, не жалея, перенёс её на головку его члена, и Чонгук, почувствовав это первое, ошеломляющее соприкосновение с этой влажной, обволакивающей субстанцией, немного, почти незаметно вздрогнул и, уже не в силах отвести взгляд, он уставился на свой собственный пах, ощущая лёгкое, чуть покалывающее чувство, похожее на то странное ощущение от воды после мятной жвачки, и уже где-то на границе своего затуманенного, плывущего сознания он догадался, что то, что так долго и так мучительно удерживало его крайнюю плоть на головке, начало медленно, нехотя растворяться под этим волшебным, чудодейственным воздействием смазки Тэхёна. Меняя руки, каждый раз при этой смене ладони добавляя на его член всё больше и больше своей собственной обильной смазки, Тэхён аккуратно, с нежной и почти трепетной осторожностью принялся медленно, ритмично дрочить ему, понемногу, миллиметр за миллиметром оттягивая крайнюю плоть вниз, и при этом он, не в силах отвести взгляд, с самым настоящим, искренним и голодным наслаждением наблюдал за этим видом: за этим постанывающим, извивающимся на его постели, шумно, часто и тяжело дышащим Чонгуком, по лбу и шее которого уже начинали скатываться первые крупные капли пота. Обильно, не жалея и не экономя, смазывая его член своей собственной, пахнущей сандалом смазкой, которая делала и без того концентрированный запах в комнате ещё более густым, ещё более дурманящим, Тэхён чувствовал, как глубоко внутри него буквально вибрируют, рвутся наружу самые дикие, самые древние животные инстинкты и желания, и эта его внутренняя, звериная сущность рычала, млела и наслаждалась даже от одной только мысли, от одного только осознания того, что он, Ким Тэхён, действительно, по-настоящему забирает самый первый раз у этого строптивого, невозможного и такого желанного альфы, которого он так сильно и так долго, мучительно долго хотел, и он понимал, знал с той самой абсолютной и непоколебимой уверенностью, что сколько бы омег у него, у Чонгука, ни было бы после, он навсегда, до конца своей жизни запомнит того, с кем у него был этот самый первый раз. Чувствуя, как все эти невидимые, но такие прочные нити-связи, удерживающие эту проклятую верхнюю кожу, наконец растворились и как она, эта кожа, мягко и послушно пошла вниз, высвобождая его член до его полной, истинной и такой великолепной ширины и длины, Тэхён, непроизвольно и несильно удерживая горячую, пульсирующую плоть Чонгука, пошёл своей ладонью вниз вслед за этой скользящей кожей, и в итоге, около самого узла, он обхватил наконец этот полноценный, настоящий, реальный размер его члена, и, застыв в немом, благоговейном потрясении, он каким-то далёким, фоновым краем своего затуманенного разума осознал, что его пальцы и его глаза не могут, не имеют права обманывать его одновременно и так, чёрт побери, одинаково. — Вау, — потрясённо, едва слышно, одним лишь выдохом, сорвавшимся с его приоткрытых губ, вымолвил он, и после, начав довольно, почти счастливо и как-то по-мальчишески посмеиваться, он сильнее, ощутимее сжал свои пальцы, видя и до конца, окончательно убеждаясь в том, что его пальцы хоть и сомкнулись в плотное, тугое кольцо вокруг этого члена, но это было, чёрт побери, совсем не так, как со всеми теми альфами, которые были у него до этого, и затем, опустив ладонь чуть ниже, он нащупал плотный, упругий и такой многообещающий валик узла, который уже так просто, так легко обхватить по окружности у него не получалось, и он, добавив в своё звучание ещё больше этого восторженного выдоха и этого нервного, смеющегося перелива, низким, довольным тоном пророкотал: — Вот это я понимаю киндер-сюрприз, — и с этими словами он, подняв взгляд на замершего от непонимания его реакции Чонгука, сразу же, одним стремительным, хищным и грациозным движением перебрался на него и, оседлав, пристроил горячую, скользкую от его смазки головку около своего входа, откуда, от возбуждения и предвкушения, его собственная смазка потекла ещё сильнее, и, мягко, но при этом уверенно и неумолимо опускаясь на него, принимая его внутрь, он выпустил из себя гортанный, животный стон и, закатив глаза от этого великолепного, ни с чем не сравнимого чувства абсолютной наполненности, он выдохнул: — Пиздец, — и с этим чувством, сбивчиво и жадно хватая ртом воздух, он закусил губу и, удобнее, глубже устраиваясь на его члене, он ахнул, когда сел до самого конца, чувствуя, как его, Тэхёна, изнутри до самого предела растянул этот плотный, тугой валик узла, который даже ещё не начало распирать от их будущей, неизбежной сцепки. — Господи, — выдохнул он и, уперевшись своими ладонями в его грудь, он посмотрел своим потемневшим, полным дикой, животной страсти взглядом в эти чёрные, бездонные и такие же ошеломлённые глаза альфы, и рокочущим от наслаждения тоном он выдохнул: — Ты даже не представляешь, как тебе повезло. Все альфы так глупо, так бездарно гордятся своей бесполезной длиной, хотя на самом деле надо желать, надо жаждать толщины. А вот ты, — предвкушающе, с той самой, мурлыкающей и полной обещания интонацией, сказал он и, довольно промычав, он начал медленно, дразняще раскачиваться на нём, наслаждаясь этим новым, незнакомым и таким великолепным ощущением давящего, распирающего чувства, которого у него никогда, ни с кем в жизни не было. — Я надеюсь, ты не порвёшь меня в сцепке, иначе это лишит меня второго раунда, — выдохнул он и, обольстительно и счастливо улыбнувшись, он пустился в своё собственное, безумное и прекрасное родео на этом великолепном, таком идеальном альфе. Резко, с какой-то звериной, необузданной силой двигая бёдрами вперёд-назад и в то же время извивая всё своё тело по-змеиному, Тэхён буквально, в самом прямом смысле, трахал себя членом Чонгука, разнося по всей комнате громкие, сочные и до неприличия хлюпающие шлепки, которые перемешивались с их частым, шумным и сбитым дыханием, с их рваными, сорванными вздохами, с их громкими, ничем не сдерживаемыми стонами и сдавленным, блаженным мычанием. Чонгук же просто сходил с ума. Его гормоны и его феромоны, впервые в жизни вырвавшись на свободу и смешавшись с сандалом Тэхёна, творили и выдавали что-то совершенно невозможное, чему не было ни названия, ни объяснения: он прогибался в спине, запрокидывая голову и обнажая свою напряжённую, вытянутую, беззащитную шею; он рычал — низко, утробно, совсем по-львиному; он хватал бёдра Тэхёна с такой неистовой, отчаянной силой, что на его золотистой, нежной коже практически наверняка останутся сладкие, доказательные синяки, и при этом он, усиливая и без того сильные, глубокие