Генезис. Том 1.

31 мая 1985 года. Вторник. 4 часа 30 минут дня. Особняк «Генезис». Второй этаж. Они снова вошли внутрь. Дверь за ними закрылась сама — не хлопнула, а медленно, будто кто-то с той стороны придерживал её, чтобы не шуметь. Артур обернулся, толкнул плечом — дверь не поддалась. Дерево было холодным, влажным, как после дождя, хотя дождя внутри быть не могло. — Заперто, — сказал он, и голос его прозвучал спокойнее, чем он чувствовал себя. В груди колотилось, но он держал лицо. — Он нас запер, — прошептала Дженни. Она стояла в середине группы, сжавшись, плечи подняты к ушам. — Или мы сами заперлись, — сказал Джек. — Может, это мы вошли и закрыли. А он просто смотрит. — Прекрати, — оборвала его Эмма. — Прекрати говорить за него. Она была права, и Джек замолчал. Но не от обиды — от того, что знал: она тоже боится, просто не хочет в этом признаваться. Они стояли в прихожей. Свет с улицы пробивался сквозь пыльные окна, но его было мало — стены особняка съедали солнечные лучи, превращая их в серые сумерки, как перед грозой, которая никак не разразится. Пахло сыростью, трухой и тем сладковатым запахом, который въелся в ноздри за последний час. — Мы не выйдем, пока не найдём то, что он прячет, — сказал Артур. — Он хочет, чтобы мы искали. Значит, там что-то есть. — Или там ничего нет, — сказал Макс. Он поправил рогатку в кармане, пальцы скользнули по резинке. — А он хочет, чтобы мы потратили время. — Тогда мы найдём это «ничего» и уйдём, — сказал Артур. Он первым направился к лестнице. Ступени скрипели под ногами — каждая нота была разной: низкое басовое пение на третьей, пронзительный писк на седьмой, глухой стон на девятой. Лиза шла последней, то и дело оглядываясь на дверь, которая осталась внизу. Ей казалось, что кто-то идёт за ними. Она оборачивалась — никого. Только пустой коридор и пляшущие тени от фонариков. — Не оборачивайся, — сказал Артур, не глядя на сестру. — Он хочет, чтобы ты смотрела назад. Тогда не видишь, что впереди. Лиза кивнула и уставилась на затылок брата. На втором этаже коридор был длиннее, чем запомнилось. Четыре двери — по две с каждой стороны, все закрытые, все с медными ручками, покрытыми патиной. Артур толкнул первую. Она открылась без сопротивления. Спальня: кровать с балдахином, истлевшим от времени, на тумбочке — огарок свечи, оплывший, чёрный. На стенах — следы от рамок, которые кто-то снял давно. Пахло пылью и лавандой — или тем, что когда-то было лавандой. — Ничего, — сказала Эмма, быстро оглядев комнату. — Идём дальше. Вторая комната — детская. Кукольный домик в углу с выбитыми окнами, плюшевый кролик с оторванным ухом, валяющийся на полу. На стенах — обои в цветочек, которые отслоились и висели лохмотьями. Кто-то жил здесь когда-то давно, и этот кто-то был ребёнком. Лиза задержалась у кукольного домика, заглянула внутрь. В одной из комнат, за крошечным столиком, сидела кукла с отбитым лицом. Рядом с ней — старый цирковой билет. Лиза взяла его, сунула в карман. — Здесь был кто-то, — сказала она. — Ребёнок. Он играл здесь. Прятал вещи. — От кого? — спросил Макс. — От себя, — сказал Джек, и никто не понял, что он имел в виду. Третья комната оказалась гардеробной. Пустые вешалки, открытый сундук, на дне которого валялись перчатки — женские, кружевные, пожелтевшие. Эмма перевернула их ногой, и из перчатки выпала запонка — серебряная, с инициалом «Б». — Брукс, — сказала она, бросая запонку Дженни. — Твоё семейство. Дженни взяла запонку, сжала в кулаке. Металл был холодным, но быстро нагрелся от её ладони. Четвёртая дверь была заперта. — Здесь, — сказал Артур, дёргая