God’s silence

— ♡ —

Время уже за полночь. Еся всё чаще берёт в руки холодный корпус телефона. Большой палец сам нащупывает кнопку, чтобы разблокировать и проверить, не пришли ли новые сообщения. Она выходила во двор покурить уже трижды, и теперь волосы, кожа и даже шершавая ткань свитера пропахли дымом и приторной сладостью вишни. Химозный запах, который, кажется, никогда из неё больше не выветрится. Кошка, проходя мимо, щурится и недовольно чихает, раздражённая этим смрадом. «Уведомлений нет», — сообщает слепящая строка сверху. Девушка снова блокирует экран, оставаясь в кромешной темноте холодной прихожей. В квартире пусто с тех пор, как её нет. Не то, чтобы она вообще когда-либо здесь была. Просто… так казалось. Есения очередной раз закрывает глаза, утопая в яде сладостных, как та самая вишня, воспоминаний, которые кажется, вскоре её и погубят, если она не решится сходить на терапию. Тело, ватное и бессильное, медленно сползает по стене, и в голове звучит звук уведомлений из прошлого. Эл: «Привет-привет» Приходит сообщение, и девочка сию секунду стремительно открывает чат, набирая сообщение той, что заменяет ей воздух. «Когда появилась эта зависимость?» (она даже не считает это зависимостью, напротив — свободой). Отследить не получалось, да она и не планировала. Просто жила, впервые за свои 14 лет, захлёбываясь в другом человеке, как в волнах штурмующего океана. Еся: «Опять не спишь?» Отправляет ответ, переживая, что собеседница на другом конце провода снова вспылит из-за глупой, детской заботы, которая кажется Есе лицемерной. Ведь она соскучилась, и целые сутки мечтала лишь об этом чёртовом сообщении. Эл: «Ну почему ты малышка, так смело веришь мелочам?» Нелепая улыбка уже скользит по девичьему лицу, и она даже не пытается её стереть, ещё не понимая всей трагедии этого всепоглощающего пьянящего ощущения, которое ей дарят сообщения одного единственного человека. «Что с ней сегодня, чёрт возьми? Она что пьяна?» — мелькает в детской головке, пока она со скрипом соображает, что ответить. Такие сообщения приходят редко, настолько, что Еся дважды моргает, прежде чем ещё раз прочесть эти строки. Эл – человек-настроение. И сейчас, кажется, лучше его не портить глупыми расспросами. Еся: «Как прошёл день?» Буднично и просто. А что остается? Да, это не то, чего желает влюблённый по уши мозг Есении. Но разве она может иначе? Очередной грубый отказ её убьёт. Пусть будет хотя бы то, что есть сейчас. От своего «бога» она готова принять даже смерть, если это будет от её руки. Эл: «Давай поговорим о чём-то другом» «Ну конечно, на что я вообще рассчитывала. На подробный рассказ о личной жизни? Как бы ни так» Руки девчонки безвольно опускаются, и она задумывается над новой темой более серьёзно, желая казаться сильно старше своего реального возраста. Но в голову не приходит ни одной путной мысли, поэтому она просто перекладывает ответственность. Еся: «Конечно. О чём?» Ответ, будто уже был заготовлен: Эл: «О тебе, например. Расскажи, как дела с мамой? Помирились?» С трудом выныривая из воспоминаний, Есения пытается вдохнуть полной грудью. Воздух со свистом входит в лёгкие, но не приносит облегчения. Словно маленькая прихожая превратилась в разряженное пространство горного хребта. В груди, под самыми рёбрами, что-то премерзко скребётся и ноет. Она смотрит на кошку и понимает — «нет, не она». А кто? На этот вопрос вряд-ли найдется ответ. В конце концов, разувшись и пройдя на кухню в верхней одежде, девушка наливает кофе. Глотает его большими, обжигающими глотками, но язык и горло словно онемели, не ощущая ни температуры, ни вкуса — только горьковатую терпкость. «Когда это стало возможным?» На часах 01:20. Понимание, что завтрашнее (уже сегодняшнее) утро сожрёт её целиком, накрывает