толчки-шлепки, толкался ему навстречу снизу, с каждым разом всё глубже и глубже; убирая на мгновение руки с этих манящих, округлых бёдер, он судорожно хватал скомканную простыню и одеяло под собой, и где-то на самой границе его затуманенного, плывущего сознания даже послышался этот жалобный, протестующий треск дорогой ткани. Чонгук думал, он был свято, непоколебимо уверен, что знает, что такое секс, но реальность, эта ошеломляющая и сокрушительная реальность, оказалась совсем, совершенно иной, и он даже мысли, даже доли мысли не допускал, что ему от этого может так капитально, так основательно снести голову, что это чувство свободы в члене, который теперь наконец-то, впервые в жизни, был так сладко и туго зажат и натирался этой влажной, горячей тугостью нутра Тэхёна, будет приносить ему такое фантастическое, такое запредельное удовольствие, которого он даже вообразить, даже представить себе не мог, и от этого осознания ему тоже, как и Тэхёну минутами ранее, хотелось смеяться, но смеяться над самим собой и над своей собственной, вопиющей и непроходимой глупостью, ведь теперь он, где-то на самых задворках своего всё ещё не до конца вытравленного из головы разума, понимал, как по-идиотски, как до слёз нелепо он смотрелся в глазах этого многоопытного, всё знающего омеги, когда говорил ему, что он, Чонгук, может получить удовольствие и от чтения какой-то скучной, пыльной книги. Ритм Тэхёна постепенно становился всё более рваным, всё более сбитым, силы уже начинали покидать его, но организм, разбуженный этим сексом, которого у него, увы, уже так давно не было, требовал, просто требовал от него не останавливаться, даже несмотря на это хриплое, рваное, раздирающее лёгкие дыхание, несмотря на этот жгучий, солёный пот, который застилал его глаза и капал с его лица прямо на торс Чонгука, смешиваясь с его, Чонгука, таким же обильным потом, и он, Тэхён, упирался то в его грудь, то в его плечи, то в его бёдра где-то позади себя для удобства своего собственного, всё ускоряющегося движения, и краем глаза, краем своего затуманенного, плывущего сознания он отмечал эти красные, воспалённые следы от давления, от трения и от его собственных, не знающих пощады ногтей на светлой, нежной коже Чонгука. Чувствуя, что эта сладкая, мучительная развязка уже совсем, до дрожи близка, Тэхён, собрав остатки своих сил, до конца, до самого упора насадился на него, принимая внутрь себя толстый, упругий валик узла, и, поведя бёдрами в медленном, глубоком и мучительно-сладком круговом движении, он тем самым надавил самым валиком на свою собственную, тугую петлю, расположенную у самого входа, провоцируя, вызывая сладкую, неизбежную сцепку, и его петля мгновенно, словно капкан, сжалась, блокируя узел и вынуждая этот узел ещё сильнее, до невозможности, до боли увеличиваться в размере, запирая альфу глубоко внутри омеги для самого главного, финального наполнения спермой. Тэхён ахнул, и его тело начало потрясывать от того, как плотно, как невероятно плотно он ощущал его внутри, в то время как Чонгук, сдавленно, утробно порыкивая и чувствуя, как всё его тело сотрясается от этого первого, ошеломляющего и самого сильного в его жизни оргазма, ощущал, словно его, Чонгука, тело выкручивало и выдавливало прямо внутрь этого горячего, сжимающегося вокруг него нутра. Когда эта первая, самая мощная и сотрясающая всё их естество волна сцепки наконец прошла, дав им обоим короткое, лёгкое и почти невесомое облегчение, Тэхён, полностью обессиленный и потерянный, рухнул на его грудь, изогнув спину колесом, и сперва, в течение нескольких долгих, восстанавливающих дыхание мгновений, он просто лежал так, не в силах пошевелиться, а после, медленно и неторопливо, он перешёл к лёгким, почти невесомым поцелуям на его влажной, солёной запаховой железе, где теперь, на какое-то короткое, волшебное время, поселился их новый, общий и смешанный аромат: его сандал теплел и начинал отдавать своей потаённой, сливочной и тёплой нотой, а соль Чонгука становилась мягче, слаще и почти полностью теряла свою былую, колючую резкость, и вместе, сливаясь в одно неделимое, гармоничное целое, они создавали этот новый, уникальный и пьянящий аромат — тёплый, чуть влажный, древесный, с этой яркой, свежей и йодистой нотой, похожий на то, словно бы само море лизнуло нагретую солнцем древесину. Когда же накатила вторая, не такая сильная, но всё ещё ощутимая волна сцепки, Тэхён, тихо, почти жалобно проскулив и чувствуя, как всё внутри него натягивается в месте их соединения, подался чуть выше и, сначала слегка, почти игриво прикусив его ключицу, он уткнулся носом во влажную, разгорячённую шею Чонгука, и уже через мгновение он почувствовал, как тот под ним зашевелился и, обняв его своими сильными, надёжными руками, он согнул ноги, упираясь пятками в матрас и тем самым вдавливая себя ещё глубже, ещё сильнее в Тэхёна, и делая его позу куда более удобной и комфортной, так как это мучительное, сладкое натяжение в месте их сцепки от этого немного, но ослабло. Дождавшись в этой позе — в этих объятиях, в этом странном, новом и таком интимном коконе — третьей, самой короткой и мимолётной волны течки, Чонгук и Тэхён одновременно, в унисон охнули и, шумно, с присвистом выпустив воздух, почувствовали, как петля наконец разжалась, отпуская всё ещё твёрдый, но уже не такой распирающий узел, и Тэхён, преодолевая сладкую, приятную ломоту во всём теле, сначала приподнялся, потом, с трудом подставив руки, он оттолкнулся от груди Чонгука и, сев на него, он затем, перекинув ногу, скатился с него и буквально рухнул рядом, под мокрый, влажный звук того, как член Чонгука с глухим шлепком упал ему на живот. Отдышавшись какое-то время и приходя в себя по отдельности, каждый из них занимался своим делом: Тэхён, всё ещё не в силах открыть глаза, приводил в порядок свои ощущения, потому что все его мышцы — как внутренние, так и внешние, бёдра, ягодицы, спина и пресс — были совершенно, абсолютно не готовы к такой неожиданной и уже несколько месяцев как забытой, бурной активности, как секс; а Чонгук, лежа с закрытыми глазами, приводил в порядок свои эмоции и пытался вернуть обратно свой, казалось бы, начисто, до основания вытраханный из головы разум, который сейчас просто растёкся в его черепе как какое-то бесформенное, дрожащее желе и вообще наотрез, категорически отказывался хоть немного думать, вместо этого млея и наслаждаясь этой блаженной, всепоглощающей тишиной и пустотой в голове. Через несколько долгих, восстановительных минут Тэхён всё же, не без труда, нашёл в