ручку. Ручка повернулась, но дверь не открылась — что-то держало её с другой стороны. Не замок — что-то тяжёлое, упёртое в дерево. Джек подошёл ближе, приложил ухо к холодной поверхности. Закрыл глаза, прислушался. — Там кто-то есть, — сказал он. — Я слышу дыхание. — Живое или… — начала Лиза. — Не знаю, — перебил Джек. — Но дыхание. Артур отошёл на шаг, размахнулся и ударил по двери ногой. Раз. Нога заныла — дверь даже не дрогнула. Два. На этот раз что-то хрустнуло — либо косяк, либо его собственная пятка. Он замер на секунду, переждал боль, потом ударил в третий раз. Дверь поддалась — с громким треском распахнулась, ударившись о стену. Пыль взметнулась столбом, забилась в глаза, в нос. За дверью была маленькая комната. Одно окно, заколоченное досками изнутри, как будто кто-то не хотел видеть свет. В центре — письменный стол из красного дерева, потемневшего от времени. Чернильница с высохшими чернилами, перо с расщеплённым наконечником, стопка бумаги, пожелтевшей, с загнутыми краями. На верхнем листе — буквы. Крупные, чёрные, выведенные дрожащей рукой, с нажимом, продавленным до дыр в бумаге. Артур подошёл к столу, взял бумагу. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от напряжения. Он прочитал вслух, чтобы все слышали: — «Я знаю, что вы придёте. Я ждал вас. Меня зовут…» Дальше — ничего. Буквы стёрты. Не зачёркнуты — именно стёрты, будто кто-то водил пальцем по мокрым чернилам снова и снова, пока они не расплылись в грязное пятно, пока бумага не истончилась, почти не прорвалась. — Опять, — сказал Макс. Голос его был глухим, безнадёжным. — Опять имя стёрто. — Не стёрто, — сказал Джек. — Спрятано. Он взял бумагу из рук Артура, поднёс к заколоченному окну. Сквозь щели пробивался свет — серый, умирающий. Буквы не проступали. Только пятно. — Может, там не имя, — сказала Дженни. — Может, это ловушка. Как в подвале. — Может, — сказал Артур. — Но мы всё равно посмотрим. Он аккуратно сложил бумагу вчетверо и спрятал во внутренний карман куртки, туда же, где лежала красная нитка. Нитка была тёплой — теплее, чем следовало. — Пошли. Ищем дальше. Коридор на втором этаже сужался к концу, будто кто-то сдвигал стены. Солнце уже клонилось к закату, и свет из окон стал янтарным, густым, как мёд. Артур включил фонарик — жёлтый луч скользнул по стенам, выхватывая пыльные обои в полоску, старые фотографии в рамках (неразличимые лица, выцветшие краски), дверь в конце коридора, которую они не заметили с первого раза. — Там чердак, — сказал Макс, показывая на узкую лестницу, приставленную к стене. Ступени были деревянными, истёртыми, с круглыми пятнами от старой краски. — Полезли, — сказал Артур. Он полез первым. Ступени скрипели, грозили провалиться — под его весом одна прогнулась, и он едва удержался, вцепившись в перила. Перила были шаткими, гвозди торчали наружу, ржавые, острые. За ним — Лиза, её дыхание было частым и поверхностным. Потом Макс, Джек, Дженни. Эмма замыкала, то и дело поглядывая вниз, в пустоту коридора. На чердаке пахло мышами, старым деревом и металлом — чем-то въевшимся, железным, как кровь. В центре помещения стояла музыкальная шкатулка. Та самая, чью музыку они слышали снизу. Она не играла сейчас — просто стояла, открытая, с поднятой крышкой. Внутри механизм был пуст — валик без штифтов, пружина, сломавшаяся пополам. — Её кто-то завёл, — сказал Макс. — А потом остановил. — Или она сама остановилась, — сказал Джек. — Когда мы вошли. Артур подошёл к шкатулке, провёл пальцем по краю — дерево было тёплым, будто её только что держали в руках. Заглянул внутрь. На дне, в углублении, лежал маленький