Gloomy Sky

Холод пришёл с первым утром после отъезда. Мистер Кастиэль стоял у окна своей комнаты, наблюдая, как экипаж с мистером Сингером и Дином скрывается за поворотом дороги, оставляя за собой клубы пыли и следы колёс на мокрой земле. Он не знал, зачем пришёл провожать. Он не был нужен. Но он стоял, как будто прощание с ними было частью ритуала, который он должен был завершить, прежде чем дом снова поглотит его. Он вернулся в комнату, закрыл окно, ощущая, как по коже пробегает дрожь. Он не обратил на это внимания. Только усталость. Только холод. К вечеру он уже не мог встать с кровати. На следующее утро миссис Монтгомери постучала в его дверь с подносом: чашка горячего бульона, свежий хлеб, травяной чай. Не получив ответа, она вошла. Мистер Кастиэль лежал на спине, его лицо было пепельно-серым, губы синеватыми. Он дышал тяжело, с хрипом. Его тело пылало. Она приложила ладонь к его лбу — огонь. — Господи… — выдохнула она, ставя поднос на стол. — Что же вы с собой сделали? Она сбегала за ведром, водой, тряпками, спиртом. Всё, что могло сбить жар. Дин и мистер Сингер уехали на неделю в гости к миссис Джоди Миллс, старой подруге мистера Сингера. Никто не мог прийти на помощь. Она была одна.