себе силы и, перекатившись дальше, теперь он оказался на животе и, опершись на локти, он смотрел на Чонгука, который так и лежал на постели с этими влажными у висков, разбросанными в живописном беспорядке волосами, и неторопливо, лениво моргал, глядя куда-то в потолок. Хмыкнув и чувствуя, как его губы сами собой расползаются в этой довольной, сытой и чуть насмешливой усмешке, Тэхён спросил: — Ну что, как тебе чтение таких книжек? — протянул он, беззлобно и легко, почти ласково уколов его, даже не догадываясь о том, что он сейчас попал не в десятку, а в саму что ни на есть сотню. Резко, с шумом выпустив воздух через нос, Чонгук усмехнулся ему в ответ и, дразня его, начал демонстративно задумчивым, театральным и ленивым тоном: — Даже не знаю, — хмыкнул он, и в его голосе, прозвучавшем в этой влажной, тёплой тишине, сквозила та самая, ленивая и сытая ирония. — Завязка быстрая, сюжетных поворотов нет, финал предсказуемый. Похоже, автор дилетант, — и, резюмировав это, он повернул голову набок и подначивающе, с хитрой, многообещающей улыбкой посмотрел на Тэхёна. — Думаешь, ты справишься лучше? — подыгрывая ему и вступая в эту их новую, странную и такую пьянящую игру, протянул Тэхён, и в его голосе, прозвучавшем теперь с ленивой и дразнящей интонацией, сквозила нежность. — У тебя же даже опыта нет, — и он, сказав это, улыбнулся ещё шире. — Зато есть энтузиазм и необходимое оборудование, — не выдерживая этой серьёзной, натянутой мины их маленького спектакля и уже тихо, с явным, плохо скрываемым смешком, сказал Чонгук, всё ещё чувствуя эту странную, непривычную неловкость и лёгкое, щекочущее где-то внутри смущение за это своё столь неожиданное и столь нестандартное оснащение. — Это да, — кивнул Тэхён и, оглянувшись через своё левое плечо, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на его уже потерявший возбуждение, но всё ещё впечатляющий и массивный член, который даже в этом своём спокойном, расслабленном состоянии был очевидно, неоспоримо толще, чем у подавляющего большинства всех тех альф, которых он знал до него. — Я даже не знаю, кому в итоге повезло больше, тебе или твоим будущим омегам, — впечатлённо, с искренней и чуть завистливой интонацией проговорил он, но уже в следующую секунду, резко сменив тон на серьёзный, собранный и деловой, он повернул лицо обратно к Чонгуку и выдохнул: — Но ты же понимаешь, что все эти омеги должны быть не сейчас? — Почему? — спросил Чонгук, и спросил он это просто из чистого, праздного интереса, потому что не имел ни малейшего, ни реального, ни воображаемого стимула сейчас срываться с места и бежать искать каких-то других, незнакомых омег для своих дальнейших, всё ещё таких туманных экспериментов. — Потому что я хочу ещё какое-то неопределённое время пользоваться всеми этими привилегиями своего несвободного статуса, которые мне даёт эта странная, необъяснимая и такая выгодная для нас предрасположенность Араки к тебе, — чётко, с расстановкой и не оставляя места для сомнений, обозначил Тэхён, и, выдержав короткую, но весомую паузу, он закончил: — Так что захочешь секса, — сказал он и, хмыкнув, добавил: — А ты теперь, поверь мне, захочешь, — то приходи сразу ко мне. Не надо искать какого-нибудь левого, случайного омегу, чтобы лишь бы присунуть. Нам это может выйти боком. — И что? — прыснул Чонгук, и, чуть склонив голову набок, он уставился на Тэхёна с лёгкой и чуть развязной интонацией, которой он, как умел, пытался скрыть внезапно нахлынувшую на него, такую неуместную и такую предательскую неловкость: эйфория от их первого, самого сильного оргазма уже прошла, телесное наслаждение тоже схлынуло, и теперь лежать вот так — голым, распластанным и беззащитным — перед этим всё ещё пристально, оценивающе разглядывающим его омегой было немного, скажем так, не по себе. — Я типа могу в любой момент приехать и сказать: «Хочу секса»? — Позвони или напиши заранее, а то вдруг меня не будет дома, — прыснул Тэхён ему в ответ, но, заметив это начавшееся, такое знакомое и такое предсказуемое смущение Чонгука по его напрягающимся, каменеющим плечам, он тактично, мягко и почти незаметно перевёл эту опасную тему, и в его голосе, прозвучавшем теперь с самой искренней, дружеской и ни к чему не обязывающей интонацией, не было и тени подвоха: — Как завтрак? — спросил он, даже не догадываясь о том, что выбрал, возможно, совсем не лучшую тему для этой смены разговора. Фыркнув, Чонгук резко, рывком сел на постели, тем самым инстинктивно, почти рефлекторно скрывая свой обнажённый пах от этого прямого, откровенного и всё ещё такого голодного взгляда Тэхёна, и, стараясь игнорировать новый, неуместный и такой стыдный момент, что шикарная, округлая и упругая задница Тэхёна прям так и манила, так и притягивала к себе его взгляд, чтобы её рассмотреть, оценить и, может быть, даже полапать, он ответил, не считая нужным что-либо скрывать: — Нам его доставил Пак Соджун, — выдохнул он и, выдержав короткую, но полную скрытого мстительного удовольствия паузу, он замер в ожидании реакции Тэхёна, который, услышав это, резко оттолкнулся руками от постели и сел себе на пятки. — Надо же, — усмехнулся Тэхён и с какой-то странной, трудночитаемой смесью эмоций на лице мотнул головой. — Одновременно и неожиданно, и предсказуемо, — сказал он и, выпрямившись на постели в свой полный, немалый рост, отчего Чонгук, предательски и постыдно смутившись, когда пах Тэхёна на какую-то долгую, бесконечную секунду оказался на уровне его лица, резко отвернулся, а сам Тэхён сошёл с кровати и, нагнувшись, принялся поднимать их разбросанные, скомканные вещи с пола. — Что он тебе сказал? — поинтересовался он и, натягивая на себя свои шёлковые, струящиеся штаны, он бросил вещи Чонгука в его сторону, ориентируясь на пах и ноги. — Чёрт, — процедил Чонгук и, чувствуя, как его мысли путаются, а слова застревают где-то в горле, он принялся вытаскивать свои плавки из скомканных штанов, — я даже не помню точно, но вроде приехал для того, чтобы понять, — и по мере этих своих сомнений и смутных, обрывочных воспоминаний он вдруг заговорил увереннее, вспоминая их недавний странный диалог: — насколько сильно ты меня принуждаешь к отношениям и сексу. — Ну, думаю, вопрос принуждения в сексе закрыт, — хмыкнул Тэхён и, натянув свои длинные штаны на всё ещё чуть подрагивающие ноги, он завязал на талии свою шёлковую, ало-красную кофту-кимоно. — Ты приехал ко мне сам, — выдохнул он и, поправив ворот, он смотрел на то, как Чонгук, наконец найдя своё нижнее бельё в недрах штанов, достаёт его и, смущаясь, надевает, немного