ключик. Старый, из тёмного металла, с круглой головкой и короткой бородкой. Артур взял его — ключ был холодным, неожиданно тяжёлым для своих размеров. — От чего он? — спросила Лиза. — Найдём, — сказал Артур, сунув ключ в карман к бумаге. В этот момент внизу, на первом этаже, что-то грохнуло. Звук был глухим, тяжёлым — как если бы упал мешок с песком. Или кто-то спрыгнул с лестницы на паркет. Все замерли. Даже дышать перестали. — Мы не одни, — сказал Джек. — Знаю, — так же тихо ответил Артур. — Нет, — Джек покачал головой, не отрывая взгляда от чердачной двери. — Я не про того. Я про… нас. Нас здесь больше, чем шестеро. Он медленно повернулся. Луч фонарика Макса скользнул за ним и выхватил из темноты фигуру. Маленькую, сгорбленную, в длинном пальто, которое волочилось по полу, собирая пыль. — Кто там? — крикнул Артур, направляя свой фонарик. Свет выхватил лицо. Старое, морщинистое, с белыми волосами, выбивающимися из-под платка, и тёмными глазами — слишком тёмными, без блеска. Женщина. Та самая, что жила в доме бабушки Дженни. Та, что дала им письмо. — Бабушка? — выдохнула Дженни. Старуха не ответила. Она смотрела на них — не на Дженни, не на Артура, а на Джека. В упор. Глаза её не моргали. — Ты видишь, — сказала она. Голос был тихим, но в тишине чердака прозвучал отчётливо, как треск льда. — Ты видишь то, что скрыто. Скажи, что ты видишь сейчас. Джек моргнул. Посмотрел на старуху. Потом — сквозь неё. — Я вижу стену, — сказал он. — Там никого нет. — Правильно, — сказала старуха, и её лицо… изменилось. Стало моложе, глаже. Белые волосы потемнели до русых, морщины разгладились, будто кто-то провёл утюгом по воску. — Потому что меня здесь нет. Это был уже не голос старухи. Это был голос Кроули. Тихий, вкрадчивый, с нотками смеха, который прятался под словами, как змея под камнем. Фигура в углу исчезла. Не растворилась — просто перестала быть, как выключенный свет. На её месте — пустота, только пыль кружилась в луче фонарика. — Он был здесь, — прошептал Макс. — Всё время был здесь. — Он всегда здесь, — сказал Джек. — Мы просто не смотрим туда, куда надо. Артур сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Пошли, — сказал он. — Обыскиваем чердак. Каждую доску, каждую щель. Он не просто так нам это показал. Не просто так. Они разошлись по чердаку — пять фигур, пять фонариков, пять пар рук, перебирающих старые вещи. Сундуки, коробки из-под обуви, свёртки старых газет, стопки книг с выпавшими страницами. Лиза работала быстро, почти механически, её пальцы перелистывали бумаги, глаза пробегали строчки, не задерживаясь. Макс залез в дальний угол, где под крышей лежал детский велосипед — трёхколёсный, с проржавевшей цепью. Она нашла альбом. Кожаный переплёт, потрескавшийся, с выцветшим тиснением. Лиза открыла его — внутри были чёрно-белые фотографии, наклеенные на картонные страницы, с подписями карандашом, почти стёршимися. Люди в старомодной одежде: женщины в платьях с турнюрами, мужчины в котелках, дети в матросских костюмах. Цирк: шатёр в полоску, животные в клетках — слоны с намордниками, тигры в ошейниках. И клоуны. — Смотрите, — позвала она. Голос у неё сорвался. Все подошли. На одной из фотографий — группа людей в клоунских костюмах. Штук семь-восемь, некоторые в масках, некоторые с накрашенными лицами. В центре — тот, чьё лицо размазано. Не стёрто краской — сами фотоэмульсия будто потекла, как воск от свечи. Словно кто-то пытался стереть его из реальности, но не только снимка — самой истории. — Рядом с ним… — сказала Дженни, вглядываясь. Она поднесла альбом ближе к лицу, почти коснулась