Gloomy Sky

Мистер Кастиэль проснулся от звука капли, падающей с потолочной балки в медную чашу у кровати. Его комната, окутанная серым полумраком, напоминала гробницу: стены, пропитанные сыростью, шептали о годах забвения, а единственное окно, затянутое паутиной дождя, пропускало свет, похожий на размытую акварель. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию дома: скрипу половиц, далёкому стону ветра в трубах, и думал о том, что сегодняшний день станет первым шагом в сражении, где оружием станут книги, а доспехами — терпение. Он встал, его движения были точны, как у часовщика. Сюртук, аккуратно повешенный на спинку стула, пах камфорой, миссис Монтгомери, вероятно, проветривала его у печи. Мистер Кастиэль оделся медленно, ощущая каждую пуговицу, каждую складку ткани. Его разум уже строил планы: начать с латыни, чтобы приучить Дина к дисциплине, затем перейти к истории, возможно, через рассказы о рыцарях, чтобы заинтересовать. Сначала структура, потом свобода, — думал он, поправляя воротник. Но в глубине души он сомневался. Его предшественники, судя по шепотам слуг, бежали через неделю. Почему? Чем был Дин Винчестер: испорченным ребёнком или кем-то более опасным? Столовая встретила его запахом жареного бекона и горького кофе. Длинный дубовый стол, за которым могли бы сидеть двадцать человек, пустовал, если не считать двух фигур: мистера Сингера, читающего газету с видом римского сенатора, и Дина, развалившегося на стуле с ножом в руке, которым он вырезал что-то на скатерти. — А, мистер Новак, — пробурчал мистер Сингер, не отрываясь от чтения. — Ваш ученик. Попробуйте не умереть от скуки. Дин поднял глаза. Его зелёные зрачки, обрамлённые ресницами цвета пшеницы, блестели насмешкой. Он не встал, не кивнул, только ухмыльнулся, обнажив зубы, острые как у лисы, и лениво провёл ладонью по взлохмаченным волосам. — Вы опоздали, — сказал он, не скрывая иронии, и с грохотом опустил нож на стол. — Я уже позавтракал. И выпил кофе. И подумал, что вы, должно быть, заблудились в своих собственных мыслях. Мистер Кастиэль сел напротив, не обращая внимания на тон. Его удивило, что Дин не мальчик, а почти юноша: высокий, с широкими плечами, в рубашке, расстёгнутой на груди, где виднелась цепь с медальоном. Он старше, чем я думал. Старше, чтобы сопротивляться, но слишком юный, чтобы понимать последствия, — подумал мистер Кастиэль. — Я не опаздываю, мистер Винчестер, — мистер Кастиэль аккуратно разложил салфетку на коленях, его движения были размеренны, как у человека, привыкшего к порядку. — Я прихожу тогда, когда считаю нужным. Дин фыркнул и наклонился вперёд, упираясь локтями в стол. Его пальцы нервно барабанили по рукояти ножа. — О, простите. Вы, наверное, привыкли к детям, которые писают в штаны от страха перед вашим… взглядом. — Вы не ребёнок, — спокойно ответил мистер Кастиэль, медленно поднимая глаза. Его взгляд, холодный и пронзительный, встретился с насмешливым взором Дина. — Но и не взрослый. Вы — пустая страница. И я здесь, чтобы написать на ней что-то, кроме брани. Дин побледнел, его пальцы сжали нож так, что костяшки побелели. Он резко встал, опрокинув стул, который с грохотом повалился на пол. Его лицо исказилось от ярости, но в глубине глаз мелькнуло что-то другое, боль, словно слова мистера Кастиэля задели не только гордость, но и старую рану. — Вы ничего не знаете обо мне! — крикнул он, и эхо прокатилось по залу, как выстрел. Его голос дрогнул, и он сжал кулаки, словно пытаясь удержать бурю внутри. — Тогда расскажите, — тихо сказал мистер Кастиэль, не отводя взгляда. Его пальцы непроизвольно сжались на краю стола, но внешне он оставался спокоен. — Но не ножом, а словами. На мгновение повисла тишина. Дин дрожал, его грудь вздымалась, как у зверя в клетке. Затем он бросил нож на стол, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Миссис Монтгомери, появившаяся с подносом, вздохнула, глядя на следы разгрома. — Вы его разозлили, — сказала она, ставя перед мистером Кастиэлем тарелку с яйцами. Её руки, покрытые шрамами, дрожали. — Он теперь будет мстить. — Пусть мстит, — ответил мистер Кастиэль, глядя в окно, где сад, окутанный туманом, казался живым. Его пальцы машинально касались серебряной ложки, оставляя на ней едва заметные царапины. — Месть — это признание слабости. — А если он сломает вас? — она нервно теребила край фартука, её глаза блестели от слёз. — Тогда я стану первым гувернёром, которого похоронят в саду. Она усмехнулась, но в её смехе не было веселья.

***

В последующие дни Дин пытался сломить мистера Кастиэля: подкладывал гусениц в чернильницу, мистер Кастиэль невозмутимо вылавливал их пером; разорвал страницы «Энеиды», гувернёр молча склеил их воском со свечи, даже поджёг шторы в классной комнате, мистер Новак потушил огонь ковром и продолжил урок, будто ничего не произошло. Мистер Кастиэль оставался невозмутим. Он не наказывал, не кричал, только смотрел, и в этом взгляде Дин читал то, чего не мог вынести: жалость. Не к себе, к нему. Однажды вечером, когда мистер Кастиэль проверял сочинение Дина «Почему рыцари — глупцы», юноша внезапно спросил, нервно крутя медальон на цепи: — Почему вы не боитесь меня? — Потому что вы боитесь себя, — ответил мистер Кастиэль, не поднимая глаз. Его перо скользило по бумаге, оставляя аккуратные пометки. — Вы говорите, как поп в церкви, — Дин встал и подошёл к окну, спиной к гувернёру. Его пальцы барабанили по стеклу, оставляя мокрые следы. — А вы — как мальчик, который кричит в пустой церкви, чтобы услышать свой голос. Дин замолчал. Впервые за всё время их знакомства. И в этой тишине мистер Кастиэль почувствовал, как трещина в стене между ними стала чуть шире. Дин ненавидел мистера Кастиэля. Ненавидел его спокойствие, его ум, его способность видеть насквозь. Но больше всего он ненавидел себя за то, что иногда, лёжа ночью в постели, ловил себя на мысли, что хочет, чтобы этот человек остался. Чтобы понял. Чтобы… остался. Он не понимал, что с ним происходит. Его мир, где всё было просто: гнев, бунт, одиночество, вдруг стал сложным, как узор на старинном ковре. И это пугало. К концу недели мистер Кастиэль понял две вещи: Дин Винчестер — не ученик, а вызов. И что этот вызов он примет, даже если проиграет. А Дин, стоя у окна своей комнаты и наблюдая, как мистер Кастиэль гуляет по саду, впервые задумался, что значит: не быть одиноким. Его пальцы сжали подоконник, оставляя влажные отпечатки, а ветер трепал волосы, словно пытаясь вырвать из головы мучительные мысли.