неловко и непривычно укладывая свой член под ткань из-за этой новой, обнажённой и всё ещё такой чувствительной головки. — Ну что, сильно отличается твоё «до» и «после» по ощущениям? — Я ещё не понял, — немного сконфуженно и напряжённо, с плохо скрываемой неловкостью озвучил Чонгук и, поднявшись наконец с развороченной, пахнущей ими обоими постели, он принялся надевать свои штаны и носки. — Так ты позавтракать-то успел? — спросил Тэхён, и, меняя эту опасную, всё ещё такую же скользкую тему, он взял кроссовки Чонгука за задники и, сделав шаг к выходу из спальни, он, уже почти на пороге, бросил через плечо: — Закажем что-нибудь? Опуская майку на торс, Чонгук немного замедлился, задумавшись на мгновение и видя перед собой лишь удаляющуюся фигуру Тэхёна, и, приняв решение, он направился следом за ним, на ходу говоря: — Давай я лучше приготовлю, — предложил он в эту широкую, уже скрывающуюся в коридоре спину, потому что он прекрасно понимал, что даже каких-то жалких двадцати минут просто так сидеть рядом и наедине с Тэхёном после всего того, что только что между ними случилось, он сейчас, при всём своём желании, просто не сможет, и ему, для его же собственного спокойствия, нужно было хоть чем-то, хоть на время занять себя, чтобы не утонуть с головой в этой пучине неловкости и в этих мучительных, бесконечных мыслях, когда он, чёрт побери, уже начнёт анализировать этот свой просто импульсивный, безрассудный поступок. — Приготовить? — иронично, с лёгкой, плохо скрываемой усмешкой хмыкнул Тэхён и, оглянувшись через плечо на следующего за ним по пятам Чонгука, он уже выходил в это огромное, просторное и залитое светом пространство своей гостиной-столовой-кухни. — Ты умеешь готовить из пустоты? — добавил он и, уходя практически к самой лестнице, где Чонгук, наконец, увидел аккуратную, встроенную в нишу стойку для обуви, он поставил туда его кроссовки и развернулся. — Не может быть такого, что у тебя вообще ничего нет, — неуверенно и скептически, с плохо скрываемым сомнением протянул Чонгук, и, подойдя ближе к этой огромной, идеально чистой и сверкающей кухне Тэхёна, он убедился в том, что да, все эти блестящие, нетронутые поверхности выглядели так, словно на них никогда, ни разу в жизни не готовили. — Ну, может, что и есть, — задумчиво, с лёгкой и почти беззаботной интонацией сказал Тэхён, и, вернувшись обратно на кухню, он подошёл ближе и остановился, тоже, как и Чонгук, глядя на все эти бесчисленные, скрывающие неизвестность фасады. — Иногда сюда, конечно, привозят еду, то Намджун, то мой помощник, то я сам что-то заказываю, просто бездумно, не глядя добавляя всякую всячину в доставку, в итоге так ничего и не готовя. Кивнув, Чонгук, не теряя более ни секунды, решительно направился к кухонным шкафам и, принявшись открывать их один за другим, он с всё возрастающим удивлением и лёгким, плохо скрываемым ужасом изучал это действительно до безобразия скудное, удручающее наполнение огромного полупустого холодильника, но в итоге, поскребя, что называется, по сусекам и собрав всё, что хоть как-то подходило для приготовления хоть сколько-нибудь съедобного блюда, он принялся за дело, лишь краем глаза, самым уголком своего зрения замечая, что Тэхён, усевшись за кухонный остров, молча, не произнося ни слова и не мешая, наблюдал за ним. Чонгук быстро, на одних лишь интуиции и многолетнем опыте жизни с аппой, решил приготовить классический, простой и сытный корейский завтрак — кимчи-ччигэ с тунцом и лапшой рамён. Он нашёл в недрах холодильника банку с готовым, качественным кимчи, одинокий, завалявшийся пакетик с замороженным тунцом, запечатанную упаковку лапши, несколько яиц и початый пакет зелёного лука. Поставив на плиту небольшой каменный горшочек, он бросил в него нарезанное, остро пахнущее кимчи и, добавив буквально несколько капель масла, принялся быстро, умело обжаривать его, и вскоре по всей этой огромной, пустынной кухне поплыл густой, пряный и такой уютный аромат. Тэхён, подперев щёку кулаком и поставив локоть на прохладную столешницу кухонного острова, сидел и смотрел на него, и в его глазах, этих карих, сейчас чуть прищуренных глазах, то и дело вспыхивал этот жадный, голодный блеск — но голоден он был отнюдь не до еды, а до самого Чонгука, до его плавных, уверенных и таких завораживающих движений, до того, как ловко, быстро и умело он порхал на его, Тэхёна, собственной кухне, явно чувствуя себя здесь как рыба в воде, и этот его новый, неожиданный и такой притягательный образ домашнего, хозяйственного альфы заставлял Тэхёна сжимать челюсти и с трудом подавлять в себе рвущееся наружу желание. Чонгук, разумеется, видел все эти скользящие по нему, почти осязаемые взгляды, но делал вид, что не замечает их, и, старательно, демонстративно игнорируя их, он продолжал свою готовку, залив кимчи водой и добавив в закипевший бульон кусочки тунца и брусок сухой, твёрдой лапши, он разбил в горшочек два яйца и, присыпав всё это сверху щедрой горстью нарезанного зелёного лука. Но когда эти взгляды стали уже совсем, до дрожи пристальными и Чонгуку начало становиться действительно не по себе, он, не выдержав, заговорил: — Почему ты живёшь в таком месте? У тебя же явно есть деньги на какой-нибудь элитный пентхаус. — А что, сладкий, — подначивая и с лёгкой и игривой усмешкой начал Тэхён, — омега из промзоны тебя уже не устраивает? Цокнув языком и на секунду обернувшись, чтобы одарить его тяжёлым, предупреждающим взглядом, Чонгук, снова отвернувшись к плите, выдохнул: — Не делай вид, что твой дом вполне обычен. — Это бывшая ткацкая фабрика, — ответил Тэхён и, чуть сместившись, он подпёр кулаком висок, всё ещё опираясь локтем на столешницу. — Я купил это здание в самом начале, решив, что это хорошее, идеальное место для моего производства, начал обустраивать мастерскую на первом этаже, где изначально и стояли все эти старые, громоздкие станки, но потом, как-то незаметно для себя, я поднялся на второй этаж, где раньше были все эти скучные, пыльные административные кабинеты, и, в ожидании безнадёжно опаздывающего дизайнера, лёг на старый, продавленный диван и что-то как-то вдруг, неожиданно для самого себя, проникся, — с тёплой, почти осязаемой ностальгией выдохнул он. — Тогда был на удивление тёплый, солнечный день, я распахнул настежь окно и вдруг, в какой-то момент, поймал себя на мысли, что тут, в этом странном, богом забытом месте, классно. Здесь нет этого вечного, давящего на уши гула города, хотя это, по сути, самый что ни на есть центр, тут вокруг либо такие же