носом бумаги. — Рядом с ним девушка. Молодая. Красивая. — И ребёнок, — добавил Макс. — Маленький. На руках у неё. — Семья, — сказал Артур. — У него была семья. В этот момент музыкальная шкатулка заиграла. Не сама по себе — ключ внутри повернулся, и механизм ожил. Валик сломанной пружины провернулся, задевая уцелевшие штифты. Мелодия была старой, печальной — не цирковой марш, не весёлая песенка. Колыбельная. Та, что поют детям, чтобы они уснули и не боялись темноты. — Заберите это, — сказал Джек. Его голос был чужим — безжизненным, как у автомата. — Заберите и уходите. — Почему? — спросила Эмма. — Потому что он сейчас придёт. Они не стали спорить. Артур схватил альбом — он был тяжёлым, почти выпал из рук. Лиза подхватила шкатулку — та дребезжала, продолжая играть, и мелодия срывалась, заикалась, повторяла одни и те же ноты. Макс подхватил старую газету, которая лежала рядом — «Чикаго Трибьюн» от 1924 года, с заголовком «Пропал артист цирка». Они бросились к лестнице. Спускались быстро, почти падая — ступени уходили из-под ног, Артур поскользнулся, но Джек подхватил его за локоть, удержал. На втором этаже, в конце длинного коридора, Артур остановился. — Стойте. Все замерли. Слышно было только их дыхание и где-то далеко — саундтрек их собственного ужаса, монотонный стук сердца в ушах. В коридоре, в конце, стоял человек. Высокий, в длинном пальто, с воротником, поднятым до ушей. Лица не разглядеть — темнота съедала черты, оставляя только силуэт, как вырезанный из чёрной бумаги. — Не смотрите на него, — сказал Джек. — Просто идите. — Кто это? — спросила Дженни. Голос её дрожал — высоко, тонко, как у ребёнка. — Никто, — сказал Джек. — Пустота. То, что он оставляет, когда хочет напугать. Они прошли мимо, стараясь не смотреть. Макс уставился в стену, Эмма смотрела в пол, Дженни закрыла глаза, идя на ощупь. Мужчина не двигался. Только когда они поравнялись с ним — все шестеро в узком коридоре, плечом к плечу, — он повернул голову. Медленно. С хрустом, как кукла, у которой давно не смазывали шею. Артур краем глаза увидел лицо. Своё собственное. Та же бледная кожа, те же зелёные глаза, тот же испуг. Но лицо было старее — на десять лет, на двадцать, на время, которого он ещё не прожил. В глазах — пустота. Не страх, не боль — просто ничего. — Бежим, — выдохнул Артур. Он побежал. Все за ним. Коридор кончился, лестница — ступени они перепрыгивали через две, через три. Внизу, в прихожей, дверь была открыта — распахнута настежь, будто кто-то отпер её специально. Не приоткрыта — распахнута, так, что створки с грохотом бились о стены, хотя ветра не было. Они вылетели на крыльцо, спрыгнули со ступенек, не оглядываясь. Пересекли двор — трава была мокрой, скользкой, кеды скользили, — выскочили на улицу. Только за углом, прислонившись к стене закусочной «У Джо», они остановились. Дышали тяжело, как загнанные лошади. Лиза плакала — тихо, без звука, слёзы просто текли по щекам, смешиваясь с потом и пылью. Дженни обнимала её, сама бледная как мел, губы синие, как будто она не дышала всю дорогу. Макс стоял на коленях, уткнувшись лицом в руки, плечи его вздрагивали. Эмма курила — сигарета дрожала в пальцах, пепел падал на асфальт, и она не стряхивала его. — Что это было? — спросил наконец Артур. Голос его сел, прозвучал чужим, хриплым. — Он, — сказал Джек. — Просто он. — Но лицо… — Артур не договорил. Он смотрел на свои руки — они дрожали. — Я знаю, — сказал Джек. — Я видел. — Что вы видели? — спросила Дженни. Она подняла голову, глаза красные, но сухие. Артур и Джек переглянулись. — Себя, — сказал Артур. — Я видел себя. Старее. Но