головной болью, сдавливая виски. Разум плохо соображает, веки слипаются, но она всё равно открывает заметки. Пальцы с трудом попадают по клавишам, наспех накидывая черновик нескладного стиха: «Я целую твои раны, Из которых течёт яд. А ты смотришь на меня, Будто я тобой проклят» Жмёт «сохранить» и откидывает телефон куда-то в сторону кухонного дивана. «Однако, самый страшный яд — не в твоих ранах. Он в том, что я уже не могу вспомнить твой голос. Я помню, что он был, помню, как он действовал на меня, но самого звука нет. Память убила даже это. Осталась только боль, фантомная, но съедающая всё» Несколько лет назад она могла бы отправить это «творение» своей Эл. Своему божеству, которому всецело поклоняется всю сознательную жизнь. Что было «до»? Не помнит. Да и разве важно? А что «после»? Бессмысленность и боль. Прошло почти десять лет. Десять лет, которые стёрли все слова, будто они были написаны мелом на доске. Осталось только прикосновение мела к пальцам — чувство, которое уже не разобрать по буквам. Эл: «Хорошо получилось. Я тоже иногда пишу стихи» «И смешно и плакать хочется о того, что в тот момент радость была даже от такой похвалы. Типичный пёс на привязи» Очнувшись на кухонном полу, она нащупывает в кармане куртки смятую пачку сигарет. Пальцы дрожат, с трудом удерживая тонкую бумажную гильзу. Она прикуривает, прямо в квартире, и делает первую, глубокую, едкую затяжку. Плевать. Кошка, которая только что тыкалась холодным носом в её ладонь, уже ретировалась, фыркая от едкого табачного запаха. Ей эти страдания явно не по душе. Наверное, думает о том, как это всё глупо и бессмысленно. «Оставайся собой, Есь» — звучат строчки из последнего письма где-то на подкорке сознания. Девушка нервно смеется, и выдох превращается в надсадный, влажный кашель, который рвётся из груди и заставляет её согнуться пополам. «Осталась, Эл. Только вот ты не говорила, что это будет так больно» Зима уже скребётся в окно, царапаясь утренним морозцем и покрывая инеем ещё зелёную траву. А уже взрослая Еся всё ещё вспоминает ту зиму, когда она грела руки о старенький смартфон и любовалась одной-единственной присланной фотографией своей Эл. «И где она теперь?» Дышали мы в унисон, Но вот теперь я не дышу. А весь тебе я воздух смело отдаю. Сигарета тлеет на кафельном полу, оставляя серый след. А она всё ещё не может собрать в кулак дрожащие мышцы, чтобы встать и покормить кошку. Всё тело кажется чужим, не подъёмным грузом. Говорят, лебеди умирают от тоски, когда лишаются своей единственной любви. — Чем я хуже каких-то птиц, Эл? С лица медленно отливает кровь, оставляя лишь лёгкую дурноту и звон в ушах. Слова улетели в пустоту квартиры. Никто не ответит. — Знаешь, я думаю, что после смерти люди попадают к тем богам, в которых они верили при жизни. И если так, — горло сжимает спазм, — то я, наконец-то, смогу быть рядом с тобой, Эл… В мгновение спазм отпустил. Тяжесть в теле растворилась, сменилась странной, невесомой пустотой. Звон в ушах стих, уступив место абсолютной тишине. Последнее, что она ощутила, — будто кто-то бережно вынул из её руки ту самую, давно остывшую сигарету. В квартире повисла тишина, в которой никто уже не ждёт ответа.

— ♡ —

На другом конце планеты, там, где ночь только начинается, женщина откладывает в сторону телефон, едва успев стереть набранное: «Прости». «Позвони ей, — шепчет тишина. — Скажи хоть что-нибудь» Но её пальцы сжимаются в кулаки. Лучше пусть ненавидит за молчание, чем за слабость. Лучше пусть считает чудовищем, чем поймёт, как она напугана этой всепоглощающей любовью, которую не в силах нести. Она подходит к окну, глотает ком в горле и даёт себе всю ту же клятву, что и каждую ночь: «Я знаю твой телефон, но никогда не позвоню» К некоторым ошибкам не возвращаются.