полуработающие, застывшие во времени здания, либо старые, обветшалые дома без всяких этих шумных, бестолковых заведений, и я, поддавшись этому внезапному порыву, переиграл всю концепцию, сделав это место своим. Я тут же живу и работаю, это, знаешь ли, очень и очень удобно. — Я, конечно, слышал, — начал Чонгук, и, хмыкнув, он продолжил, — что творческие люди — достаточно экспрессивные, эксцентричные и непредсказуемые, но чтобы жить на бывшей заброшенной фабрике, — сказал он и, не договорив, но своим тоном давая понять, что потрясён в самой что ни на есть достаточной степени удивления. Усмехнувшись, Тэхён с истинно кошачьей, плавной и гипнотической грацией поднялся со своего высокого барного стула и, ступая мягко, направился за спину к Чонгуку, нарочно, умышленно не скрываясь, чтобы не напугать и не спровоцировать его, и, приблизившись вплотную, он положил свою тёплую, тяжёлую ладонь ему на правое плечо и заговорил: — Зато, если тебя вдруг когда-нибудь спросят про твой первый раз, ты можешь сказать, что тебя трахнул портной за ткацкой фабрикой, — протянул он и, касаясь его плеч, он принялся расставлять пальцы, замеряя расстояния, спускаясь всё ниже по его спине и тактильно, на ощупь проверяя и уточняя свои собственные предположения, а затем, положив уже обе руки на его талию, он проскользнул пальцами и вперёд, и назад, даже на ощупь понимая и осознавая, какая же она у него тонкая, и, перебираясь по поясу его домашних мягких штанов, он забирался под него пальцами, касаясь его выступающих тазовых косточек, и ладонями, словно снимая мерки, примерял верхнюю часть его крепких мускулистых бёдер. — А если у меня, — начал было Чонгук решительно, но вдруг осёкся и, выдохнув, добавил уже более сдавленно: — встанет. — Трахнешь меня, — ответил Тэхён тихо, с этой едва уловимой, тёплой и многообещающей улыбкой в тоне, и, оставив лёгкий, почти невесомый поцелуй на задней части его шеи, он выдохнул: — В чём проблема-то? — спросил он, вернув свои руки поверх его одежды, скользнул ими вверх, по талии, по спине, на плечи и переходя на руки, продавливая, ощупывая его мышцы и оценивая их плотность, объём и силу. — Тогда еда сгорит, — напряжённо, чувствуя, как по всему его телу, вслед за этими дразнящими, невесомыми касаниями и от этой опасной, пьянящей близости Тэхёна, бегут мурашки, выдохнул Чонгук. — Тогда да, это повод, — посмеялся Тэхён и, несильно, но ощутимо сжав пальцы на его плечах, чуть выше локтей, он добавил: — Я дам тебе одежду, — и с этими словами он, проведя носом по его шее, собирая и вдыхая этот их новый, пьянящий и смешанный аромат, наконец оторвался от него и вернулся обратно на свой высокий стул за кухонным островом. — Зачем? — удивился Чонгук и, на секунду бросив короткий недоумённый взгляд через плечо на Тэхёна, он уточнил: — Я же не голый. — Оставь эту одежду здесь, — предложил Тэхён и, чуть помедлив, уточнил: — Это же твоя домашняя? — сказал он, но по его тону было ясно, что он не спрашивает, а утверждает. — Будешь надевать её тогда, когда будешь здесь. А то, думаю, у таксиста будут к тебе вопросы. Вздохнув и действительно со всей ясностью вспомнив этот странный, изучающий и полный нездорового любопытства взгляд таксиста, который явно уже успел придумать себе какую-нибудь фантастическую, невероятную историю о том, как этот взъерошенный, полуодетый альфа сбежал из дома буквально в чём был, Чонгук не стал спорить и возражать, но всё же, собравшись с духом, попросил: — Только давай что-нибудь обычное. Нормальное, — подчеркнул он и, закончив наконец сервировку, он передвинул каменный горшочек на холодную соседнюю конфорку и, взяв две глубокие керамические тарелки, принялся раскладывать по ним их дымящиеся, ароматные порции. — Чёрная водолазка и чёрные брюки подойдут? — спросил-предложил Тэхён, и на его губах, тронутых лёгкой, хитрой и до конца не понятной Чонгуку улыбкой, заиграла эта странная, предвкушающая ухмылка. — В чём подвох? — настороженно, с мгновенной и рефлекторной подозрительностью уточнил Чонгук и, бросив на него короткий, пронзительный взгляд, он замер в ожидании ответа. — Ни в чём, — спокойно, с обезоруживающей и невинной интонацией сказал Тэхён, и, принимая из его рук столовые приборы, он добавил: — Просто на тебе это будет смотреться очень красиво. Крой прям под тебя. — Не думал, что у тебя есть такие простые вещи, — выдохнул Чонгук и, хмыкнув, он сел напротив и тоже, наконец, приступил к еде. — Это, на самом деле, лишь часть образа, сверху там как раз довольно необычная многослойная кофта-накидка, но её я, разумеется, не предлагаю, потому что ты вряд ли такое будешь носить, — пояснил Тэхён и, тоже начав есть, он вдруг замер и удивлённо, почти комично поднял брови, потому что еда, приготовленная Чонгуком, оказалась действительно на удивление вкусной. — Хотя, конечно, лучше было бы всё это сшить непосредственно на тебя… — Сшить? — перебил его Чонгук и, не в силах скрыть своего недоумения, он уставился на Тэхёна. — Штаны и водолазку? Это же самые обычные вещи, зачем их делать индивидуально? — Ты просто пока ещё, к сожалению, не понял и не прочувствовал всей глубины философии индивидуальной одежды, — с мягкой, почти ласковой снисходительностью обозначил Тэхён. — Так просвети, — чуть ощетинившись и задетый этим его снисходительным тоном, буркнул Чонгук. — Ну смотри, — начал тот и, чуть задумавшись, он принялся продумывать наглядный, доходчивый пример. — Ты купил обычную, стандартную белую рубашку, которая сшита по усреднённым меркам среднего абстрактного альфы. Она вроде на тебе нормальная, наделась, застегнулась, но чуть-чуть, самую малость неудобна в плечах, и руки в ней сложно поднять. Что ты тогда будешь делать? Или, точнее, не делать? — В смысле? — уточнил Чонгук, всё ещё не до конца понимая, к чему он ведёт. — Ты не будешь в ней поднимать руки, — ответил за него Тэхён, и, чуть подавшись корпусом вперёд, он продолжил: — Почему? Потому что эта рубашка, эта вещь, она диктует тебе свои правила. А если, скажем, пояс от брюк давит тебе на живот во время сидения, — предложил он другой, не менее наглядный пример, — то ты либо будешь стараться не садиться, либо будешь подбирать какую-то более-менее удобную, не причиняющую дискомфорта позу. — Но это же обычное явление, — всё ещё не понимал и сопротивлялся Чонгук. — Для стандартных вещей — да, — кивнул Тэхён и, быстро проглотив очередную порцию этой удивительно вкусной еды, он сразу же, не теряя ни секунды, собрал следующую. — Но не для вещей, которые сшиты по твоей собственной, индивидуальной мерке. В идеале