это был я. — А я, — сказал Джек. — Я видел вас всех. Стоящих в коридоре. И смотрящих на меня. Вы молчали. У вас не было лиц. Совсем. Эмма выдохнула дым — длинно, с хрипом, как будто выпускала остатки лёгких. — Нам нужно уходить. Сейчас. Пока он не пошёл за нами. — Он не пойдёт, — сказал Джек. — Он остался там. В доме. — Откуда ты знаешь? — спросил Макс. Он поднялся, колени его были мокрыми и грязными. — Потому что он показал нам то, что хотел, — сказал Джек. — Фотографии. Семью. Шкатулку. Он хочет, чтобы мы знали. Но не всё сразу. По кусочкам. — Как игрушка, — сказала Лиза, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Он играет с нами. — Да, — сказал Артур. — Но мы тоже играем. И пока мы не сдались, у нас есть шанс. — На что? — спросила Дженни. — На победу? Ты видел его? Видел, что он может? — Я видел, — сказал Артур. — И я видел другое. Он не всесильный. Он не вышел за нами. Он остался в доме. Потому что не может или не хочет. А если не хочет — значит, есть причина. — И какая? — спросила Эмма. — Не знаю, — признался Артур. — Но мы узнаем. Он посмотрел на свои карманные часы — отец подарил их на прошлое Рождество, с гравировкой на крышке «Артуру, будь смелым». Половина шестого. — Завтра. Встречаемся в гараже. В восемь утра. Приносим всё, что нашли. И думаем. — А сегодня? — спросил Макс. — Сегодня, — сказал Артур, глядя на вечернее небо, серое, тяжёлое, без единой звезды, — мы идём домой. Спим. И не смотрим в окна. Разошлись молча. Каждый думал о своём. Артур и Лиза пошли к себе — через парк, мимо старых дубов. Макс — к себе, хотя и хотел остаться у Волкеров, но не попросился. Джек — в сторону дома, но не напрямую, а в обход особняка, длинной дорогой, через лесополосу. Дженни и Эмма пошли вместе — Эмма обещала остаться у Дженни на ночь, достать из шкафа старый матрас и спать на полу, чтобы не оставлять подругу одну. По дороге домой Лиза молчала. Артур тоже. Только когда они подошли к калитке, у которой всё ещё стоял забытый кем-то велосипед с проколотой шиной, она спросила: — Ты правда думаешь, что у нас есть шанс? — Думаю, — сказал Артур. — Иначе зачем он так старается нас запугать? Они зашли в дом. Мать накрывала на стол — яичница с помидорами, чай, вчерашний пирог. Пахло домом, едой, безопасностью. — Вы где пропадали? — спросила София, не оборачиваясь. — Я звонила мистеру Кроссу, он сказал, что вы ушли ещё в три. — Гуляли, мам, — сказал Артур. — Просто гуляли. — В дождь? Артур только сейчас заметил, что на улице идёт дождь. Мелкий, противный, но настойчивый, стучит по подоконнику. На одежде — капли. На лице — тоже. Или это не дождь. Он поднялся к себе, закрыл дверь. В комнате пахло пылью и старыми книгами. Достал из кармана бумагу — ту самую, со стола в запертой комнате. Поднёс к настольной лампе. Свет был жёлтым, горячим, бумага под ним засветилась изнутри. «Я знаю, что вы придёте. Я ждал вас. Меня зовут…» Он смотрел на стёртые буквы и думал: кто написал это? Кроули? Или тот, кто хотел помочь? Мальчик из подвала, который исчез навсегда? Бабушка Дженни, которая знает больше, чем говорит? Или он сам — из будущего, которого не хочет? Из прошлого, которого не помнит? Он положил бумагу на стол, придавив кружкой, чтобы не улетела, лёг на кровать. Не раздеваясь. Кеды сбросил на пол, они упали с глухим стуком. Закрыл глаза. Под веками — танцующие тени. За окном шумел дождь — всё сильнее, всё настойчивее. Где-то в городе, в старом особняке, снова заиграла музыкальная шкатулка — та же колыбельная, та же печальная карусель. И кто-то смотрел в окно на уходящий день и улыбался. Улыбка была красной.