***

Дни сливались в одно бесконечное бдение. Миссис Монтгомери не спала. Она меняла мокрые полотенца на лбу, поила его чаем, вливала бульон между сомкнутыми губами. Он не приходил в сознание. Только метался в бреду, бормотал что-то на латыни, то и дело выкрикивал имя: «Габриэль!». Иногда он просыпался с криком, садился на кровати, сжимая простыню, как будто боролся с невидимым врагом. Потом падал обратно, утопая в жару. Однажды ночью, когда температура взлетела до опасных высот, она решила протереть его тело спиртом. Он лежал на животе, рубашка была расстёгнута. Она сняла её, чтобы лучше охладить кожу. И замерла. Его спина была покрыта шрамами. Не просто следами времени или случайных царапин. Это были полосы: длинные, глубокие, перекрещивающиеся, как старинная карта пыток. Некоторые белые, давно зажившие. Другие розоватые, будто раны не уходили до конца. Они тянулись от плеч до поясницы, как будто кто-то с каждым ударом кнута пытался выжечь из него что-то: душу, память, любовь. Миссис Монтгомери отшатнулась. Рука, державшая тряпку, дрожала. Она прикрыла рот, чтобы не закричать. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Она вспомнила своё обещание: не вмешиваться, не лезть в чужие тайны. Но это… это было не тайной. Это было свидетельством. — Кто же вас так?.. — прошептала она, не отводя глаз. Она хотела отойти. Закрыть рубашку. Уйти. Но не смогла. Взяла тряпку, смочила в спирте и, дрожа, начала протирать его кожу. Каждое движение давалось с усилием. Каждый шрам вызывал у неё прилив боли, как будто это она лежала под кнутом. Она действовала с невероятной осторожностью. Сначала смачивала тряпку в прохладной воде, выжимала её над ведром, потом аккуратно прикладывала к шее, к плечам, к затылку, к тем участкам тела, где жар был сильнее всего. Каждое прикосновение было мягким, почти материнским. Она старалась не касаться шрамов напрямую, но спирт всё равно касался их, и она видела, как тело мистера Кастиэля слегка напрягается, даже в бреду. — Простите… — шептала она, протирая его лопатки. — Простите, что вижу это. Она меняла тряпки каждые полчаса. Иногда, когда он начинал бредить, она садилась рядом, брала его руку, гладила по тыльной стороне, как делала с детьми, когда те болели в детстве. — Тише, тише, — говорила она, хотя он не слышал. — Я здесь. Вы не одни. Однажды ночью он вдруг сел, задыхаясь, с криком: «Не надо! Пожалуйста, не надо!». Она бросилась к нему, обхватила его за плечи, прижала к себе, как ребёнка. — Я здесь, — повторяла она. — Я здесь. Вас никто не тронет. Никто больше не тронет. Он не сопротивлялся. Только дрожал, как в лихорадке, потом обмяк и снова упал на подушку, но теперь его рука сжимала край простыни, как будто цеплялась за реальность. Она не отпускала его. Сидела рядом, пока он не успокоился. Потом снова смочила тряпку, снова начала протирать его спину, стараясь не смотреть на шрамы, но не в силах отвести глаз. Они были повсюду. Каждый как крик, застывший в коже. Она принесла с кухни травяной отвар, мать научила её смеси из мяты, зверобоя и корня валерианы. Разбавила водой, капнула в рот по ложке. Он глотал машинально, как младенец. Она обтирала его шею, руки, лицо, шептала молитвы, которые не произносила много лет. — Господи, сохрани его, — просила она. — Он не заслужил этого. Никто не заслужил. Каждый раз, когда она смотрела на его спину, её сердце сжималось. Она думала о своём втором муже, о его тишине, о его глазах, о том, как он однажды исчез в сарае. Она не знала, что с ним было. Но теперь понимала. Понимала, почему он молчал. Почему не мог кричать. И она клялась себе: этот человек не умрёт в этом доме. Не под моей крышей. Не пока я жива. Через шесть дней жар начал спадать. Тело мистера Кастиэля больше не пылало. Он дышал ровно. Он спал настоящим, глубоким сном. Миссис Монтгомери сидела у его кровати, держала его руку, как мать держит руку больного ребёнка. Она плакала. Не громко. Молча. Слёзы падали на одеяло, оставляя тёмные пятна. — Вы живы, — прошептала она. — Вы живы. И я не позволю этому дому убить вас. К счастью, никто в Хартфорд-Холле не заразился. Ни она, ни слуги. Только он. Только тот, кто шёл восемь миль под дождём, чья плоть уже была изранена, чья душа измотана. На седьмой день Дин и мистер Сингер вернулись. Экипаж остановился у ворот. Дин выпрыгнул первым, не дожидаясь, пока слуга откроет дверь. Он огляделся, как будто дом изменился за неделю. Всё было так же: серые стены, мрачные окна, тишина. Но что-то чувствовалось иначе. — Как мистер Новак? — спросил он, снимая пальто. — Болел, — коротко ответила миссис Монтгомери, появляясь в холле. — Сильно. Но теперь поправляется. — Что с ним? — Дин нахмурился. — Лихорадка. Повезло, что обошлось без осложнений. Он ещё слаб. Вам нельзя к нему заходить. — Почему? — Потому что сэр сказал, что вы можете заразиться. Или помешать выздоровлению. Дин не стал спорить. Но он не послушался. Поздним вечером, когда весь дом погрузился в сон, Дин пробрался в комнату мистера Кастиэля. Дверь была приоткрыта. Он вошёл бесшумно, как тень. Мистер Кастиэль спал. Он лежал на спине, бледный, но уже не горел. Дыхание было ровным. Дин подошёл, сел на стул у кровати, смотрел на него. На его скулы, на тёмные тени под глазами, на тонкие губы, которые впервые за всё время казались мягкими. — Я вернулся, — прошептал он. — Мы были у миссис Джоди Миллс. Это… не то, что я думал. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Там было много людей. Много девчонок. В пышных платьях, с прическами, как у королев. Они смеялись. Танцевали. Я… даже танцевал с одной. Её звали Эмили. Она была… красивая. Но взгляд у неё был пустой. Как у куклы. Глупый. А мне… мне больше нравятся глаза, которые смотрят, а не просто блестят. Он замолчал. Потом тихо добавил: — Мне больше нравятся голубые глаза. Может, холодные. Но такие… словно греют изнутри. Он посмотрел на мистера Кастиэля. Тот не шевелился. Дышал ровно. Казалось, он спит. — Я не понимаю, — продолжил Дин. — Почему мне так странно? Почему, когда тебя нет, мне холодно? Почему, когда ты рядом, я не могу дышать? Почему я боюсь, что ты уйдёшь? Он замолчал. Потом прошептал: — Я думаю… я думаю, что ты мне нравишься. Но не знаю, как это проверить. И не понимаю… как такое может быть. Ведь ты — мужчина. А я… я никогда не думал, что… что может быть так. Он встал, подошёл к окну. За стеклом сад был окутан лунным светом. Розы, которые мистер Кастиэль посадил, уже пустили первые побеги. — Я не хочу, чтобы ты ушёл, — сказал он. — Даже если это неправильно. Даже если весь мир скажет, что я сошёл с ума. Я не хочу терять тебя. Он повернулся, сделал шаг к двери. Потом остановился. — Поправляйся, — прошептал он. — Пожалуйста. И вышел. Мистер Кастиэль не шевелился. Но он не спал. Он слышал каждое слово. Каждый вздох. Каждую паузу. Он чувствовал, как Дин смотрел на него. Как сел рядом. Как говорил, будто вырывал слова из самого сердца. И в голове у него бушевала буря. Он знает. Он чувствует. Он… тоже. Он закрыл глаза, сжав пальцы в кулак. Боль в груди была острой, как шипы розы, которую он когда-то сорвал, не зная, что она уколет. Он хотел встать. Позвать. Признаться. Обнять. Но он не мог. Потому что он помнил шрамы на своей спине. Помнил голос отца: «Ты не человек. Ты — позор». И он боялся, что, если Дин узнает правду, всю правду, о прошлом, о Габриэле, о том, что с ним сделали, он отвернётся. А это будет хуже смерти. Он лежал, слушая, как шаги Дина удаляются по коридору. И впервые за долгое время он не молился о силе. Он молился о том, чтобы быть достойным.