одежда должна быть такой, чтобы ты вообще, абсолютно не ощущал её на себе. Это же, на самом деле, куда более глубокая философия, чем просто разговоры о вещах, — заметил он и, взяв короткую паузу на то, чтобы положить новую порцию еды в рот, прожевать и проглотить, он добавил: — Когда одежда не сшита по тебе, то это она, одежда, диктует тебе правила, а когда твой образ сделан по твоей собственной, уникальной мерке, то это уже ты сам решаешь, что и как ты будешь делать. — Типа, либо общество говорит тебе, как жить, либо ты живёшь так, как ты сам хочешь, потому что общество не может на тебя давить? — прощупывая границы этого нового, неожиданного понимания, выдохнул Чонгук. — Типа, — с лёгкой, одобрительной усмешкой согласился Тэхён. — И как? — поинтересовался Чонгук и, тоже сделав короткую паузу из-за еды, он уточнил: — Ты сам-то такой философией живёшь? — Именно так и живу, — сказал Тэхён и, собирая остатки еды на своей тарелке, он выдохнул: — Я делаю только то, что я хочу, даже если на меня за это посмотрят странно или косо. Вот, — усмехнулся он и, чуть приподняв свои палочки, он обвёл ими всё это огромное, необычное пространство вокруг, — живу на ткацкой фабрике. Если жить, постоянно подстраиваясь под чужие хотелки и желания, то сам свою жизнь не успеешь пожить. — Это, конечно, правильно, — сказал Чонгук, и, тоже доев свою порцию, он отложил палочки в сторону, — но абсолютно нереалистично. — Почему? — удивился Тэхён и, взяв салфетку из стоящей на столе салфетницы, он аккуратно, тщательно протёр губы. — Спасибо, кстати, ты очень вкусно готовишь. — Не за что, — формально, почти машинально отозвался Чонгук и сразу же, без паузы, приступил к своему объяснению: — Твоя свобода действий напрямую, неразрывно связана с тем, что у тебя есть деньги. Вполне возможно, ещё и влияние в обществе. Но основное, конечно, — это деньги, — дополнительно, с нажимом подчеркнул он. — А вот у меня они, увы, отсутствуют. И, хочу я того или нет, я буду выполнять чужие хотелки. Например, твои. Поэтому я даже сейчас, в этот самый момент, живу по твоей мерке, а не по своей, — строго, с горькой и непреклонной интонацией обозначил он и, встав из-за стола, он потянулся к их опустевшим тарелкам. — Просто поставь в посудомоечную машину, — сориентировал его Тэхён и, хмуро, с явным, плохо скрываемым недовольством посмотрев на Чонгука, он, не думавший раньше над этим вопросом в таком, столь неожиданном ключе, принялся размышлять лишь в это самое мгновение: — Мне кажется, что ты немного, самую малость подменяешь понятия. Я тоже в своё время плясал под чужую дудку. Сначала — родителей, затем — преподавателей, теперь вот, в определённой степени, подстраиваюсь под желания нужных мне людей, как, например, того же Араки, — уточнял он, и, по мере своего говорения, он набирал всё больше и больше уверенности в тоне. — То есть речь не о том, чтобы на всех и вся плевать, а о том, чтобы не надевать на себя эту тесную, сковывающую рубашку чужих правил и критериев из масс-маркета, дабы потом, позже, не удивляться, почему ты не можешь в ней стать баскетболистом или спортивным гимнастом. Носи только те моральные устои и принципы, которые сочетаются именно с тобой, и тогда ты сможешь свободно идти к своей цели. — Как это сочетается с тем, что ты, по факту, откровенно выслуживаешься перед Араки? — спросил Чонгук и, поставив последнюю грязную тарелку в посудомоечную машину, он закрыл её, но не стал включать, и, вернувшись на свой стул напротив Тэхёна, он замер в ожидании ответа. — Я ему вру, — просто, без тени смущения или раскаяния указал Тэхён, и, чуть кивнув, он дополнил: — Очень нагло и беззастенчиво вру. И это вполне, надо сказать, сочетается с моим моральным компасом, я допускаю и считаю вполне возможным для достижения своей цели пойти на такой вот шаг, не видя в этом ровным счётом ничего криминального, — объяснил он, и, откинувшись на спинку стула, он посмотрел на Чонгука с открытым и уверенным выражением лица. — А если бы я натянул на себя это видение мира через чёрно-белый, убогий фильтр и убеждал бы себя, что ложь — это всегда и при всех обстоятельствах плохо, то я сидел бы сейчас в углу и ныл, пуская слезы и сопли, и искренне не понимал, почему на весеннюю неделю моды в Париже выбрали не меня. — Всё равно это какая-то странная философия, — скривился Чонгук, разумом вроде бы понимая, что у него и нет-то особых, весомых аргументов против, но при этом не имея никакой возможности внятно, членораздельно объяснить, что именно ему тут так сильно, до зубовного скрежета не нравится. — Ты просто ещё как следует, до конца её не обдумал, — заверил его Тэхён, смотря на него с лёгкой, почти нежной улыбкой, и попутно, где-то на самом фоне своего подсознания, он уже ловил эти новые, свежие мысли и образы для немного иного, скорректированного концепта своей коллекции: не принца в современности, а современного принца, которому нужна именно удобная, функциональная и не сковывающая движений одежда. — Я поеду, — выдохнул Чонгук и, предчувствуя, что эта тема себя уже полностью исчерпала, а новая как-то, увы, даже не наклёвывалась, он поднялся со своего стула. — Думаю, Юнги всё равно волнуется, ведь я просто, без всяких объяснений, встал из-за стола и уехал, даже не сказав куда. — Он не звонил? — спросил Тэхён и, понимая, что уговаривать Чонгука ещё немного задержаться и побыть с ним сейчас не имеет ровным счётом никакого смысла — Чонгук всё равно из чистого упрямства откажется, — он тоже поднялся. — Телефон был в пальто, — хмыкнул Чонгук, и, не став вдаваться в подробности, он лишь подразумевал то самое очевидное: что его пальто всё ещё валяется где-то там, внизу, на первом этаже. — Тогда пойдём, я тебя всё же по-нормальному как следует замеряю, — озвучил Тэхён, и, уже встав, он двинулся в сторону лестницы, и в его голосе, прозвучавшем теперь с деловой и сосредоточенной интонацией, не было и тени былой игривости. — Руками запоминать тебя, разумеется, великолепно, но всё же сантиметры куда более точны и информативны. Кивнув больше для самого себя и убеждая себя, что это не такая уж тяжёлая и непосильная жертва — потратить ещё немного своего времени, Чонгук, забрав по дороге свои кроссовки, направился вслед за Тэхёном, и, спустившись вниз, он свернул налево, в эту огромную, залитую светом зону его личной мастерской. Послушно, без возражений крутясь по его первому требованию и позволяя ему измерить себя во всех местах и по всем мыслимым и немыслимым окружностям, Чонгук также молча, без единого протеста принял от него эти чёрные брюки с чёрной же водолазкой, и сначала из вежливости спросив у Тэхёна, где бы он мог переодеться, но после, в ответ на эту его удивлённо вскинутую бровь, он, демонстративно тяжело вздохнув, начал переодеваться прямо там, перед ним, не стесняясь и не отводя взгляда, и, сняв с себя свои домашние, мягкие вещи, он аккуратно сложил их стопкой на столе. Подойдя к большому, в полный рост зеркалу, Чонгук, не в силах сдержать своего удивления, сам поразился тому, как эти простые, на первый взгляд, вещи на нём сели: водолазка была плотной, почти облегающей, она буквально повторяла каждую мышцу, фактически показывая все его, Чонгука, рельефы тела, но при этом она, чёрт побери, была из нежной, приятной и почти невесомой ткани, она была ровно, идеально по размеру его плеч, её рукав был нужной, правильной длины, а высокий, чуть более тёплый ворот был ровно той длины, что идеально подходила под размер его шеи, не собираясь в неудобную, безобразную гармошку и не сползая вниз из-за своей короткости, и сама длина водолазки идеально, до миллиметра зашла под пояс этих брюк, которые вроде выглядели как вполне классические, с аккуратной имитацией места для молнии, но при этом были на удобной, широкой резинке, ширина которой так точно ложилась на его талию, не давя, не перегибаясь пополам, не заворачиваясь, и при этом на её ткани, на самом поясе, был выбит этот маленький, но такой узнаваемый значок «V» — символ модного дома «Винтур», — с идеальной, правильной длиной штанин, так что, обув свои кроссовки, которые по идее не должны были бы в таком наряде хорошо смотреться, Чонгук не увидел никакой, ровным счётом никакой проблемы, когда штаны, обычно бесформенной массой падающие на обувь, сейчас, в этом случае, имели низ, идеально подходящий именно под подобного рода обувь. — Ну как? — понимающе, с лёгкой и полной скрытого торжества усмешкой полюбопытничал Тэхён, видя это смятение в реакции Чонгука, которое как раз-таки и говорило о том, что он приятно, до глубины души удивлён и совершенно, абсолютно не ожидал этого. — Когда одежда сидит по твоей фигуре — это же в тысячу раз круче, верно? — Верно, — ответил Чонгук и, не видя смысла препираться или спорить, он продолжал смотреть на своё новое, такое непривычное отражение в зеркале, и, чуть помедлив, он добавил: — Спасибо, — и начал оглядываться по сторонам в поисках своего телефона. — Я сам закажу тебе такси, — озвучил Тэхён и, уже взяв в руку свой телефон, он приготовился нажимать виртуальные кнопки. — Не нужно, — строго, с твёрдой и не терпящей возражений интонацией сказал Чонгук, и, мотнув головой, он, поправив хвостик на затылке, добавил: — Это я могу сделать сам, как и оплатить. Слыша эту непреклонную, стальную решимость в его тоне, Тэхён, не став спорить, лишь пожал плечами и, вернув свой телефон обратно на стол, он протянул Чонгуку его собственный, который он, предусмотрительно вытащив из его пальто, когда по пути в мастерскую забрал его с пола. — Спасибо, — из вежливости, почти машинально сказал Чонгук, и, уже открыв приложение, он не завершил это действие, потому что в этот самый момент по всему огромному, гулкому пространству первого этажа разнёсся мелодичный звук домофона. — Ты кого-то ждёшь? — удивился он, всё же нажимая в этот момент на кнопку поиска свободного авто для заказа. Бросив короткий, быстрый взгляд на висящие на стене часы, Тэхён и сам удивился, но тем не менее пошёл ко входу, на ходу бросив: — Да, но они должны были приехать только через пару часов. — Я как раз уезжаю, — просто для фона и для поддержания разговора озвучил Чонгук и, накинув на плечи своё длинное, тяжёлое пальто, он поправил его и пригладил причёску: часть его волос в верхней части была собрана тонкой, незаметной резинкой, а нижняя часть распущена лёгкой, мягкой волной, — и, одёрнув пальто, он двинулся к выходу, на ходу чувствуя, как телефон в его кармане «бьёт», ритмично соприкасается с его бедром сквозь тонкую ткань. — Это не проблема, — заверил его Тэхён, и, открыв ворота для въезжающего автомобиля, он добавил: — Как раз успею хотя бы познакомить. Удивившись тому, с кем это Тэхён мог его знакомить, Чонгук, повинуясь своему острому, жгучему и почти профессиональному любопытству, остался стоять на месте, тем более что его такси, как услужливо подсказывало приложение, должно было подъехать только через семь минут. Тэхён, дождавшись, пока автомобиль остановится прямо у распахнутых дверей, открыл входную дверь так же, как делал это перед ним, Чонгуком. Когда машина наконец замерла, из неё одновременно, с двух сторон, открылись сразу две двери: и водительская, и задняя пассажирская, из которой по-детски легко и почти невесомо выбрался, словно выпрыгнул, практически подросток, и, поправив на плече лямку своего рюкзака, он поспешил к Тэхёну, широко и радостно улыбаясь и выдыхая громкое, звенящее и такое неожиданное: — Омма! Тэхён, просияв, улыбнулся в ответ и, приняв подбежавшего к нему мальчика в свои распахнутые объятия, он нежно, с какой-то особой, родительской лаской поцеловал его в чёрную, как смоль, макушку, а Чонгук, стоящий чуть поодаль, посреди этого пустынного, гулкого пространства перед лестницей, застыл, словно громом поражённый, не в силах понять, что происходит, и думая только об одном: «Какой, к чёрту, омма?». — Здравствуйте, — раздался тихий, но вполне уверенный и хорошо поставленный голос подростка, и Чонгук, вздрогнув, сфокусировал свой взгляд на нём. — Это Чон Чонгук, — представил его Тэхён, и, всё ещё продолжая приобнимать этого мальчика за плечи, он, чуть помедлив, добавил, обращаясь уже к нему: — А это, познакомься, мой сын. Мальчик внимательно, очень пристально и до странности оценивающе осмотрел Чонгука с головы до ног, задержавшись на его лице, и, судя по тому, что его голова сама собой, почти непроизвольно, чуть склонилась набок к плечу, он остался вполне доволен увиденным, но при этом выпалил он совершенно неожиданное и потрясённо-резкое: — Мне теперь нужно называть его аппой? — спросил он, и, чуть поведя носом, он, без сомнений, уловил всё ещё витающий вокруг них смешанный, ни с чем не перепутываемый запах, который сам Тэхён планировал смыть с себя чуть позже. — Нет, милый, — мягко, с тёплой и успокаивающей интонацией сказал Тэхён и, заправив ему за ухо выбившуюся чёрную, как и у него самого, прядь волос, он добавил: — Аппа у тебя один, и неважно, какие альфы появляются в моей жизни. — Надо же, — послышался вдруг знакомый сдержанный голос от самого входа, и в этот раз Чонгук, мгновенно узнав его, перевёл свой ошеломлённый взор на говорившего, видя там, у дверей, самого Пак Богома с большим тяжёлым чемоданом в одной руке и с массивной набитой сумкой в другой. — Вот, значит, уже как, — сдержанно-недовольным, полным плохо скрываемого осуждения тоном сказал он, мрачно и тяжело глядя на застывшего Чонгука. — Здравствуйте, мистер Пак, — вежливо, почти машинально обратился Чонгук к этому знакомому альфе, но практически сразу же, справившись со своим потрясением, он перевёл свой взгляд обратно на мальчика и, протянув ему раскрытую ладонь для рукопожатия, произнёс: — Рад познакомиться. — Я тоже, — выдохнул тот и, уже во все глаза, с каким-то новым, жадным и изучающим интересом глядя на Чонгука, он широко, открыто улыбнулся, вложив свою ладонь в чужую. — Меня зовут Пак Чимин. — Прекрасное имя, — опять же формально и из вежливости отозвался Чонгук и, чуть качнув эту тонкую, хрупкую ладонь в своей руке, он тут же отпустил её. — Ему одиннадцать, и он омега, — сдерживая свои рвущиеся наружу эмоции и от этого почти вибрируя всем телом, процедил Богом и, не дождавшись никакой реакции, добавил: — Слишком милое поведение можно будет понять превратно. — Не неси бред, — резко, словно удар хлыста, осадил его Тэхён, и, даже не взглянув в его сторону, он бросил: — Ты, как я вижу, вещи решил помочь занести, так вот и неси, а не строй тут из себя психолого-экстрасенса, эта личность в тебе, увы, так и не проснулась. Чимин, — обратился он уже к своему сыну, и его голос, прозвучавший теперь с тёплой и ласковой интонацией, был полон нежности, — проводи аппу в свою комнату, а то он, наверное, уже и забыл, куда идти. Ожидая и провожая взглядом этих двух уходящих по лестнице наверх и налево Чимина и навьюченного, словно мул, сумками Богома, оба они, и Тэхён, и Чонгук, ждали, но каждый своего и по-разному: Тэхён — чтобы успеть напоследок попрощаться с Чонгуком быстрым, жадным поцелуем, а Чонгук — чтобы, едва сдерживая себя, наконец взорваться от всего этого переполнявшего его потрясения. — Что? — закричал он свистящим, сдавленным шёпотом, едва затихли их шаги. — Какой, к чёрту, омма? — В смысле? — оторопел Тэхён и, спустя какую-то долю секунды, до него наконец дошло, и он, со скептически-ехидной, почти издевательской интонацией, начал: — То есть ты реально, всерьёз даже не посмотрел информацию на того, с кем спишь? — Мне было неинтересно, — буркнул Чонгук и, понимая, каким слабым и жалким был этот его аргумент, он отвёл взгляд. — А зря, — хмыкнул Тэхён и, ничуть не смутившись, он добавил: — Я никогда не скрывал факт рождения Чимина, так что… — Вот это я понимаю киндер-сюрприз, — выдал Чонгук и, возвращая ему его собственные слова, сказанные там, наверху, в постели, он выдохнул и спросил: — Так мистер Пак — твой муж? Или хотя бы уже бывший? — Мы не были в союзе, — ответил Тэхён и, на секунду отвлёкшись на короткий, требовательный звук уведомления на телефоне Чонгука, оповещающий о том, что его такси уже прибыло, он добавил: — И несложно догадаться, что я его в девятнадцать родил — студенческая романтика и дурное, легкомысленное отношение к контрацепции. «Пиздец», — мелькнуло в голове Чонгука, но вслух он, собравшись с духом, сказал совсем другое: — Мне пора, — глухо, со сдавленной интонацией, выдохнул он, и, решительно развернувшись, он направился к двери, но тут же был остановлен тёплой, властной ладонью Тэхёна, который, догнав его, резко развернул его к себе и напоследок прижался к его губам, поверхностно и пылко целуя, словно ставя эту последнюю, завершающую точку. — Теперь ты понимаешь, что у меня на самом деле нет никаких мотивов тащить тебя в союз, рожать тебе ребёнка и запирать тебя дома заниматься с ним? — отчасти риторически, выдыхая эти горячие слова прямо в его припухшие, влажные губы, спросил Тэхён. — Не переживай за свою свободу, я на неё, обещаю, не буду покушаться. — Хорошо, — всё ещё чувствуя себя так, словно его только что с размаху приложили чем-то тяжёлым по голове, выдохнул Чонгук и, высвободившись из его цепкого, собственнического прикосновения, он всё же вышел из дома, и, обойдя здание, он прошел через калитку в этих высоких, массивных воротах и, не глядя по сторонам, сел в ожидающее его такси, даже не заметив и не обратив внимания на то, кто был его водителем и что, собственно, мелькало за окном. Проехав в полной, гнетущей тишине минут десять и практически, хотя бы отчасти, успокоив свои бушующие, рвущие на части эмоции, Чонгук, прикрыв глаза, старался размеренно, глубоко и ровно дышать, когда его, заставив вздрогнуть, напугал резкий, требовательный звук входящего сообщения. Достав телефон из кармана пальто, он бросил короткий взгляд на ярко засветившийся экран, уже предполагая, что это наверняка Юнги, но сообщение было от его банка, и от этого, от одного только взгляда на эти бездушные, безжалостные цифры, Чонгуку показалось, словно на него вылили целый чан ледяной, колючей воды, и он, испытывая внутреннее омерзение к самому себе и липкий, всепоглощающий ужас от всего случившегося, сразу же, не медля ни секунды, открыл мессенджер и с трудом, мимо букв, попадая по клавишам своими дрожащими, онемевшими пальцами, стирая и набирая слова вновь и вновь, он отправил Тэхёну:

«Это деньги за секс?»

«Нет. За то, что ты остался и приготовил завтрак. Мы же договорились, что я плачу тебе за время, проведённое со мной» «Если ты хочешь обсудить вопрос оплаты секса, то без проблем, назови сумму» Несмотря на то, что Тэхён явно до самого конца не понимал и не осознавал, что именно он делает сейчас не так, да и вообще того, что он, Ким Тэхён, делает что-то плохое, неправильное и болезненное, Чонгук никак, ни единым усилием воли не мог уменьшить интенсивность своей бурной, острой и почти панической реакции на эти проклятые деньги, и потому он, сильно, почти яростно настукивая по этой виртуальной, глючащей клавиатуре, набрал:

«Нет»

«Я не шлюха, чтобы ты платил мне за секс. Я согласился приходить для сопровождения тебя, но по первому же зову бежать к тебе в постель я не буду. Так что если у нас ещё и будет секс, то это будет только от моего желания»

«Как скажешь, сладкий. Ничего против не имею» И вроде бы Чонгук получил то, что хотел, услышал ту самую позицию, которая его, как бы, устраивала, но он, несмотря ни на что, не мог, никакими силами не мог отделаться от этого гадкого, липкого и мерзкого чувства глубоко внутри себя, которое вынуждало его кровь течь быстрее, его виски сжиматься, а его мысли отбивать в этих стучащих, пульсирующих висках этот одинокий, монотонный и безжалостный ритм: «Шлюха».